Глава 9. Свержение «величайшего мошенника столетия»

Валерия Анатольевна Барышникова шла по залу супермаркета «Безбашмак-Молл». Её туфли на невысоком каблуке тихо стучали по блестящему, как зеркало, полу, отмеряя каждый шаг её внутренней пустоты. В руках она держала корзинку, но её мысли были далеко от составленного ею загодя списка покупок. Она чувствовала себя опустошённой, словно из неё выкачали весь воздух, оставив лишь внешнюю оболочку, наполненную усталостью, горечью и въедливым запахом гари, который она, казалось, всё ещё ощущала после вчерашнего визита мужа. Прошлой ночью, после истеричного звонка Алексея, Валерия Анатольевна впервые за долгие годы спала одна в холодной, пустой спальне. Её муж вернулся из разгромленной квартиры Светы в ярости. Он не бил её, но его крик был страшнее любого удара и бил по её годами затаённому чувству вины: — Это всё ты, Лера! Ты плохая мать! Ты ей всё позволяешь, вот она и разбаловалась! Ты видела, что она натворила в кухне?! Взрыв! Это же статья! Из-за тебя, из-за твоей распущенной дочери я всё потеряю!  Она не ответила, лишь смотрела на него, на его искаженное алчностью и страхом лицо, и впервые осознала, что рядом с ней — не муж, не обычный тиран, а мелкий, грязный аферист, трепещущий от страха разоблачения. Ей стало противно. Противно от его лжи, от своей покорности и от того, как легко она позволила ему уничтожить и себя, и их дочь. «Я покрывала мошенника и ложь. И это привело к взрыву. Я должна это остановить, пока он не сжёг дотла и меня», — эта мысль была холодной, но твёрдой, как сталь. Мимо Барышниковой прошла её бывшая ученица, девятиклассница школы номер 116 Даша Перунова, дочь управляющего известной компанией-производителем мороженого «Синий февраль» Юрия Перунова. Даша несла корзинку, доверху наполненную сладостями: в ней лежали яркие упаковки конфет, плитки шоколада, пачки печенья и несколько стаканчиков мороженого. — Здравствуйте, Валерия Анатольевна, — поздоровалась Даша, остановившись перед своей бывшей классной руководительницей. Её взгляд, обычно озорной, был полон любопытства, когда она оглядела осунувшееся, словно выцветшее от пролитых не столь давно слёз лицо сорокадевятилетней женщины. — Вы что-то бледная сегодня. Всё в порядке? — Здравствуй, Даша, — голос Валерии Анатольевны был глухим, непривычно тихим. Она попыталась выдавить улыбку, но уголки губ лишь слабо дёрнулись, выдавая её настоящее внутреннее состояние. — Да, всё в порядке, просто... не выспалась. — Скажите мне, а вы с Алексеем Дмитриевичем не ссорились в последнее время? — поинтересовалась Перунова. В её голосе Валерии Анатольевне послышалась не столько наивность, сколько проницательность, способная пронзить самую суть. Глаза Валерии Анатольевны расширились. Вопрос Даши прозвучал, как гром среди ясного неба, и попал прямо в больное место, расковыряв свежую рану. Она почувствовала, как к горлу подступает ком, а щёки заливает жгучая краска стыда и гнева. Эта девочка, с её невинным на вид лицом, всегда отличалась проницательностью, подмечая то, что другие старались игнорировать или прикрывать. — Он вчера звонил мне и ругался. Пришёл домой к Свете, звонил в дверь, но никто не открывал. Он дверь вскрыл, зашёл, а никого не было, — стала рассказывать Барышникова. Каждое её слово, словно кирпич, падало с