В зазеркалье

Рори всё ещё сидела на ощутимом расстоянии. Глядя на Диму, она до конца не понимала, где начинается реальность ,а где заканчивается ложь. Её взгляд невольно скользнул по его лицу — оно казалось худым, кожа словно потускнела, а тёмные круги под глазами были слишком заметны. Она не смогла удержаться от грустной улыбки — тихой и немного горькой. Голос вышел мягким, почти игривым, как будто та пыталась разрядить напряжение. — Ты совсем осунулся, — сказала она, слегка наклонив голову. — Что, всё время в тиктоке сидишь? Смотришь эдиты с собой же? Дима опустил взгляд и впервые за долгое время позволил себе лёгкую улыбку — неуверенную, но искреннюю. — Да, — прошептал он,— Вроде того. Рори хмыкнула, но в её глазах блеснули слёзы — не от горечи, а от того, что она всё ещё помнила того человека, каким он был, и видела, как боль его изменила. Она с трудом удерживала грустную улыбку, её глаза всё ещё не отрывались от изменённого лица Димы. В воздухе повисло молчание, наполненное невысказанными словами и тяжестью прошлого. Наконец она тихо спросила: — Дима... что это всё значит? Он вздохнул, словно собираясь с силами, и устало посмотрел ей в глаза. — Рори, — начал он, голос дрожал, — тебя... едва-едва спасли. Передозировка таблеток, которые ты приняла... Ты была очень близка к тому, чтобы... — он не смог договорить, глотнул комок в горле. Рори почувствовала, как внутри что-то сжалось. Эти слова звучали словно приговор, но одновременно и как предупреждение — как напоминание о хрупкости жизни. — Они сказали, что без быстрой помощи всё могло закончиться иначе, — продолжил Дима, — и я не могу простить себе, что допустил это. Его голос срывался, и в глазах блестели слёзы, хотя он пытался держаться. Рори медленно перевела взгляд по комнате, пытаясь собраться с мыслями после слов Димы. Её глаза случайно упали на настенные часы, висевшие на стене напротив окна. Время застыло — стрелки замерли на одном и том же месте, словно сама комната остановилась во времени. Часы казались теперь не просто предметом интерьера, а символом чего-то до боли знакомого, не поддающемуся движению. В этот момент тишина стала ещё ощутимее, словно всё вокруг ожидало, когда что-то изменится, начнётся заново или, наоборот, навсегда замрёт. Рори слегка нахмурилась, её сердце сжалось от этой пустой неподвижности. Время не двигалось, а вместе с ним будто застыл и её собственный мир — разбитый, хрупкий и одинокий. Она перевела взгляд обратно на Диму, чувствуя, что между ними висит что-то большее, чем просто разговор. Что-то, что требует движения, выбора, попытки вернуть то, что ускользнуло. Её голос был тихим, хриплым, почти невесомым: — Дай сигарету. Дима сразу напрягся. Его глаза сжались в резком отказе, голос стал холодным и резким, будто эта просьба была нарушением какого-то невидимого барьера: — Нет, Рори. Ты уже и так через край. Никаких сигарет. Она попыталась возразить, но он перебил её, яростно повторяя своё «нет», словно защищая её от самой себя. Однако Рори была упорна. Молча, но решительно, она поднялась, подошла к окну и, не дожидаясь разрешения, распахнула створку. Холодный утренний воздух мгновенно ворвался в комнату, смешиваясь с запахом больницы и её собственной тревоги. Она достала из сумки парня серебристый портсигар, зажгла одну и, наклонившись к открытому окну, медленно затянулась дымом. Едва заметная улыбка скользнула по её губам — это была маленькая победа, которая, казалось, давала ей хоть какое-то ощущение контроля. Дима наблюдал за ней, сжимая губы, но молчал, понимая, что сейчас спорить бессмысленно. Рори медленно выдохнула дым, глядя в открытое окно, но в какой-то момент что-то в комнате привлекло её внимание. Она огляделась вокруг — и сердце ёкнуло. Стены здесь были не привычного белого цвета, а светло-голубыми, словно окутанными мягким утренним светом. Потолок казался выше, а воздух — легче, почти прозрачным. Всё казалось каким-то чужим и одновременно странно знакомым, будто она попала в параллельный мир. Она встала, подошла к двери и выглянула в коридор. Там тоже всё было иначе: стены окрасились в нежные оттенки, а вместо привычных однообразных пластиковых стульев стояли кресла с яркими подушками. Рори подскочила к окну — и выронила недокуренную сигарету. Цветы, которые раньше казались ей тусклыми и безжизненными, теперь цвели яркими красками: пурпурные ирисы, золотистые нарциссы и даже нежные белые лилии, которых она раньше не замечала. Сердце забилось быстрее, смешиваясь с тревогой и лёгким недоверием. Она повернулась к Диме, который сидел на стуле неподалёку. — Где мы? — спросила она, голос дрожал. — Это не та лечебница... Дима посмотрел на неё, тяжело вздохнул и ответил: — Да, — сказал он тихо. — Ты переведена сюда. Здесь... лучше. Здесь можно начать заново. Рори сжала кулаки, не зная, что думать. Мир вокруг казался таким же непредсказуемым, как и она сама, но одновременно каким-то новым, готовым принять её — или отвергнуть окончательно. Рори села на край кровати, уставившись в пол. Лицо Димы было напряжённым, глаза блестели от какого-то внутреннего волнения, которое ей было трудно понять. В воздухе висла странная, почти неуловимая тревога. Он повернулся к ней и тихо произнёс: — Скоро мы будем вместе. Рори подняла глаза, посмотрела на него и нахмурилась. Она не понимала, что он имел в виду — они и так сидели рядом, в одной комнате, в одном мире. Почему эти слова звучали так, будто что-то должно измениться? — Ты уже здесь, — сказала она, голос был ровным, но в нем сквозила растерянность. — Мы уже вместе. Что ты хочешь сказать? Дима замолчал, будто пытался собрать мысли, но слова запутывались в горле. Его взгляд стал ещё более напряжённым, а голос чуть дрогнул: — Я... просто хочу, чтобы всё было иначе. Чтобы мы были не просто рядом, а действительно вместе. По-настоящему. Рори не знала, как реагировать. В её душе смешались сомнение и слабая надежда, тишина между ними стала громче любых слов. Внезапно некогда яркий взгляд затуманился — мир вокруг словно померк и размылся, как будто туман медленно опустился на сознание. Её глаза едва успели зафиксировать улыбающееся лицо Димы, наполненное мольбой о прощении. Это была последняя картина, которую она увидела — перед тем, как всё погрузилось в темноту.