Глава 8. Карта

Пэнси подняла на уши Мунго и добилась приёма Януса Тики, несмотря на то, что была глубокая ночь. Целитель явился из дома, заспанный, но готовый выслушать претензии. — У меня к вам два вопроса, — яростно заорала Пэнси несчастному старику в лицо. — Первый: почему меня не убил Непреложный Обет, когда я случайно проболталась мужу о том, о чём нельзя? Он… он… так крепко спит?.. — Миссис Нотт, успокойтесь, пожалуйста, и говорите чуть тише. Здесь всё-таки больница. — Не увиливайте от ответа! Мистер Тики горестно вздохнул. — Миссис Нотт, присядьте. Да, хорошо. Вынужден сообщить, что ваш муж два дня назад пережил клиническую смерть и сейчас находится в коме. — Что? Как?.. Почему мне никто не прислал сову? — сдавленно вскрикнула Пэнси. Мистер Тики взмахнул палочкой, и в воздухе появился пергамент. — Вот, посмотрите. Ваш муж двенадцать лет назад запретил целителям рассказывать родственникам о негативных изменениях в состоянии при летаргическом сне. Это означает, что я могу сообщить вам только о выздоровлении или… о смерти. — Я что-то не понимаю… — Пэнси выхватила пергамент и пробежалась глазами. — Выходит, Тео знал, что может впасть в летаргию? — Более того, в детстве у мистера Нотта уже случались приступы летаргического сна. — Что? Он не говорил… — потрясённо сказала Пэнси. — Приступы были непродолжительными. Я сейчас нарушаю тайну пациента, но всё же не могу не сказать, когда вы припёрли меня к стенке. — Что значит, он в коме? Кома — это не сон? — Кома — это не сон, — подтвердил Тики. — При летаргии сознание присутствует, чары диагностируют мыслительную деятельность, при коме мозг не отвечает. Миссис Нотт, буду откровенен: вероятность того, что ваш муж придёт в себя — ничтожно мала, и даже если это случится… вряд ли он будет таким же, как раньше. У него случаются спонтанные остановки дыхания и сердцебиения, мозг терпит периоды гипоксии. Мистер Нотт скорее мёртв, чем жив. Мне жаль. Пэнси мало что поняла из речи целителя, но это явно была жопа. Она нервно хихикнула. — Миссис Нотт… Вы ещё очень молоды и не должны хоронить себя вместе с мужем. — Что вы имеете в виду? — нахмурилась Пэнси. Мистер Тики прямо взглянул на неё. — Так как вы являетесь ближайшим родственником и можете принимать решения за супруга, когда тот недееспособен, то вы вправе избавить его от мучений и бесцельного существования. Пэнси склонила голову, внимательно слушая. Тики замолчал. — Не понимаю, на что вы намекаете, — сказала она ледяным тоном. — Эвтаназия. Вы можете подписать на неё согласие. — Предлагаете мне подписать согласие на убийство мужа? — ужаснулась Пэнси. — Не на убийство, а эвтаназию. — Авадой Кедаврой? — Что вы… — возмутился Тики. — Чтобы творить Непростительные, нужно иметь истинное желание смерти. Поверьте, ни один из целителей не желает убивать. Мы просто отключаем все поддерживающие чары, не даем зелья, и человек уходит сам. Естественной смертью. — Салазар, какой кошмар. Как вы посмели подумать, что я соглашусь на такое?! Вы разве боги? Или Мерлин?! — Пэнси трясло. — Я верю, что он очнётся! Я не собираюсь становиться на место Бога, Творца или кто там есть, и вершить судьбу Тео! — Хорошо-хорошо, — в примирительном жесте поднял руки Тики. — Я подумал, что у вас не так много денег, чтобы оплачивать круглосуточное пребывание безнадёжно больного мужа. Тем более вы молоды, — он оглядел её порядком уставший наряд. Пэнси сжала кулаки. — Он может очнуться, — упрямо повторила она. — Возможно, — согласился целитель. — Если случится чудо. Мы пока не умеем воскрешать людей. Ещё никто не возвращался оттуда. — Гарри Поттер, — зло сказала Пэнси. — Мальчик-который-выжил. Он смог. — Мы не знаем, как так вышло. Информация засекречена и охраняется Невыразимцами. Я бы с удовольствием узнал, как можно воскрешать пациентов. Но пока не могу. Вы хотели задать ещё вопрос. Какой? — перевёл тему Тики. — У моего мужа украли кольцо. Обручальное. Стянули как с трупа! Это немыслимо! — Обращайтесь в Аврорат, — пожал плечами Тики. — Здесь я бессилен. Нет, это бессильная злоба накрыла