Я больше не верю тебе

В психбольнице стоял душный, будто спертый воздух. Не от жары — от времени. Оно не двигалось. Оно давило. Рори сидела на полу, спиной к стене. Ноги поджаты, глаза смотрят в никуда. За два месяца она научилась быть прозрачной. Не говорить. Не смотреть. Не чувствовать. Когда в палату заглянула санитарка, Рори даже не повернула голову. — Рори. Тебе звонят. Говорит мужчина. Пауза. Санитарка чуть мягче: — Он не назвался, но… думаю, ты догадаешься, кто. Рори встала молча. Не потому что хотела. Просто — привычка двигаться, когда приказывают. Привычка слушать, но не принимать. Телефон в коридоре пищал глухо, раздражающе. Она взяла трубку, приложила к уху. Тишина. А потом — голос. Узнаваемый. Глубокий. Сдержанный. Уставший. — Рори. Она ничего не сказала. Он ждал немного. Затем снова: — Я знаю, ты слышишь. Просто… пожалуйста, не клади трубку. Она молчала. Не от гордости. От равнодушия. Или от того, что любая попытка говорить чувствовалась предательством самой себя. — Я не ждал, что ты скажешь что-то. Но мне нужно было… просто быть рядом. Хоть так. Он замолчал, но не повесил. И она тоже не двигалась. Не потому что ждала — просто позволила этому случиться. В гнилой пустоте между ними висела линия. Не оборванная. Просто… тянущаяся. Время шло. Тиканье настенных часов в конце коридора. Кто-то кашлянул вдалеке. Санитарка прошла мимо, бросила на Рори взгляд, но не остановилась. — Я скучаю, — сказал он почти шёпотом. — Даже если ты меня ненавидишь. Особенно если… Тишина. — Помнишь, как ты сказала, что никто никогда тебя не удержит? Я не хочу удерживать. Просто… Тишина. Она смотрела в трещину на полу. В ней что-то двигалось — то ли муравей, то ли собственная тень. — Я думал, если молчать — станет легче. Ну, ты знаешь, как ты умеешь. Просто... исчезнуть. В себе. А я не умею. Я... — он хмыкнул. — Я всё лезу. Вечно. Потому что боюсь, что тебя никто не поймает, если ты сорвёшься. Она медленно моргнула. Его голос был странный. Сначала просто уставший. Теперь — более мягкий, ленивый, будто расплывающийся. — Прости. Я должен был сказать это раньше. Прости, что запер тебя там. Прости, что не выслушал, когда ты просила просто... Он замолчал. На пару секунд. Потом — резкий вдох. — Прости за всё. Даже за то, что ты не хочешь меня слышать. Рори прикрыла глаза. Что-то было не так. Интонации. Дыхание. Медленно, с опаской, будто не желая признавать очевидное, она начала выстраивать мысль: Он пьян. Не просто устал — пьян. Слишком откровенен. Слишком долго говорит, запинаясь. Голос — вялый, а слова — растянутые, местами нелепо мягкие, будто в них нет фильтра. — Я… — он снова заговорил, но уже тише, почти выдыхая. — Я думал, если разделю нас — станет легче. Не помогает. Всё равно ты в голове. Даже громче. Рори крепче сжала трубку. В груди что-то защемило. Злость? Презрение? Жалость? Она не могла разобрать. Он продолжал: — Я видел тебя во сне. Снова. Ты стояла на мосту. И смотрела вниз. А я не мог сдвинуться с места. Ни шагу. Как будто ноги в бетоне. Только смотрел, как ты... Он не закончил. Слышно было, как тот выдохнул сигаретный дым. Глубоко. Почти срываясь. — Я боюсь, что однажды ты правда исчезнешь. Без крика. Без слова. И всё. Тишина. Он не вешал трубку. Рори не отвечала. Она не могла. Он пьян. Он извиняется, но не ради неё — ради себя. Чтобы сбросить вину. Чтобы услышать хоть что-то в ответ и убедить себя, что не такой уж он и чудовище. А она — не даст ему этой роскоши. Молчание. — Знаешь… я всё думал. Что же с тобой делать. Как тебя «спасти». А потом понял — ты мне не проект. Не сломанная вещь. Ты — просто ты. Он выдохнул. Шумно. — А я… я просто идиот. Который… любит тебя. Слово «любит» прозвучало как удар — глухой, неуверенный, но от которого внутри всё сжалось. Как будто она не слышала этого ни разу. Или не верила, даже если слышала. — Прости, что не сказал раньше. Не тогда, когда надо было. Прости, что только сейчас… Он затих. Дыхание неровное, как у человека, который держится за жизнь, висит на волоске. — Я… заберу тебя. Обещаю. Клянусь, Рори. Мне плевать, что скажут врачи. Что скажут другие. Я найду способ. Ты не останешься там. Только… только не умирай там. Не исчезай без меня. Она сидела на полу, как и в начале. Но теперь её пальцы дрожали. Слеза — одна, тихая, горькая — прокатилась по щеке и исчезла в уголке губ. Она не вытерла её. Не сдвинулась. Молчание было её единственным щитом. Единственной защитой от того, что могло прорваться. Он говорил правду — ту, что прорывается только на дне отчаяния. И всё, что она могла — слушать. — Я люблю тебя, — повторил он тише, почти выдохом. — Даже если ты меня никогда не простишь. Всё равно. Навсегда. Рори прикрыла глаза. Внутри будто хрустнула льдина. Не разбилась — только треснула. Телефон всё ещё был у уха.

