Глава 8 «Дорога»

      Настойчивый звон будильника разрезал тишину предрассветного утра. Камилла потянулась, чувствуя, как мышцы наполняются неожиданной лёгкостью и глубоко вдохнула наполненный предчувствием нового дня воздух. Она повернула голову к окну, где за стеклом медленно светлело небо, окрашенное в нежные персиковые тона. Улыбка сама собой коснулась губ. Сегодня начиналось нечто большее, чем просто поездка.              Сегодня начался отсчёт нового и желанного этапа жизни.              Собравшись и покинув спальню, в коридоре Камиллу почти сбила с ног Лена, мелькавшая между комнатами в вихре предотъездной суеты. Как оказалось, подруга почти не спала всю ночь.              — Где мой тёмно-синий джемпер?! — едва не упав, проворчала она, схватившись за дверной косяк. — И термокружка! Я же должна туда кофе наливать в дороге! И… зарядка, совсем забыла про неё!              Камилла, сдерживая улыбку, спокойно направилась к своему рюкзаку, лежавшему у входа, и аккуратно уложила оставшиеся вещи.              — Всё на своих местах, — попыталась успокоить она. — Джемпер на спинке кресла. Кружка — на кухне в верхнем шкафу, слева. А зарядка уже ждёт тебя в твоей сумке.              Лена замерла на мгновение, выпустила накопившееся напряжение долгим выдохом и вдруг рассмеялась, смущённо потирая лоб.              — Спасибо. Без тебя я бы, наверное, собрала чемодан носков и пустых флаконов. — Она живо подскочила к Камилле, обняла её за плечи, и увлечённо затараторила. — Месяц в дороге! Представляешь? Сцены, огни, незнакомые улицы, лица в толпе, которые завтра уже будут знать их песни наизусть! Это же безумие!              — И ещё очень много работы, — мягко добавила Камилла, поправляя ремень переполненного рюкзака. — Звукорежиссёры, которые вечно всем недовольны, гостиничные подушки, от которых затекает шея, и бесконечные километры дорог.              — Но это же наши километры, — без тени сомнения прервала её Лена, уже отпрянув и подтащив к двери огромную сумку с вещами. — Наша дорога. Не будь такой пессимисткой.              Спешно покинув квартиру, они вышли на улицу, где приятный и чуть прохладный воздух окутал девушек. Во дворе уже стоял минивэн, громоздкий и немного неуклюжий, сверкавший мокрым после ночной росы кузовом. За рулем, развернувшись вполоборота, сидел Алексей, вытянув одну ногу наружу так, что его стопа едва касалась асфальта. Рядом с машиной, опираясь на открытую дверцу водительской двери, стоял Юра. Увидев Камиллу и Лену, он широко улыбнулся, бросил окурок, чуть не попав в ботинок Алексея, и растоптал его носком кроссовка.              — Ну наконец-то! Я в такую рань обычно только ложусь, и то уже успел собраться и приехать, — притворно возмутился парень.              — Какой герой, — закатив глаза и фыркнув, язвительно заметила Лена. — Теперь ты можешь гордиться собой всю дорогу.              — О, боже, — глаза Камиллы раскрылись в изумлении, когда она посмотрела на Юрину голову. — Ты где это откопал?              — Ты хотела спросить, — он снял головной убор, смахнул невидимую пыль и тут же надел обратно, ловко поправив козырек двумя пальцами и заглянув в окно автомобиля, проверяя свой внешний вид, — где я отыскал этот писк моды, который так чудно украшает столь прекрасное личико? У родителей нашел пару дней назад в шкафу. Решил, что без кепки «Шелби» ехать просто нельзя.              Камилла хихикнула, прикрыв рот ладонью. Кепка сидела на Юре весьма небрежно, даже чуть комично. Светло-серая шерсть, немного потёртая на изгибах, и идеально прямой, короткий козырёк — классика, которую не спутаешь ни с чем. Но время оставило на ней свой след: на тулье едва заметное пятнышко, которое хозяин, возможно, считал винтажной отметиной, а перышко, вышитое на затылке, немного потускнело и растрепалось.              — Это не какая-то там кепка, — с важным видом продолжал Юра, поймав взгляды девушек. — Я в ней чувствую себя то ли героем «Острых козырьков», то ли гонщиком из шестидесятых. Что-то в этом есть.              — Конечно есть, я вот отчётливо чувствую дух нафталина, — не удержалась Лена, беззлобно подшучивая. — Ты и правда в ней поедешь?              — Ты что, это же наш талисман, — Алексей, до этого молча наблюдавший за сценой, вышел из машины. — Юра мне все уши прожужжал про то, что если он её не наденет, мы непременно заблудимся. А еще, что он должен будет на каждом повороте поправлять козырек.              Юра картинно щёлкнул пальцами, подтверждая слова друга. Теперь уже не выдержали все, звонко рассмеявшись и вынудив какую-то бабушку грозно выглянуть из окна.              — Ладно, давайте уже садиться, а то задерживаемся, — Алексей прервал замолкающий смех, ловко подхватив рюкзак Камиллы. Они мягко улыбнулись друг другу.              Юра, желая не отставать, подошёл к громоздкой сумке Лены.              — Давай помогу, — бодро сказал он, обхватив ручки.              Однако в следующее мгновение уверенная ухмылка сменилась гримасой удивления. Сумка, едва оторвавшись от земли, рванула его вниз, и Юра, споткнувшись, еле удержал равновесие, чуть не полетев вслед за неподъёмным грузом.              — Что там? — выдохнул он, закинув её на плечо.              — Всё самое необходимое! — гордо вскинув подбородок, ответила Лена, ткнув пальцем в свои огромные сумки. — Косметичка, аптечка, сменная обувь, платья на случай вечеринок, пара книг, плед, маленькая подушка-подголовник…              — У нас тур на месяц, а не на год, — засмеялся Юра, кивнув в сторону своих и Алексея скромных чемоданов, а затем указав на аккуратный рюкзак Камиллы, который уже лежал в багажнике. — Вот как надо собираться в дорогу.              — Ладно, ладно, — фыркнула Лена, слегка обидевшись на его замечание. — Но если ты отравишься какой-нибудь дешёвой шаурмой на заправке, не смей потом приходить ко мне за таблетками! У меня есть всё: и абсорбенты, и спазмолитики, и даже средство от солнечных ожогов!              — Да я хоть гвозди с гайками переварю. У меня желудок, как у космонавта, — браво ответил Юра, наконец-то взгромоздив злополучную сумку рядом с рюкзаком Камиллы. — Но ладно… теперь я знаю, кого молить о помощи в случае чего.              Багажник захлопнулся, и машина, нагруженная до предела, казалось, просела на пару сантиметров. Алексей, обойдя минивэн, открыл пассажирскую дверь, жестом пригласив девушек внутрь.              — Все по местам. Первая остановка — заправка и кофе. А потом… — он встретился взглядом с Камиллой, озорно подмигнув. — Выезжаем в первый город.              Первые часы пути пролетели почти незаметно, растворяя остатки сонливости. Город остался позади, и теперь перед ними расстилалась бесконечная лента шоссе, окаймлённая дремлющими полями и редкими перелесками. Первым за руль сел Алексей и уверенно вёл машину, а его руки лежали на руле с привычной лёгкостью, в салоне постепенно зарождалась дорожная суматоха.              Мужчины увлечённо говорили о технической стороне предстоящего тура, и их диалог напоминал то ли инженерный брифинг, то ли заговор энтузиастов. Алексей попеременно скользил взглядом по дороге и зеркалу заднего вида, где периодически ловил отражение Камиллы. Он говорил спокойно, с лёгкой хрипотцой в голосе, выдававшей утреннюю усталость, уже почти рассеянную предвкушением поездки.              — На крупных площадках самая большая проблема — это обратная связь, — повторил он, правой рукой поправляя положение зеркала. — Особенно с вокалом. Если колонки плохо выставлены, ты не будешь слышать себя, и это будет сбивать. Нужно с самого начала проверяться тщательно, не полагаться на местных звукачей. Многие из них рок вообще не слушают, говоря, что всё «громко и непонятно».              