Ты Я и Венеция

Питер стоял в промозглой тишине, и казалось, что даже воздух застывает

там, где когда-то горели домашние камины. В квартире Рори было почти так же — время встало, как обычно это и происходит в её мире. Комната встретила тишиной и тусклым светом от одного-единственного окна. Шторы она не задвигала — просто не хватило сил. Поэтому серый дневной свет проникал внутрь, блеклый, уставший. Он падал на стены, где когда-то висели постеры — теперь они были сняты, сняты аккуратно, но так и не заменены ничем. Оставались только следы скотча и пустые гвозди. На подоконнике стояло шесть недопитых, а то и не начатых кружек кофе — с мутной поверхностью. Рядом валялась открытая, но не тронутая пачка сигарет. Пыль на столе была видимой даже издалека, как тонкая серая вуаль она летала на солнечных бликах. Кровать была единственным местом в комнате, которое казалось обжитым — мятые простыни, спутанное одеяло, подушка, которую Рори, казалось, почти не отпускала из рук. Она лежала на боку, лицом к стене. Пепельные волосы распались по подушке блеклым облаком, некоторые пряди прилипли к щеке. Глаза закрыты. Двигаться не было сил. Когда дверь тихо скрипнула, Рори даже не моргнула. Шаги — уверенные, медленные — прошли по коридору. И через секунду в дверном проёме появился Дима. Он замер, взгляд задержался на её неподвижной фигуре. — Ро… — тихо произнёс он. Ответа не последовало. Он вздохнул коротко, сдавленно, будто каждая попытка достучаться к ней была ударом по его собственной груди. Осторожно подошёл, сел на край кровати. Матрас под ним чуть прогнулся, но она не отреагировала даже на это. — Будешь хлопья? Тишина. Он потянулся к ней, медленно, боясь её реакции. Лёгкими пальцами коснулся её плеча. — Рори… Пойдём хоть ненадолго. Выйдем. Пять минут. Воздух свежий, дождя нет. Поднимайся. Она не шевельнулась, только её дыхание было едва заметным — мелким, поверхностным. Дима провёл ладонью по её руке, тёплой, но совершенно безучастной. — Осень уже, ты же не собираешься лежать здесь вечно. Молчание будто стало гуще. Он попытался чуть приподнять её за плечи, но она была словно тряпичная, не сопротивлялась, но и не помогала. Он почувствовал, как она медленно оседает обратно на подушку, и не стал больше тянуть. Через пару секунд она повернула голову. Пепельные пряди упали ей на щёку, часть волос осталась спутанным пятном на подушке. Глаза встретили взгляд Димы. Она смотрела на него долго, почти сквозь него, и только спустя пару секунд губы дрогнули. — …Свали, Матвеев, — выдохнула она едва слышно. И тут же закрыла глаза, отрезав его от себя. Тишина снова наполнила комнату. Тяжёлая, плотная, давящая. Дима медленно втянул воздух. Он зажмурился так сильно, что на переносице проступили складки, и откинул голову назад. Он встал. Поправил рукав, нервно провёл рукой по затылку. Сделал шаг к двери — один, второй. И уже почти повернувшись, тихо, слишком тихо бросил: — Ты стала так похожа на свою мать. Фраза упала между ними, как стекло. В следующую секунду зрачки Рори расширились, резко, как будто перед ней кто-то выпустил светошумовую гранату. Она буквально рывком поднялась с кровати, ноги запутались в одеяле, но она удержалась. Сердце стучало слишком громко, слишком быстро. — Что… что ты только что сказал? — голос сорвался, будто рвалось что-то старое, забытое, но живое. Дима остановился, не доходя до двери. Плечи его напряглись. Он не повернулся сразу — будто сам испугался собственных слов, но уже поздно. Её дыхание стало неровным, резким. Она шагнула вперёд, волосы разлетелись, тусклые, встрёпанные, но глаза — горели. Комната, казалось, сжалась, стены подошли ближе. — Повтори, — произнесла она тише, но куда опаснее. — Повтори, если у тебя хватает смелости.