души, обнажая горькую, уродливую, но такую важную правду. — Зашёл в кухню, а там всё перевёрнуто на хуй! Потолок закопчённый, плита искорёжена, а на полу следы взрыва. Он мне кричал, что это из-за меня, что я не уследила за Светой, что я плохая мать… А сам-то, сам-то, гнида! Валерия Анатольевна сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев, и дрожь пробежала по её телу. Внезапно, под внимательным и не по-детски понимающим взглядом Даши, внутри Барышниковой прорвалась плотина долго сдерживаемого отчаяния и злости. — Ты знаешь, Даша, я уже устала от всего этого дерьма! Он, видите ли, «бизнесмен», «человек слова», а сам просто хлеб этот ёбаный вместо игровых приставок в коробки пакует и людей на бабки разводит! Мошенник, блядь! А Света... Да что Света! Она ведь не сама такая стала, это он, ублюдок, её испортил! Он её научил врать, изворачиваться, вести себя, как последняя тварь! И теперь он обвиняет меня?! — слова вылетали из её уст, как пули из пулемёта, и каждое несло заряд боли, обиды и ярости, которую она так долго держала в себе. Барышникова не замечала, как её голос становится всё громче, привлекая внимание редких покупателей, которые, как по команде, замедляли шаг, прислушиваясь к этому невольному откровению хрупкой женщины, учительницы с двадцатитрёхлетним стажем. Даша внимательно слушала, и её глаза расширялись с каждым словом, словно она наблюдала за разворачивающейся на её глазах драмой, сравнимой с любым телевизионным сериалом, который только был ей известен. В её глазах читалось не только любопытство, но и нечто иное — понимание, даже сочувствие, неожиданное для такой юной особы. Она прекрасно знала, какие слухи ходили по Ипинбасу об Алексее Дмитриевиче Барышникове, но никогда не думала, что его собственная жена так открыто подтвердит их, да ещё и с такой неистовой, разрушительной яростью. — Валерия Анатольевна... — тихо начала Даша, пытаясь успокоить женщину, чья маска благопристойности свалилась прямо посреди супермаркета, обнажив глубокую, кровоточащую рану. — А вы… вы не думали, что можно что-то с этим сделать? Барышникова замерла. Её взгляд, полный боли и гнева, встретился с проницательным взглядом девятиклассницы. В словах Даши прозвучал неожиданный намёк на решение, на выход, который Валерия Анатольевна сама не решалась озвучить даже себе, похоронив его под толщей страха и привычки. — А что сделать, Даша? — спросила учительница. В её голосе сквозила тень отчаяния, но уже с проблеском надежды. — Хотя бы вызвать наряд полиции. Где там офис продаж его шарашки? — Улица Белякова, тридцать два, — произнесла Барышникова, словно этот адрес был высечен у неё в памяти. — Отлично, — Даша достала свой телефон, её пальцы быстро, уверенно забегали по экрану. — Я сейчас позвоню в полицию и сообщу о факте мошеннических действий, совершаемых со стороны вашего мужа. А вы, Валерия Анатольевна, можете подтвердить мои слова, если что. Это же анонимный звонок, никто ничего не узнает. Валерия Анатольевна, словно во сне, кивнула. Она не до конца понимала, что Даша делает и зачем она сказала ей адрес отдела продаж фирмы её мужа, но чувствовала, что это – единственный выход, последняя соломинка, за которую можно было ухватиться. Она видела, как Даша уверенным и чётким голосом говорит по телефону с серьёзным выражением лица.