Он одной рукой сделал выразительный жест, будто парадируя некого нерадивого звукорежиссёра.              — Мы постараемся брать свой аппарат, конечно, — поддержал Юра, копошась в бардачке в поисках жевательной резинки. Найдя упаковку, он предложил её всем, а затем, сунув две подушечки в рот, продолжил говорить, жуя. — Я вчера ещё раз прогнал наш сэмплер. Если зал маленький и «сухой», добавим немного реверберации в барабаны, создав объём. А вот на открытых площадках, наоборот, лучше уберём всё лишнее, иначе будет каша.              Юра достал свой планшет, разблокировал его и принялся листать фотографии, время от времени показывая их Алексею.              — Смотри, вот в Казани сцена вообще микроскопическая. Надо будет тщательно проверить усилители.              — Хорошо, — Алексей кивнул, на секунду оторвав взгляд от дороги, чтобы взглянуть на планшет. — К проверке подойдем ответственно. Помнишь, как было в том пабе, когда мы не смогли на саундчеке побывать? Я тогда полконцерта пел фальшиво, потому что слышал свой голос и инструменты, как из бочки.              — Да это был ад! — засмеялся Юра. — А потом ещё какой-то парень с бубном полез на сцену, помнишь?              Их разговор плавно перетёк в воспоминания — смешные, нелепые и иногда абсурдные истории из гастрольного прошлого. Алексей рассказывал про концерт в университетском актовом зале, где во время мощного гитарного соло с потолка посыпалась штукатурка. Юра вспоминал, как в одном из городов их поселили в гостиницу над круглосуточным клубом, и они три ночи не спали, слушая бесконечный техно, а на четвёртую — сами играли для той же аудитории. Эти байки, обрастая подробностями и смешными деталями, создавали ощущение не просто поездки, а продолжения долгой, общей истории, в которую теперь вписалась и Камилла с Леной.              Девушки в это время вели свой, не менее страстный диалог, погружённые в мир образов, тканей и сценической магии. Лена, устроившись на заднем сиденье у окна, превратила своё пространство в импровизированный командный центр. На коленях у неё лежал раскрытый скетчбук с эскизами, на соседнем сиденье разложилась небольшая сумка со сценической одеждой, нитками и даже парой булавок.              — Смотри, — говорила она, тыкая пальцем в набросок, где углём был изображен Алексей в динамичном, рваном силуэте. — Вот этот костюм хороший. Верх — плотный хлопок, почти как брезент, грубые швы наружу. А низ… — Лена перелистнула страницу, — низ — это слои более лёгкой, графитовой ткани. И они пришиты не ровно, а как бы оборваны слоями. Во время движения будет цепляться за воздух, создавать шлейф.               Лена, для которой музыка всегда была основным, но не единственным родом деятельности, сейчас находилась в своей стихии. Она обожала творить — в самом широком смысле. Помимо безупречного слуха и чувства ритма, в её пальцах жила ещё одна, не менее важная, способность: умение рисовать и шить. Её сумки нередко были набиты не только кабелями и плеерами, но и скетчбуками, карандашами, кусочками тканей и странными находками с блошиных рынков, которые «обязательно пригодятся для образа». Камилла внимательно рассматривала эскиз, мысленно примеряя на мужчину этот образ.              — А здесь, на груди и плечах, — Лена перевернула ещё одну страницу, где был детальный скетч, — можно сделать вышивку. Смотри… — Она порылась в сумке и достала маленький пластиковый пакетик, в котором лежали обрезки тонкой проволоки и крошечные металлические шестерёнки. — Вот, можно пришить шестерёнки и протянуть между ними проволоку, чтобы она блестела. Будет резко и интересно ловить свет.              — Это тяжело? — спросила Камилла, беря в руки шестерёнку и поворачивая её на ладони.              — Вес? Нет, они алюминиевые. А крепить… придётся повозиться, но я думаю, на клей и потом несколькими стежками. Главное, чтобы не отлетели, когда они будут головами трясти, — Лена хитро улыбнулась. — Они ведь будут, да?              — Обязательно, — улыбнулась в ответ Камилла. Её взгляд невольно перешел на Алексея.              Разговор перекинулся на грим. Лена, достав ещё одну папку, показала распечатанные фотографии с различных рок-фестивалей, где её взгляд сразу выхватывал необычные решения.              — Вот смотри, здесь вокалистка чёрную подводку нанесла так, что получились трещины, как на фарфоре, а в них — серебряная краска. Очень эффектно при ближнем свете. А вот тут — у парня волосы прокрашены спреем, тоже выглядит неплохо, особенно под освящением софитов. Нам надо что-то такое… как продолжение образа. Может, у Юры на скулах геометричные линии, которые будут перекликаться с вышивкой на костюме или цвета металла, под шестерёнки?              Парни постепенно тоже втянулись в этот творческий вихрь. Они предлагали свои идеи — возможно, использовать не просто тёмные тона, а например глубокий, насыщенный индиго, который под определённым светом будет казаться чёрным, а при другом — отливать фиолетовым. Или сделать так, чтобы грим был на лице, и «стекал» чуть на шею, создавая впечатление масла или жидкого металла.              К обеду, после первой остановки в кафе, где все немного размяли ноги, купили напитки и закуски, в машине произошла перестановка сил. Алексей, почувствовав, как внимание начинает рассеиваться от монотонной дороги, уступил место за рулём Юре.              Друг, уже вертящий в руках ключи от минивэна, почти впрыгнул на водительское место.              — Расслабляйтесь, сейчас будет мастер-класс по вождению и виртуозному обгону фур! — провозгласил он, настраивая под себя сиденье и зеркала.              — Никаких виртуозных обгонов, — тут же возмутилась Лена, которая, пока мужчины менялись местами, быстро перебралась на теперь уже свободное переднее пассажирское сиденье. — И музыка теперь будет играть моя.              — Что?! — Юра сделал преувеличенно ужаснувшееся лицо, уставившись на неё. — Опять этот попсовый сироп? У меня же от этого уши сворачиваются в трубочку!              — Твои уши выдержат, — невозмутимо ответила Лена, уже подключая свой телефон. — А моё психическое состояние — нет, если мы продолжим ехать под звуки радио.              Она нашла подходящий плейлист и включила первую же песню — заводную, с ярким синтезаторным леймотивом. Юра в ответ закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот вывалятся на пол.              — Ну вот, началось. Музыка для торговых центров.              Первые пятнадцать минут он сидел, демонстративно сжав губы и уставившись вперёд, изображая глухого страдальца. Лена же, напротив, отбивала ритм ладонями по бардачку, иногда подпевая припеву. Но постепенно магия дороги и заразительная энергия музыки сделали своё дело. Когда зазвучал всем известный летний хит прошлых лет, с простым, но цепляющим мотивом, Юра сначала лишь начал постукивать большим пальцем по ободу руля. Потом его нога, лежащая на полу, стала отбивать ритм. А когда начался второй куплет, и Лена, улыбаясь, громко подпевала, он не удержался и пробормотал пару строк себе под нос, делая вид, что просто проверяет текст на внятность.              — Что-то говоришь? — коварно спросила Лена, приглушив звук на секунду.              — Нет, нет, — поспешно ответил Юра, делая вид, что очень сосредоточен на обгоне грузовика. — Просто… мелодия прилипчивая.              К середине следующей песни он уже открыто подпевал, правда, специально фальшивя на особо высоких нотах, что вызывало у Лены очередной приступ смеха.              На заднем сиденье, пока впереди шла битва за музыкальный вкус, Камилла и Алексей погрузились в более спокойный разговор. Они сидели не совсем рядом: между ними оставалось пространство, занятое Лениной сумкой с тканями и чёрным кейсом для мелкого оборудования, однако, эта дистанция казалась скорее нейтральной полосой, через которую легко перекидывались мосты слов.              