19 октября 2023

Эрика, или как все её называли — Эри, была одной из тех пациентов, чьи поведение и характер оставляли глубокие и противоречивые впечатления. Для большинства она была загадкой, а для Рори — чем-то между странным развлечением и нервным напряжением. Эри была в этом лечебном учреждении уже давно. С момента её первого визита она успела стать местной «звездой». На её странности люди смотрели с интересом, сочувствием и даже лёгким страхом. Но для Рори Эри была чем-то большим, чем просто очередной психически нестабильной пациенткой. Она была... живым наблюдением. Эрика не была сильно похожа на других. Стройная девушка 19 лет, с длинными каштановыми волосами, которые иногда спадали ей на лицо, создавая видимость уязвимости, но стоило взглянуть ей в глаза, и становилось ясно, что за этой внешностью скрывается что-то необычное. Глаза Эри — они не были пустыми, как у других здесь. Они были яркими и полными, но в них была какая-то скрытая тревога, которую она старалась убрать за театральными жестами и повседневной болтовнёй. Эрика любила говорить вслух. Даже если вокруг не было никого, она вела беседы сама с собой, словно искала подтверждения своим мыслям. Рори часто слушала её, в какой-то степени удивлялась. Эри могла часами обсуждать то, что происходило в её голове — разговоры с «чужими», наблюдения за невидимыми существами, которые, по её мнению, скрывались в каждом уголке комнаты. И это было не просто детское воображение или выдумки. Это было настоящей реальностью для Эри, хотя она была вполне адекватной внешне. Иногда Рори думала, что она на самом деле не была так уж безумна, как все её считали. Может быть, Эри просто умела смотреть на мир с другого угла, где ничего не было привычным или нормальным. Эрика могла зайти в палату и с широко раскрытыми глазами и сказать: — Ты видела, как он меняет цвет? Он всегда синий, когда я думаю о нём! Ужасно смешно, да? Рори не знала, что отвечать, но, в отличие от других, не пыталась её игнорировать. Она сидела и слушала, наблюдая за её поведением, потому что в этом было что-то необычное, что-то завораживающее. Может быть, даже было в этом что-то красивое — какая-то беззаботная дерзость, с которой она вела свою личную битву с миром. В мире Эри все было возможно. Каждый день Эрика делала что-то странное. Иногда она шептала что-то Рори, а затем тут же хихикала, как будто поняла какой-то секрет, который все остальные упустили. Иногда она говорила с собой, и в её разговорах встречались такие слова, как «они», «они меня смотрят» или «он мне сказал...». Это было одновременно пугающим и увлекательным. И в эти моменты Рори иногда задавалась вопросом, не было ли в её словах что-то, что скрывает весь этот мир, как если бы Эрика видела реальность за пределами того, что было доступно ей самой. Однако, что по-настоящему удивляло Рори, так это то, как Эрика реагировала на неё. Она словно чувствовала какую-то особую связь с Рори, которая отличалась от её поведения с другими пациентами. Эрика всегда наблюдала за ней, как кошка за своей жертвой, с какой-то странной привязанностью. Однажды, когда Рори сидела у окна, задумчиво глядя на полное небо, Эрика подошла сзади и прошептала ей в ухо: — Ты знаешь, я думаю, ты — не как все. Ты... особенная. Ты видишь их, правда? Я вижу их каждый день. Ты ведь тоже видишь, да? Рори вздрогнула от неожиданности и обернулась, встречая её взгляд. Эрика была очень близко — её глаза почти касались её лица, и в них горел какой-то огонь, который было невозможно игнорировать. — Я... не знаю, о чём ты говоришь, Эри, — тихо ответила Рори, чувствуя, как у неё по спине пробегает холодок. — Я не вижу их. Эрика улыбнулась, но улыбка была странной, почти невидимой. — Ну, ничего, ты ещё увидишь. Они приходят, когда ты меньше всего ожидаешь. Я знаю, что ты увидишь, — сказала она, как будто это было абсолютно очевидно. Рори не могла не чувствовать, как странным образом её слова затрагивают её внутренний мир. Это был словно намёк на нечто важное, но при этом столь неосязаемое, что Рори не могла решить, воспринять ли её слова всерьёз или просто как игру ума. С каждым днём, находясь в этой палате, Рори всё больше замечала, что Эрика, несмотря на все её параноидные галлюцинации, была не просто пациенткой. Она была как дверь в другой мир, в который Рори ни разу не могла войти. Она была загадкой, с которой невозможно было просто примириться. Эрика всегда держала дистанцию, но в её глазах было что-то удивительное, что тянуло, что заставляло Рори чувствовать себя частью чего-то большего, чего-то потустороннего. В её взгляде было что-то, что никогда не оставалось пустым. — Ты знаешь, Рори, — однажды сказала Эрика, сидя рядом на кровати, — все мы здесь потому, что никто не понял нас. Но ты и я... мы всё поймём. Ты увидишь, как всё вокруг начнёт менять свои формы. И ты будешь готова к этому. Я верю в тебя. Рори не могла поверить, что она верит в её слова. Но Эрика была настолько искренней в своей безумной уверенности, что не оставить её без внимания было невозможно. Даже если это всё было лишь частью её шизофрении, для Рори Эрика была чем-то больше, чем просто соседкой по палате. Она была мистической книгой, в которую Рори не могла не вглядываться.