Пэнси, а потом пришла усталость. Она вышла из Мунго, закуривая сигарету. Стылый предутренний ветер бесстыже забирался под платье, ноги подкашивались на каблуках, а пальцы дрожали. Внутри неё словно находился хлипкий фитиль, ярко горящий, но затухающий от малейшего дуновения ветра. Слова Януса Тики были тем самым ветром. Холодным, пробирающим до костей и неожиданным. Самое отвратительное — это то, что страшную новость сказал он буднично, походя, вскользь. Вероятно, Тики говорил подобное уже тысячи раз, но Пэнси-то слышала в первый. Нужно запретить законодательно профдеформацию и донесение информации сухо и безжалостно. Пэнси рассмеялась. Нет, то был хохот. Надрывный, провокационный, раздражающий. Тот, за которым так и норовила последовать беда. Сначала были слова Тики, и эти слова что-то рассекли. Там, где кишки, желудок, и где бабочки не успели взлететь, но осыпались пеплом. Кап. Дождь, солоноватый и горький, опускался на тело, на платье, на волосы. Сука. Пэнси была бы рада застыть в одной позе, раствориться вместе с дождём, но время текло слишком быстро, словно патока, которую любил Поттер по словам Скитер. Патока, которую велели собирать языком, зубами. Кап. Кап. Кап. Пэнси ненавидела все это. Ненавидела Мунго. Там не молились, только жили. В больничном корпусе койки горели от тяжести тел, а потом стыли, забытые, когда у родственников кончались деньги. В их доме было бы иначе. Если бы Пэнси осталась там и нашла работу в Англии. Но теперь в их саду ссыхались смородиновые кусты и гнили ягоды, ненужные даже воронам. Там свет боялся тревожить тени. Он закрадывался в щели, наивный и кроткий, словно странноватый юнец. Она устала, устала и даже хотела было другого для себя, но…

***

Прошло две недели с того злополучного дня, Пэнси с трудом собирала себя по кускам, и как ни странно, забыться ей помогали занятия с Лили. Та оказалась совершенно не дерзким и противным подростком, а очень даже застенчивой и ранимой девочкой. Кажется, и Лили привязалась к ней, с удовольствием выполняя задания и прилежно учась играть на рояле. Может, чувствовала состояние Пэнси, а может, просто чудилось, и Пэнси выдавала желаемое за действительное. Когда Лили уходила спать, Пэнси ещё долго сидела в пустом зале и тихо мучила клавиши. Романсы выходили горькими, хриплыми, с привкусом слез. Однажды к ней присоединился Поттер. Вошёл бесшумно и испугал Пэнси. — Я буду молча слушать, — пообещал он, и конечно же сдержал обещание. Он же Поттер. Вечера стали странными, проходившими в молчаливом присутствии Поттера и неидеальной спотыкающейся игрой Пэнси, но отчего-то уютными и приносящими крепкий сон после. Эти вечера дарили Пэнси умиротворение, она могла целый день быть погружённой в тяжелые мысли, но вечером обретала лёгкость. Ждать наступления темноты вошло в привычку, впрочем, как и появление Поттера. Однажды он задержался в кабинете с Гленнис по рабочим (или не только?) вопросам, и Пэнси почувствовала себя опустошённой и брошенной, что ли. Она то и дело отвлекалась от игры, а слова романса умирали в горле. Постоянные взгляды на дверной проем не способствовали сосредоточению и уж тем более умиротворению. Пэнси нервничала и почему-то представляла, чем мог бы заняться Поттер в кабинете с этой шлюхой. На своём столе. Или сидя в кресле. Или, может, вообще на полу. Мерлин, зачем она вообще об этом думает? Неужели, чтобы прогнать мысли о Тео? Да. Вероятно, поэтому. Тяжелые думы всегда приходили с наступлением тьмы, а Поттер приходил вместо них. Сегодня он не пришёл, и Пэнси вновь вспомнила о том, что в холодной Англии на больничной койке лежит такой же холодный муж. Как бы она хотела быть рядом. Держать за руку. Дарить своё тепло. Но все упиралось в чёртовы деньги. Клавиши грязно брякнули, и Пэнси захлопнула крышку рояля — все равно слова не идут, а ноты не складываются в мелодию. Две слезинки упали на деревянную лаковую поверхность и, должно быть, когда высохнут, оставят два пятна. — Ты не спишь, — послышался тихий голос. Пэнси подняла влажные глаза и увидела Поттера. — Не сплю, — она