Шум дороги создавал свой, убаюкивающий фон, а поп-мелодии из динамиков звучали сзади приглушённо, как далёкое радио из соседней комнаты.              — Ты уже просмотрела видео с площадки? — спросил Алексей, откручивая крышку своей термокружки с чаем. Мужчина протянул вторую, точно такую же, Камилле — он купил их ещё на заправке, помня, что она не любит кофе во второй половине дня.              Девушка взяла кружку с лёгким кивком благодарности. Пар, пахнувший лимоном и имбирём, поднялся ей в лицо.              — Да, еще вчера вечером, — ответила Камилла, делая маленький глоток. Тёплая жидкость мягко разлилась по телу. — Клуб небольшой, камерный. Сцена низкая, почти в уровень с залом. И… колонки стоят по бокам, не высоко. Это хорошо, звук будет, как ты и хотел, «в лицо».              — Точно, — Алексей кивнул, удовлетворённо. — Значит, зал будет ощущать каждую вибрацию. Однако это одновременно и ответственность, если фальшивишь или сбиваешься с ритма — сразу заметно. Никаких технических укрытий.              — Без этого никак, — тихо согласилась Камилла, посмотрев в своё отражение в окне, за которым неслись размытые силуэты деревьев. — Думаю, от этого… обостряется всё. Каждый звук и пауза становятся важными.              — Это и есть живой концерт. Магия не в идеальности, а в энергии, которую ты отдаёшь. Даже если где-то нота не та, или струна порвалась — если ты внутри песни, если ты веришь в то, что поёшь, зал простит всё. А чаще — даже не заметит.              Он помолчал, глядя на её профиль, освещённый теперь не полуденным, а предвечерним солнцем, пробивающимся сквозь облака.              Почти ночью они доехали до первого города. Огни заправок и одиноких мотелей сменились тусклым освещением спальных районов, а затем и центром — неярким, сонным, но обещавшим завтрашнюю шумную жизнь. Минивэн свернул на тихую улочку и остановился возле невысокого здания из красного кирпича, где в окне первого этажа тускло светилась вывеска гостиницы.              Юра заглушил двигатель. В салоне на секунду воцарилась гулкая тишина, которую тут же нарушили общие вздохи. Дорога, начавшаяся с рассветного энтузиазма, к этому часу накрыла всех ощутимой усталостью.              — Ну, вот и приехали, — голос Алексея прозвучал немного устало от многочасовой поездки. — Думаю, что мы с Юрой заберём сумки и пойдём оформлять номера. Я бы поскорее хотел отдохнуть после дороги.              — О да, — кряхтя, потянулся Юра, снимая свою кепку и проводя рукой по взмокшим волосам. — Моя спина уже думает, что мы проехали не девятьсот, а все девять тысяч километров. И мозг, прополощенный однотипной попсой, требует срочной реабилитации.              — Ты ещё жив, а значит, музыка была лечебная, — отмахнулась девушка, широко зевнув. — Ладно, герои, тащите наши сокровища, а мы с Ками найдём, где тут можно будет позавтракать.              Парни устало кивнули, разминая шеи. Камилла уже потянулась к дверной ручке, представляя, как сейчас ступит на асфальт, и весь день сложится в голове в одно долгое, наполненное впечатлениями полотно, но не успела она сделать и шага, как из глубины её сумки, сваленной у ног, раздался настойчивый звонок. Звук в тишине салона прозвучал оглушительно и неуместно, заставив всех поморщиться.              Камилла нахмурилась, роясь в кармане. Телефон вибрировал в ладони, подсвечивая экран холодным синим светом. Неизвестный номер.              «Странно, организаторы так поздно звонят? Может, что-то со временем завтрашнего выступления?..» — настороженно пронеслось в её голове.              Обмениваясь с Леной недоуменным взглядом, она подняла трубку.              — Слушаю.              