***

Зоя, или как её звали все в больнице — баба Зоя, была одной из тех пациенток, которые вызывали одновременно сочувствие и беспокойство. Её почти никто не замечал, но именно её тихое присутствие среди громких разговоров и резких эмоций других пациентов становилось порой тем островком спокойствия, который Рори искала в этом хаосе. Зоя была старой женщиной, 85 лет, с дрожащими руками и усталым взглядом, который казался таким же старым, как и её тело. Признаков какой-либо явной психической болезни у неё не было — она была просто старой, и это было её основным «грехом». Её дочь, несмотря на все усилия в детстве и поддержке в зрелом возрасте, в какой-то момент просто устала от неё. И, как часто бывает, избрала самый удобный путь — отправить свою мать в психиатрическую больницу. Сказав, что та нуждается в постоянном уходе, она без колебаний оставила её здесь, при этом не посетив ни разу, не позвонив и не проверив, как она себя чувствует. Для Зои это стало ещё одной болью в её жизни — ощущением, что её забыли, что она стала никому не нужной. Она почти никогда не выходила из своей палаты, и если только её случайно не приглашали на занятия или обследования, то всё остальное время она проводила в одиночестве. В её комнате всегда было тихо, только шорох телевизора нарушал это молчание. Она любила смотреть новости, но не для того, чтобы быть в курсе событий. Она смотрела их, потому что это было её единственным способом почувствовать, что мир не заканчивается на стенах этой больницы. В новостях было что-то знакомое и стабильное — чёткие кадры, в которых всегда можно было найти привязку к реальности. Она сидела в кресле, укутанная в старый плед, скрестив на коленях руки и внимательно следя за тем, как на экране меняются лица политиков, экономистов и актёров. Иногда её взгляд становился пустым, когда та слышала очередную трагическую новость, но она продолжала смотреть — словно на автомате. Её одежда всегда была аккуратной. Зоя носила старую, но чистую кофту и брюки, а её волосы были седыми, собранными в тугой пучок. Хотя часто внешний вид скрывал возраст, но взгляд выдавал все 85 лет — он был туманным и немного отрешённым, но в нем всё ещё горел неугасаемый огонь. Как и все в этом месте, она была частью некого странного ритуала. Здесь не было ухода или внимания, которое она заслуживала бы. В глазах некоторых она была просто старой женщиной, чьи дни были сочтены. Но для других, как для Рори, баб Зоя была чем-то большим. Она не лезла в чужие дела, не пыталась вмешиваться в разговоры, не навязывала свои мысли. Она была спокойной, как река, которая течёт в своём русле, не пытаясь изменить то, что не подвластно ей. Иногда, если кто-то заходил к ней в палату, она улыбалась — лёгкой, едва заметной улыбкой, которая быстро исчезала, как только человек уходил. Она не жаловалась, не искала внимания. Рори наблюдала за ней с интересом, ощущая, как эта старушка, несмотря на свою уединённость, успевала быть более живой и настоящей, чем многие другие. Иногда она пыталась заговорить с Рори, если та случайно проходила мимо её комнаты. — Ты, девочка, тоже тут застряла? — однажды спросила она, когда Рори подошла к её двери. — Ну ничего, время пройдёт. Как всегда. Нам всем нужно переждать, а потом... потом нам станет легче. Зоя говорила тихо, с деланной простотой, как если бы она за годы в этом месте научилась не переживать о том, что нельзя изменить. В её словах не было ни жалости, ни горечи — только странная, но спокойная мудрость, которая годами копилась в её сердце. Она не покидала своей палаты почти никогда, но, когда Рори однажды поинтересовалась, почему она не выходит на улицу, баба Зоя ответила с лёгким вздохом: — Зачем мне на улицу? Там шумно и холодно. А тут всё понятно. Вроде бы не живёшь, а вроде бы и живёшь, пока телевизор работает. Рори не знала, что ответить. В этом простом, искреннем заявлении было больше правды, чем во всех философских изысканиях остальных пациентов. Зоя просто приняла свою судьбу и, похоже, сделала из неё часть своего мира, в котором она могла существовать. Когда наступал вечер, она всегда сидела у окна, склонившись вперёд и смотрела в темноту, как вечерние огни города мерцали за окнами больницы. Это было её время, когда весь день сгущался в тени, и она чувствовала себя в какой-то степени частью чего-то большего — мир был всё таким же, как и раньше, и это было для неё достаточно. Она говорила Рори, что ей не нужны ни лекарства, ни помощь, ни чья-то забота. В этом мире баба Зоя была просто старой женщиной, не нуждающейся в чужих подтверждениях своей ценности. Её просто забыли. А она была довольна тем, что могла существовать в своём тихом уголке, где время текло медленно, и ничего не менялось. Как-то вечером, когда Рори сидела на своей кровати и раздумывала, Зоя заглянула к ней с маленьким пакетом в руках. — Это тебе, девочка. Я тут немного нашла, — сказала она, подавая Рори небольшой пакет с печеньем. — Вкусное. Но не забывай: всегда надо что-то кушать перед сном. Это важно. Мы тут все живём, но всё равно не можем забывать о простых вещах. И Рори снова почувствовала ту странную боль, что скрыта в простых жестах.