***

Он всё ещё пьяно бормотал. Слова сливались в вязкую кашу — про любовь, про память, про их поездку на юг в будущем. Она слушала. Слеза уже высохла на щеке, оставив лёгкий след соли. И вдруг — будто что-то в ней щёлкнуло. Как пружина, сжатая слишком долго. Она подняла трубку чуть ближе к губам. Голос — сухой, отчуждённый, словно из другой реальности: — Вылови мою золотую рыбку из аквариума. Она, наверное, умерла от голода. Тишина на линии застыла. А затем — лёгкий, почти нечёткий: — Что?.. Щелчок. Трубка со стуком врезалась в аппарат. Звон хрупкий, будто разбилось стекло — невидимое, тонкое, между ними. Рори встала, уставившись в стену напротив. Лицо — бесстрастное. Сердце — стучало. Громче, чем обычно. Рори закрыла глаза сразу после того, как бросила трубку. Тяжесть в груди не утихала, а только нарастала — как будто что-то внутри разрывалось на мелкие, острые осколки, которые рвали её изнутри. Слова Димы — теплые, но чужие — эхом катились по пустой комнате, но она не могла поверить ни одному из них. Её разум будто отказался принимать эти слова, отторгал их, словно ядовитый яд. Он говорил о любви, о обещаниях, о спасении — а она ощущала лишь холодную пропасть между ними, холод, который он не мог заполнить никакими словами. В тишине психбольничной палаты мысли стали медленно вязнуть в одной и той же бесконечной петле — её жизнь, казалось, лишена смысла. Она ловила себя на том, что повторяет: «Зачем всё это? Зачем я здесь? Что я вообще значу?» Эти слова, словно зловещий шепот, затягивали в тёмную бездну отчаяния. Бесполезность — это слово было тяжёлым, но знакомым. Оно висело над ней, как туман, густой и удушливый. И даже если в глубине души она боялась этого признать, где-то там зарождалось опасное желание — чтобы всё просто закончилось, чтобы не было больше боли, разочарований, безысходности. Но не было ни сил, ни желания сопротивляться. Просто пустота. И безразличие. Она смотрела в потолок, где трещины казались знакомыми, будто повторяли её собственный разум. Сердце билось медленно, но тяжело. Жизнь казалась ничем — просто тихим фоном, который она больше не хотела слышать.