***

В это время в офисе компании «Приставки всем» на улице Белякова, в доме номер тридцать два, Алексей Барышников сидел за своим столом. Его руки нервно дрожали, как будто от старческого хронического тремора или в припадке после похмелья. Он только что завершил неприятный разговор с одним из своих «партнёров», недовольных его действиями и скотским отношением к сотням, даже тысячам обманутых им покупателей, получивших хлеб вместо игровых приставок, и обильно потел от страха, чувствуя, как метафизическая петля вокруг его шеи затягивается всё туже. «Павло... он слишком быстро со мной связался, — металась мысль в голове Барышникова. — И этот Слепов... Чёрт, я же им сам дал Ковалёва! Я сам себя подставил! А если меня слили? А если это тот поляк, или этот хладнокровный ублюдок? Или даже Света? Нет, Света не сможет... Но кто?!». Внезапно дверь в его кабинет распахнулась, и на пороге появились двое полицейских из отдела МВД по Советскому району. — Алексей Дмитриевич Барышников? — спросил один из них с грузинским акцентом. Это был Амиран Руставели. Его голос был суровым и бескомпромиссным. — Да, это я. А в чём дело? — Барышников попытался придать своему голосу уверенности, но у него это плохо получилось. Слова застряли в горле, а сердце «величайшего мошенника столетия» тревожно забилось. — На вас поступила жалоба о мошеннических действиях и незаконном предпринимательстве с вашей стороны, — произнёс кудрявый полицейский в очках. Это был Виталий Павлович Боков, сержант, которого Руставели называл по-свойски «бичо». — Мы должны провести обыск, если только вы, конечно, не возражаете. Барышников побледнел. Его мир рушился, рассыпаясь в прах прямо на глазах, и он понимал, что на этот раз ему не выбраться. Железная хватка закона, которую он так долго игнорировал, теперь с силой сжимала его горло и не отпускала.

***

Вечером того же дня, когда новость о задержании Барышникова разлетелась по всему городу, Валерия Анатольевна сидела в своей квартире, положив руки на колени. Она смотрела в окно, ощущая странное, почти болезненное умиротворение. «Я его сдала. Я позволила это, — думала она про себя. — С помощью девчонки, которую я учила добру, пока мой муж учил её лжи. Я была слаба. Я не защитила дочь, не защитила себя. Но теперь... Теперь всё кончено. Никаких больше коробок с хлебом, никаких пьяных криков, никаких унижений. Это не свобода, это — выдох. Долгий, глубокий выдох после двадцати лет удушья». Внезапно в дверь позвонили. На пороге стоял мужчина в официальном костюме. Его лицо было незнакомо Валерии Анатольевне. — Валерия Анатольевна Барышникова? — спросил мужчина. — Да, — испуганно ответила Барышникова. — Я из органов опеки. Нам поступил сигнал о неблагополучной ситуации в вашей семье. Мы должны провести проверку. Нас интересует местонахождение вашей несовершеннолетней дочери, Светланы Алексеевны. Валерия Анатольевна молча отступила, пропуская мужчину в квартиру. Она знала, что это конец. Конец её прежней жизни. Конец обвинений, слёз, разочарования. Конец всего, что она так долго терпела. Но был ли это конец или начало чего-то нового, неизведанного, она ещё не знала. Она лишь чувствовала, как наступающая тишина давит на неё, обещая либо свободу, либо полное, окончательное и бесповоротное забвение.

***

Ближе к часу ночи Света Барышникова, уже осваивающаяся в уютной, но незнакомой квартире Натальи Шадриной, подруги Ивана Слепова из Нижнекамска, получила сообщение от Игоря Радаева. Оно было голосовым, и спокойный, уверенный тон Радаева был для Светы бальзамом на её израненную всем произошедшим душу. Игорь вещал: — Доброй ночи, Свет. Мне Слепов написал сегодня, что твоего псевдо-папашу завернули и поместили в обезьянник. На два пожизненных. По мамашке решение ещё принимают. Предварительно либо тоже закинут за решётку как соучастницу, за сокрытие, либо депортируют из Безбашмака. Как херову нелегалку. Так что тебе повело, что ты съебнула в Россию. Это тебя Бог защитил, получается, от ещё более пиздецовых последствий. Света, слушая его голос, почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Это была боль, но и облегчение одновременно, словно старая, гниющая рана наконец вскрылась, и из неё начал вытекать гной. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Это был конец. Но это было и начало. Начало её новой, настоящей жизни, где ей предстояло научиться быть сильной без маски, без лжи, без манипуляций. Она была одна, но впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой, потому что где-то там, далеко, но всё равно достаточно близко, были люди, которым она, кажется, была небезразлична.