Пролог

      Течение жизни — абсолютно садистская штука. Вот ты существуешь, и мир крутится в своем безжалостном водовороте взлетов и падений. Одним отказывают, но они, стиснув зубы, находят в себе силы записаться на следующее собеседование. Других предают, и их сердце, разбитое на кусочки, собирает себя заново и учится биться с прежней силой. Кто-то теряет часть ноги в автомобильной аварии, но все равно уверенно идет дальше на одной. А кто-то безвозвратно теряет близкого, и улыбается, узнавая его черты в каждом глотке утреннего кофе, в каждом закате, окрашивающем небо в причудливые цвета. Все они с ожесточенной, почти вульгарной волей поднимаются, а затем падают, вновь и вновь. А ты просто стоишь в эпицентре этого водоворота и наблюдаешь из-под толщи воды. Не сломленный катастрофой и уже давно не спотыкающийся на пути. Но что происходит, когда он затягивает и тебя?       Вся прежняя жизнь вдруг перестает иметь смысл. Нелюбимые цветы, подаренные в очередной раз, выбор в пользу друзей, а не времени наедине, снова оставленная на кофейном столике грязная чашка в гостиной — все эти и другие незначительные вещи, все, что прежде казалось концом света, рассыпается в прах, обнажая жалкую правду былых тревог. И тогда, абсолютно парализованный, ты остаешься лицом к лицу перед самим Создателем. Ты больше не молишься о счастье, а выпрашиваешь право на самое, казалось бы, простое, но вместе с тем немыслимое чудо — право на еще один его вдох.       Несмотря на то, что холод белесой плитки на стенах сменился незатейливыми обоями в крошечный цветочек, — для поддержания мнимого уюта, — пальцы слегка подрагивали от озноба. Всего пару дней назад Гермиона могла лишь со стороны наблюдать за его почти безжизненным телом сквозь толщу стекла, а теперь она сможет по-настоящему быть рядом. Вновь зарыться пальцами в копну рыжих волос, коснуться россыпи веснушек на его предплечьях и ощутить близкий сердцу запах. От Рона всегда пахло матушкиными пирогами с патокой, апельсиновым пуншем или, может быть, горячим какао, любимой книгой в дождливый вечер у камина, ромашковым полем, чем-то ламповым и безмерно родным. Спокойствием и домом. Ее аналитический склад ума любезно не дал ей искоренить из головы понимание, что как только она перейдет порог его палаты, — настоящей палаты, а не той капсулы, покрытой слоем инея, в которой Рона держали последние полгода, — и столкнется с ним настоящим лицом к лицу, ее теплым ассоциациям суждено развеяться раз и навсегда.        Прием посетителей был дозволен лишь по вторникам и четвергам, с шести до восьми вечера. Жалкие, мучительные часы, когда родные могли прорваться сквозь сотни больничных запретов и взглянуть в глаза тем, кого, казалось, уже отгородили от них стеной.       Она приехала за полтора часа. Стояла в холодном коридоре, прислонившись к стене, опасаясь, что ноги подкосятся в самый неподходящий момент. Семья Уизли и Гарри пришли около получаса назад. Но, взглянув на Гермиону, на ее глаза, пустые и горящие одновременно, все разом поняли: сегодня она должна войти первой. С того дня, когда на задании Рона накрыло проклятием, она словно умерла вместе с ним. Не спала, не ела. Лишь металась между библиотеками, зарываясь в древние фолианты, выискивая зацепки, надежду, хотя бы крошечный шанс. Ее пальцы покрылись бумажными порезами, глаза уже ввалились от бессонницы, но она не останавливалась, не могла.       Целители сразу определили Рона в капсулу. При определенной температуре тела, граничащей на стыке жизни и смерти, распространение проклятия замедлялось, а в некоторых более удачливых случаях приостанавливалось вовсе. Им повезло, так произошло и с Роном. Убийственные нити остановились, слава Мерлину, не успев дойти до жизненно важных органов. Проклятье оказалось столь древним, что одна малейшая зацепка появилась лишь пару недель назад в одном из пергаментов, что датируется аж восьмым веком — и та, не дающая практически никаких гарантий. Слова, выведенные коричневыми чернилами, уже почти стерлись, но смысл угадывался. Не лечение, не спасение, а лишь слабая, зыбкая надежда. Никаких гарантий и обещаний, но это было хотя бы что-то. Они нашли способ поддерживать в нем жизнь, не прибегая к капсуле и тело Рона теперь лежало на обычной койке, а грудь едва заметно поднималась в такт зачарованному дыханию. Но сможет ли Рон выйти из столь длительной комы — зависело лишь от воли Всевышнего.        Пять тысяч триста девяносто пять,       Гермиона устало прикрыла веки. Пальцы сжимали и разжимали край платья, губы беззвучно шевелились, отсчитывая секунды. Всего пара мгновений и она наконец-то сможет увидеть его не сквозь толщу стекла.       Пять тысяч триста девяносто шесть,       Глубокий вдох.       Пять тысяч триста девяносто семь,       Медленный выдох, вместе с которым почти ушла тревога и притих назойливый гул из головы.       Пять тысяч триста девяносто восемь, Перед глазами заплясали белые пятна, когда она разлепила веки и оттолкнулась от стены. От его палаты ее отделяла лишь пара шагов.       Пять тысяч триста девяносто девять,       — Уйди с дороги, Грейнджер.