***

Парк аттракционов гудел вокруг — детский смех, запах сладкой ваты,восторженные крики с колеса обозрения. Небо медленно окрашивалось в оранжево-розовый, и солнце цеплялось за верхушки деревьев, будто не хотело уходить. Рори шла чуть впереди, длинные пепельные волосы прятались под капюшоном, ветер играл с выбившимися прядями. В руках — бумажный стаканчик с попкорном, уже почти пустой. Она остановилась возле карусельного коня, провела пальцами по облезлой краске и улыбнулась — криво, с неким прищуром. — Перестань — сказал Дима, подходя ближе. Его голос был мягким, с хрипотцой. Он всегда говорил так — уже вошло в привычку. — Я в норме, правда — Рори подняла глаза, чуть прищурилась от света. — Просто думаю. — О чём? Она потрясла стакан с попкорном, потом посмотрела куда-то в сторону, туда, где виднелись огни аттракционов. — Венеция, — наконец ответила. — Хочу туда. Знаешь, утро там начинается не с машин и гудков, а с плеска воды. Там всё другое. Воздух, люди. Даже грусть там, наверное, звучит по-другому. Дима усмехнулся, но не насмешливо — с теплом. — Ты же никогда не была там. — Ну и что? — Она повела плечом. — В этом и смысл. Мечта должна быть немного невозможной, иначе теряет вкус. Они пошли дальше, мимо киосков, мимо детей, визжащих на аттракционах. В его кармане играли ключи, у неё в пальцах — зажигалка. Она вертела её, как будто боялась выпустить. — Когда-нибудь, — сказал Дима после паузы, — мы поедем туда. Обещаю. Рори засмеялась — тихо, с недоверием. — Мы? Ты и я? — А что, я плохая компания? — Он посмотрел на неё сбоку, в его тёмных глазах мелькнули те самые искры, от которых внутри у неё всегда всё переворачивалось. — Просто не верится, — прошептала она. — Обычно обещания — это слова, которые не доживают до утра. Дима остановился. — Я не бросаю слова на ветер. Она посмотрела на него, долго. В его лице не было фальши — только какая-то болезненная искренность, от которой становилось страшно. — Тогда... ладно, — произнесла она — Пусть будет так. Венеция. Ты. Я. Когда-нибудь.

