Не обещай мне

Питер в четыре утра — город-призрак. Улицы, будто промытые чьими-то слезами, выливались в пустоту. Свет фонарей дрожал, отражаясь в лужах, как будто сам не верил в свою силу. Рори шла босиком по асфальту, с ботинками в руках. Сигарета прилипла к губам. Шаг, вдох. Шаг, выдох. Дима шёл рядом. Молча. — Знаешь, что я любила в детстве? — спросила она внезапно. — Играть в прятки. Только я всегда пряталась слишком хорошо. Меня никто не находил. Иногда — на целый день. Родители думали, что я сбежала. А я просто была в шкафу. Или в подвале. Дима слушал каждое слово , но не перебивал, боялся спугнуть её робкие мысли. — Тогда мне казалось, что если меня не видно — меня не существует. А если меня не существует… значит, боли нет. Они остановились у моста. Река под ними текла лениво, словно плывущий сон. Холодный ветер трепал её волосы, выбивая пепельные пряди из под капюшона. — У тебя были нормальные родители? — спросила она. Он не ответил сразу. Только посмотрел на воду. Там, в её глубине, отражались лица, которых не было. — Я рос среди мёртвых, — наконец сказал он. — Мать… умерла, когда мне было восемь. Отец был одержим спиритизмом. Каждый день — ритуалы, круги, свечи. Я видел то, чего не должен был видеть. А потом… он исчез. Просто однажды ушёл и не вернулся. Оставил меня с голосами. — Голоса остались? — Они всегда где-то рядом. Позже, в его квартире — гораздо тише, чище, но всё же с налётом той же странности — Рори впервые прошлась пальцами по его татуировкам. Как будто пыталась прочитать историю на коже. — Это что? — спросила, указывая на символ под ключицей. — Это тибетский знак. Означает «покой среди хаоса». — Работает? — Иногда. Когда рядом правильный человек. Она осталась у него на ночь. Без постороннего. Без секса. Без фальши. Просто лежали. Он читал её блокнот. Без разрешения — но с внутренним правом. Там было написано: "я не прошу, чтобы меня поняли. просто пусть кто-нибудь выдержит рядом" Он закрыл блокнот. Обнял её. — Я выдержу, — сказал он. — Не обещай, — прошептала она. — Все, кто обещали, уходили. Он не ответил. Потому что знал: слова — это пыль. Только поступки могут что-то изменить.

***

Рори не верила в лечение. Она перепробовала таблетки, психотерапию, разговоры с «помогающими специалистами». Каждый раз — одно и то же: временное облегчение, потом — провал. Как будто болезнь была глубже кожи, глубже крови, будто она жила в костях. — Я не сумасшедшая, — произнесла она однажды, сжимая сигарету до хруста. — Я просто… больше не умею быть нормальной. — Нормальность — это условность, — спокойно ответил Дима. — Она меняется от эпохи к эпохе. Сто лет назад таких, как ты, сжигали. Пятьдесят — закрывали в клиниках. А сейчас — просто игнорируют. Ничего из этого не работает. — А ты что предлагаешь? Магию? — Я предлагаю быть. Даже когда больно. Они начали проводить больше времени вместе. Не потому что хотели — потому что не могли иначе. Рори всё ещё уходила иногда — на сутки, двое, без звонка, без объяснений. Курила в подворотнях, слушала музыку на максимум, рисовала на стенах заброшек углем или краской . Дима не спрашивал, где она была. Он просто открывал дверь, когда она возвращалась. Однажды она принесла старый фотоаппарат «Зенит». — Мой дед был фотографом. Думаю, ты выглядел бы круто на плёнке, — сказала она, подавая камеру. — Но это не для "милых портретиков". Я хочу снимать то, что не видит никто. То, что внутри. — Меня никто не видел внутри. Даже я, — отозвался он. — Я попробую. Она снимала его, когда он спал. Когда работал — молча, с зажжёнными свечами, вытягивая из людей страх, как змей из гнезда. Когда он шёл по улице с опущенными глазами. Когда он касался её плеча, будто боялся спугнуть. Каждый кадр — как истина. Мрачная, искренняя. Однажды, просматривая снимки, она сказала: — Ты — как светофильтр. Без тебя я вижу мир искажённо. С тобой — он приобретает очертания. Я не теряюсь. Он коснулся её щеки. — А ты — как рана. Болезненная, но настоящая. Я чувствую, что жив, когда рядом с тобой. Но всё было слишком хрупко. Приступ случился внезапно. Беспокойная ночь, резкая бессонница, ускоренное дыхание, тревожный поток мыслей. Дима проснулся от звука разбитого стекла. Рори стояла на подоконнике, рассеянно глядя вниз. Куртка была распахнута, волосы развевались. — Я не хочу прыгать, — сказала она, как только он подошёл. — Просто… я хочу остановить шум в голове. Он подошёл вплотную. Осторожно. Спокойно. Его голос был ниже шёпота: — Тогда иди ко мне. Я потише. Она спрыгнула — не вниз, а к нему. Схватилась за его грудь, вцепившись, как в якорь. И впервые — расплакалась. Не в истерике, не в гневе. Просто — позволила себе быть слабой.