***

             Подхватив одну из пяти лежавших на кухонном столе сим-карт — дешёвых, купленных в тёмных подземных переходах на окраинах, Никита с привычной, вымученной ловкостью установил её в старый смартфон. Вчера вечером мужчина предположил, что его основной номер заблокирован. При попытке дозвониться абонент отвечал монотонными губками.              Смешно. Очередная детская игра в прятки. Будто она и правда думала, что кусок пластика с чипом может стать непреодолимой стеной между ними. Между мужем и женой. Эта наивная уверенность в силе технологий раздражала его почти так же сильно, как и её новое, уверенное выражение лица.              Номер он знал наизусть. Эти цифры когда-то были теплее любого слова. Он вбивал их в новую симку механически, пальцы сами помнили порядок. Тонкий пластик старой сим-карты впился в ноготь, и мужчина резко дёрнул рукой, выругавшись шепотом.              Гудок. Один. Еще два. Тишина в ответ казалась издевательством. Никита закусил губу, прижимая аппарат к уху так, что кожа начла неприятно ныть. «Ответь. Просто ответь. Ты не могла не ответить на незнакомый номер. Ты всегда отвечала».              — Слушаю.              Её нежный голос, даже сквозь помехи и усталость, был как удар током. Сначала появилась растянутая в подобии улыбки гримаса, едва ли не доходившая до глаз. Потом, удовлетворенность хищника, наконец-то добравшегося до добычи.              — Нам нужно поговорить. Не сбрасывай, — его собственный голос прозвучал неестественно ровно, почти отстранённо. Он старался. Старался быть спокойным, разумным.              После короткой паузы она поняла, кто ей звонил.              — Почему ты не можешь оставить меня в покое? Мне кажется, я ясно дала понять, что больше не хочу тебя слышать.              Он и правда звонил. Каждый день, иногда по несколько раз. Менял интонации: то каялся, слюняво и приторно, то пытался давить на жалость, рассказывая, как ему одиноко в этой проклятой квартире, то срывался на крик, едва слыша её ледяные «нет».              Вчера простоял два часа под дверью квартиры Лены, тупо уставившись в глазок, в который, он знал, смотрят. Девчонка-подруга кричала что-то из-за двери, угрожала полицией. Никита тогда молча опустил очередной букет на пол и ушёл. Каждая неудача вытягивала из него каплю надежды, а на её место заливалась густая, чёрная злоба. Она росла, пуская корни, и теперь питалась его бессилием.              — Я не смог найти тебя сегодня утром у Лены, — он перевёл разговор, игнорируя её вопрос, как всегда. Его голос стал нарочито мягким, заговорщицким. — Почему не открыла дверь? Я долго стоял, хотел встретиться. Обсудить всё по-хорошему.              — Не переводи тему! Я тебе уже говорила — нам с тобой не о чем больше общаться.              В трубке послышались мужские голоса, а затем ясный, злой выкрик Лены: «Опять он?! Дай трубку, я ему сейчас…!» Фон был живым, шумным. Она была не одна. Камилла была там, где, скорее всего, был и тот мужчина, который помешал их воссоединению.              Горячая и стремительная ярость подступила к горлу. Он сглотнул её, превратив в сладковато-ядовитый тон.              — Ладно, ладно. Я вообще звоню не по этому поводу. Осведомляю тебя, женушка, — он сделал паузу, давая ей прочувствовать это слово, это ощущение права собственности, которое никуда не делось, — я написал встречное заявление на прекращение процесса развода. Думаю, ты должна была понять, что так будет.              Из трубки донёсся усталый вздох. За ним — громкий и прерывистый шум: Лена что-то орала прямо в микрофон, угрожала вернуться и «вырвать ему всё, включая волосы». Никита усмехнулся. Пустая болтовня.              — А я смотрю, ты не отлипаешь от новых дружков, — добавил он раздражённо. Маска «разумного мужчины» дала трещину.              — Слушай сюда, Никита. Ты можешь продолжать вставлять палки в колеса. Можешь затягивать, строить препятствия, но рано или поздно мы разведёмся. Не добровольно, так через суд. А то, что ты так отчаянно пытаешься сделать какую-то гадость, никак не вернёт меня назад. Смирись и отпусти.              Тишина. Потом — короткие гудки. Она бросила трубку.              Никита не шелохнулся, всё ещё прижимая к уху безмолвный аппарат. Звон в ушах нарастал, всё тело напряглось, словно в приступе бешенства. Потом рука сама собой разжалась. Телефон с глухим стуком упал на стол, задев гранёный стакан, оставшийся со вчерашнего вечера.              — Да чтоб тебя… — хрипло выдохнул он. — Даже будучи не рядом — одни проблемы.              И тогда его ладонь, сжатая в кулак, со всей силой обрушилась на столешницу рядом со стаканом. Раздался резкий хруст стекла. Острая, ослепительная боль пронзила руку. Никита взвизгнул, отдернув окровавленную кисть. Стакан лежал осколками, и среди них расплывались алые капли. Одна упала на деревянную поверхность и впиталась, оставив ржавое пятно.              Он, шипя от боли, грузно зашагал на кухню. Рука пульсировала, из пореза сочилась кровь. Рывком открыл шкафчик над раковиной — там царил образцовый, болезненный порядок, наведённый девушкой ещё месяцы назад. Ряды коробочек, пузырьков, аккуратно подписанных её чётким почерком. «От головы», «Для желудка», «Бинты стерильные», «Пластыри». Камилла, с её любовью к организованности, скупила пол-аптеки, готовясь ко всем жизненным катастрофам.              Иронично, что главной катастрофой оказался он сам.              Найти нужное в этом изобилии стало внезапно сложно. Всё выглядело чужим, враждебным. Никита с силой захлопнул дверцу, отчего баночки звякнули. Спина уткнулась в холодную столешницу, и он медленно сполз по ней на липкий от чего-то кафель.              Голова гудела. Мужчина запустил пальцы в волосы, а потом, забывшись, окровавленной рукой провёл по лицу. Влага растеклась по лбу и щеке. Он застонал — и от колющей боли в ладони, и от отвратительной липкости, и от ярости, которая не находила выхода.              Нет, конечно, он не святой. Глубоко под слоями этой злобы, язвительности, под густым осадком обид и оправданий, он это знал. Понимание жило в нём тупой, ноющей тяжестью. Трудно было спорить с фактами: он перегнул палку, слишком далеко зашёл. Даже если ей, этой неблагодарной, в этом никогда не признается.              Но ведь и она не святая! Разве нет?              Никита закрыл глаза, и перед ними, сквозь красную пелену боли, всплыли обрывки чего-то старого, почти стёртого. Воспоминание-призрак. Когда-то всё её существо, каждый взгляд и прикосновение, источало… что? Нежность? Любовь? Глаза Камиллы, огромные и родные, светились, когда смотрели на него. В них было будущее, а потом этот свет потух. Сменился сперва настороженностью, потом страхом, затем злостью, а под конец — опустошением. Она смотрела на него, как на ничтожество, как на предмет мебели, да ещё и сломанный.              А ведь начиналось всё иначе, она верила в него. Когда всё рушилось — его планы, будущее — она была рядом, а Никита поддерживал в ответ.              Но однажды, Камилла, будучи менеджером в неудачной группе «Стихия», попала в жернова собственных амбиций и чужой подлости. Музыканты, которых вела девушка, оказались замешаны в отмывании денег через продажу мерча. Глупая, детская афера, пахнущая уголовным делом. Главный вокалист, мелкий и мстительный парень, в своих оправданиях в СМИ всю вину свалил на «менеджерский контроль» и «давление со стороны организаторов», прозрачно намекая на Камиллу. Её имя замаячило в протоколах.              Никита вступился. Потому что она была его женой, его любовью, которую он не мог оставить в трудностях. Нанимал адвокатов, которые стоили годовой зарплаты, ходил по инстанциям, унижался, давил на тех музыкантов, угрожал вокалисту, пока тот не забрал свои показания. Он горел этим, потратил на дело все свои связи и остатки репутации. Ситуацию замяли, Камиллу оставили в покое, но клеймо на нём не ушло. «Муж той менеджерши со скандалом». Приличные конторы больше не звонили. Карьера, и так шаткая, рухнула окончательно.              Они заперлись в этой квартире, как в склепе на два года. И он ждал. Ждал благодарности, оживления, возвращения того света в её глазах, а вместо этого получил тишину. Апатию. Стену. Она ушла в себя, в свои грустные песни под гитару, планы, которые теперь, видимо, не включали его. Злость, сначала направленная на весь несправедливый мир, медленно, но верно развернулась и поползла к ней. К её молчанию и неприкосновенным мечтам о светлом будущем, в котором ему не было места.              И теперь вот — кровь на лице, осколки на полу, и этот проклятый номер, который больше не отвечает.              Он тяжело поднялся, оставив кровавый отпечаток на столешнице, и пошёл в ванную. Смотреть в зеркало на человека, которого когда-то любили, а теперь боялись и ненавидели. И которого он сам уже почти не узнавал.