***

Тихо стемнело. Небо стало густым, как чернила, и фонари на аллее зажглись лениво, будто неохотно. Пруд дышал холодом, вода казалась зеркалом, в котором отражались тусклые огни и редкие звёзды. Рори сидела на краю деревянного настила, забросив ноги вниз. В пальцах — всё то же стакан. Она кидала зёрна в воду одно за другим, наблюдая, как утки лениво плывут ближе, шумят, толкаются, клюют друг друга. Дима сидел чуть в стороне, на старой скамейке. Он вытянул ноги и положил их на перекладину, закинул руки за голову, но на самом деле расслабленным не был. Он просто смотрел. На неё. Её белые волосы, выцветшие до оттенка луны, тихо поблёскивали в тусклом свете фонаря. Они казались нереальными — как будто их можно было бы потрогать и почувствовать холод. Рори молчала. Она редко говорила просто так. — Они милые, — наконец кинула та, кидая очередное зерно. — Но глупые. Всё время бегут за тем, что уже тонет. Дима приподнялся, прислушиваясь. — Как люди? — Хуже. У людей хотя бы иллюзия, что они выбирают, за чем бегут. У уток даже этого нет. Он усмехнулся: — Ты сейчас как философ из фильма, у которого на полке хранятся таблетки и Гамлет. — А у меня что, нет полки? — отозвалась она тихо, но с оттенком возмущения. Он хотел что-то сказать, но промолчал. В Рори было что-то непредсказуемое — будто под каждым словом скрывалась острая грань. Её спокойствие всегда казалось ему тонкой маской. — Хватит пялиться, — сказала она, не оборачиваясь. — Думаешь, я не замечаю? — Просто... это всё необычно, — ответил он после паузы. — Луна, пруд,…ты. Она бросила в воду последнюю горсть попкорна, отряхнула пальцы и усмехнулась, коротко, почти беззвучно. — Осторожней с такими словами, Матвеев. Красота — заразная штука. Сначала смотришь, потом забываешь, кто ты сам. Он кивнул, хотя не понял до конца. Просто запомнил — как она сказала это, не глядя, как будто говорила не ему, а кому-то внутри себя. Молчание снова встало между ними. Рори достала сигарету, прикурила, и на секунду её лицо осветилось рыжим светом. — В Венеции, — сказала она после затяжки, — наверное, утки не такие тупые. Дима улыбнулся: — Думаешь, они там поют оперу? — Может быть, — хрипло рассмеялась она. — Или просто им кидают попкорн повкуснее. Дым расползался в холодном воздухе, и её профиль казался вырезанным из света и тени. Дима снова подумал, что она похожа на луну — красивая, холодная и бесконечно далёкая, даже когда рядом. С другой стороны аллеи послышался мелодичный перезвон — лёгкий, приторно-весёлый, будто из старого цирка. Из-за деревьев выехал фургончик с разноцветными лампочками. На бортах — огромные нарисованные облака из сахарной ваты, а из динамиков играла детская музыка. Рори подняла взгляд. — Господи, — пробормотала она, глядя на мигающий фургон, — вот он, символ человеческой глупости. Сладкий ком смерти на палочке. — Чего? — не понял Дима, усмехаясь. — Ну посмотри на это. — Она кивнула на машину. — Сто процентов, там маньяк. Притворяется добрым дядей с ватой, катает детей, а потом режет их у себя во дворе. Дима тихо засмеялся, качая головой. — Ты, можешь сделать Американскую историю ужасов даже из этого. — Я просто реалистка, — ответила она, пожимая плечами. Дима встал. — Ну, раз уж мы в триллере, — сказал он, — я пойду посмотрю, кто там внутри. Если не вернусь — купишь кукурузу. Рори улыбнулась уголками губ. — Скажи хотя бы пароль. Чтобы знать, что это ты, а не маньяк с твоей маской. — Легко, — усмехнулся он. — Скажу «Венеция». — Слишком приторно для последнего слова, — хмыкнула она. Дима махнул рукой и пошёл к фургону. Музыка всё ещё играла — что-то про любовь и солнце, совершенно неуместное для развратного и тусклого Петербурга. Он вернулся через пару минут, держа в руках огромное облако сахарной ваты — розовое, светящееся от ближайшего фонаря. — Я выбрался, — сказал он. — Маньяк оказался милым дедушкой. Хотя… я не уверен, что это делает историю лучше. Рори рассмеялась, глядя, как он протягивает ей сладкий ком. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я это ела? Это же как поцеловать единорога в диабетическом припадке. — Он пожал плечами. Она взяла вату осторожно, словно боялась испортить. Отщипнула маленький кусочек, попробовала, и на мгновение на её лице появилось что-то детское — лёгкое, настоящее. — Ну… ладно, — призналась она, — вкусно. — Мгм, — кивнул он. Рори посмотрела на него — прямо, долго. В её взгляде мелькнуло то, чего она сама, кажется, не ожидала: — Иногда ты слишком добрый, Дима, — сказала она тихо. — Это убьёт тебя. Добрых людей мир обычно ломает первыми. Он ничего не ответил. Просто продолжил смотреть на неё. Сахарная вата таяла быстро. Ветер подул сильнее, и лёгкий кусочек сладкой массы вдруг оторвался от палочки и плавно взлетел в воздух. Он кружился, а потом — аккуратно, как будто нарочно — прилип прямо к лицу Димы. — Эй! — возмутился он, отдёргивая голову. Рори прыснула, не выдержав. Смех вырвался неожиданно — звонко, искренне, с тем особым оттенком, которого у неё почти не бывало. — О Боже, Матвеев, ты теперь как Чарли Чаплин! — выдохнула она сквозь хохот. — Спасибо, — буркнул он, стараясь стереть вату, — именно о таком сравнении я мечтал с детства. Она всё ещё смеялась, согнувшись пополам, а потом — будто идея пришла сама — отщипнула ещё кусочек ваты и, не давая ему опомниться, прилепила второй «ус» симметрично первому. — Вот теперь идеально! — объявила она, довольно прищурившись. Дима посмотрел на неё снизу вверх, подняв одну бровь. Его губы дрогнули, будто он не понимал: смеяться, сердиться или просто наблюдать, как Рори держится за живот от хохота. — Ты сумасшедшая, — сказал он, но голос прозвучал не с упрёком, а мягко, почти с восхищением. — Я знаю, — парировала она, всё ещё улыбаясь. Она достала телефон из кармана джинсов, перевернула на фронталку, и в щёлкании камеры мелькнула вспышка. На экране — Дима, с сахарными усами, глядящий на неё с непониманием и лёгким недоумением; а рядом — Рори, смеющаяся до слёз, с глазами, полными жизни. — Это шедевр, — сказала она, глядя на снимок. — Повешу его на стену, когда стану скучной и серьёзной. — Тогда сделай копию, — сказал он тихо, — вдруг я забуду, как ты улыбаешься. Она замерла на секунду. Улыбка осталась, но в глазах промелькнуло что-то другое — ускользающее, грустное. — Не забудешь, — сказала она, гасив смех, — такие вещи не забываются. Просто… теряют вкус.