***

Мелкая была одной из тех пациенток, с которыми Рори не хотелось даже устанавливать зрительный контакт. Девочка, которой едва исполнилось 13, но которая уже успела стать настоящим кошмаром для всего персонала и пациентов. Несмотря на свой юный возраст, она вела себя, как взрослый уличный хулиган. Короткие ноги, с ярко выраженной бледностью и глубокие, темные круги под глазами. На вид она была как подросток, чье тело и душа не успели завершить свое формирование, но в её поведении было что-то зрелое, тревожное, как если бы она давно уже научилась бороться за своё место в этом мире. Её волосы всегда были заплетены в две тугие косы, аккуратно сделанные, как будто это был единственный способ, которым она пыталась держать свою жизнь под контролем. Но всё остальное в ней говорило о том, что никакого контроля над собой или миром у неё не было. Мелкая постоянно двигалась. Она никогда не сидела спокойно, никогда не оставалась на месте. И если она не шныряла по коридорам, пытаясь украсть сигареты у Рори или кого-то ещё, то её невидимый зуд заставлял её тараторить что-то бессмысленное или хамить санитаркам. Рори уже успела заметить, что Мелкая всегда была рядом, когда она выходила на прогулку или в перерывах между медицинскими обследованиями. Девочка воровала сигареты с такой легкостью, как будто они были её единственной целью в жизни. Она ловко проскальзывала мимо Рори, извиняясь, как будто случайно, но потом с такой же быстротой исчезала, оставляя только запах табака в воздухе. Рори ничего не говорила. Она не считала нужным вступать в конфликты с девчонкой, но её раздражала эта бесконечная провокация. Мелкая не делала попыток скрывать свою болезнь . Она была истощённой, костлявое тело едва заметно под одеждой, а её щеки — впалые, как у тех, кто уже давно не ел. Она могла сидеть за столом, щелкать ложкой, при этом откровенно отказываться от еды, засовывая продукты в рот, но потом, чтобы не дать себе насытиться, всё это тут же выбрасывать в мусорное ведро или в туалет. Иногда она держала свои руки на животе, как будто пыталась скрыть сам факт того, что ей приходилось есть. У неё была скрытая борьба, которую она вела сама с собой, как будто каждый кусочек пищи был врагом, которого нужно победить. Её настроение было непредсказуемым. Иногда она ходила мрачной, как туча, которая вот-вот грянет грозой, а иногда — нагло смешливой, фальшиво игривой, как если бы весь мир был её игрой, и все вокруг должны были ей подыгрывать. Рори однажды застала её за тем, что та нахально уговаривала санитарку дать ей "пару минут на воздухе", объясняя это тем, что ей нужно было "проверить, не оставила ли она что-то важное в туалете". Санитарка ответила ей строгим, но усталым тоном: — Ты что, с ума сошла? Иди к себе в палату. Мелкая лишь усмехнулась и хихикнула, а потом резко повернулась и ушла, бросив саркастическое: — Я и так тут почти живу, когда вы все перестанете мною командовать. Её поведение с каждым днём становилось всё более отчаянным. Она стала пробовать что-то более опасное — залезать в чужие вещи, воровать лекарства, прятать их, как если бы пыталась найти способ навредить самой себе. Её психическое состояние, как и её физическое, ухудшалось, но она продолжала вести себя так, будто все вокруг её боятся, а не наоборот. Иногда Рори видела её стоящей возле зеркала в туалете, внимательно разглядывающей своё отражение. Наверное, она пыталась убедиться, что её тело не изменилось. Мелкая сжимала свои руки в кулаки, словно пытаясь что-то скрыть от самой себя. Но она была слишком молода, чтобы понимать, что её борьба с телом — это лишь симптом гораздо более глубоких проблем. В её глазах не было ни покоя, ни уверенности, только холодное отчаяние. Порой Рори ловила себя на мысли, что даже несмотря на свою агрессию и раздражение, она жалела девочку. Это была какая-то беспомощная эмпатия к пациентке, которая оказалась в ловушке своего же разума. Она знала, что такие не могут выбраться из своего мира без помощи, но её чаша терпения была уже переполнена. Она не была готова принимать всё это близко к сердцу. Мелкая была тем ребёнком, который осознаёт всю боль, но не может найти слов, чтобы её выразить. Молча она творила хаос вокруг себя, разрушая всё, до чего могла дотянуться. И все вокруг пытались её игнорировать. Но Рори не могла — и не хотела — игнорировать. Мелкая была частью их маленького мира, и её присутствие иногда вызывало у Рори такую странную тревогу, как если бы она была маленьким, разрушительным вихрем, который просто ждёт момента, чтобы взорваться.