случайно шмыгнула. — Что-то случилось? — Хах. Случилась жизнь, — улыбнулась Пэнси. — Ничего нового. Он нахмурился и, подойдя ближе, опустился на стул рядом. — Я знаю, как бывает больно вспоминать прошлое, — внезапно сказал он. — И от осознания, что ничего нельзя вернуть и ты бессилен против перипетий жизни, становится невыносимо тяжко. Хочется возвратиться в то время, когда был счастлив, но не замечал этого и принимал как должное. Глупые ссоры, дурацкие обиды — все осталось там, в кучке пепла прошлого. Мне кажется, я немного понимаю твои чувства. Сложно двигаться дальше, когда ты застрял в другом десятилетии. Поттер смотрел в сторону. Руки в перчатках лежали на коленях, и Пэнси в каком-то неожиданном порыве дотронулась до правой руки. Поттер вздрогнул. — Покажешь мне протез? — спросила Пэнси. — Уверена, ты даже сам на него не смотришь. — Что? Зачем? — напрягся Поттер. — Мне кажется, тебе это нужно. Пэнси потянула за перчатку, Поттер хотел было убрать руку, но она остановила его. Тогда он с какой-то злостью сорвал перчатку, и Пэнси увидела чёрную искусственную руку, издающую тихие скрежещущие звуки при сжимании-разжимании пальцев. — Видишь, я урод, — зло сказал Поттер. — Инвалид. И ладно бы я был аврором и получил травму на задании. Но нет! Это просто глупая и ужасная случайность! Пэнси погладила искусственные пальцы, они холодили кожу. — Знаешь, если бы Тео очнулся, но, допустим, с протезами всех конечностей, я все равно была бы счастлива, и моя любовь к нему ни на гран не уменьшилась. Не важно, глаз, рука, нога — главное, что жив. А ты жив для своей дочери, Поттер. Лили просто замечательная девочка, и вам надо вылезти из своей раковины, из своего добровольного заточения, чтобы жить и дышать полной грудью. Уверена, твоя жена смотрит сверху и материт тебя всеми словами, что знает. А Джиневра их точно знала немало! Поттер слабо улыбнулся, и сердитый залом на лбу разгладился. — Спасибо за поддержку. Никогда бы не подумал, что меня утешит Пэнси Паркинсон. Я не силён в словах, но если что-то нужно твоему мужу, я готов поспособствовать. Написать Министру или ещё где-то потрясти Орденом Мерлина. Поттер говорил искренне, и Пэнси прониклась благодарностью. В порыве чувств, она прильнула к нему, чуть не сбив со стула, и по-дружески обняла. — Спасибо. Искусственные пальцы коснулись её спины. Это было необычно, но не неприятно. Они посидели в обнимку несколько минут, и затем Пэнси отстранилась. — Так странно обниматься с тобой, Поттер. Во-первых, ты мой начальник, а во-вторых, обычно я обнимала так или Блейза, или Драко. — Кстати, они поддерживают тебя хоть немного? — Они пытались, но у них своих проблем навалом. Блейз вообще вернулся в Италию. Драко иногда шлёт сову, но у них нет бабла, чтобы помочь мне, и им от этого стыдно. Хотя я не раз говорила, что мне не нужны от них деньги, только тёплое слово. Но видит Мерлин, мы так воспитаны, и думаю, я тоже чувствовала бы себя неловко не в силах подкинуть лишних галлеончиков. — Ох уж эти чистокровные предрассудки. Пэнси не могла понять, пошутил ли Поттер или сказал серьёзно. Она не стала выяснять. На самом деле он сделал для неё больше, чем она могла бы ожидать. Что-то изменилось между ними с тех пор, как Поттер начал приходить слушать её романсы и с момента, когда его присутствие сделалось необходимым. Пэнси нуждалась в поддержке, и впервые за четыре года получила её. Немного не ту, чуть-чуть куцую и не очень стабильную от человека, который и сам нуждался в помощи. Но, несомненно, самую правильную на данный момент. Янус Тики добился того, чего хотел. Вердикт, небрежно им брошенный, оказался самым убедительным. Её сердце болело и кровоточило, но пыталось изгнать болящую занозу. Теперь каждую ночь Пэнси просыпалась, думая, что больничная сова стучится в окно с траурной весточкой. Ей снилось, что она разворачивает присланный пергамент, где рукой дежурной колдосестры написан приговор. И всё же в сердце теплился маленький лучик надежды, что все ещё можно вернуть. Где-то глубоко внутри сидели мечты о светлом будущем, где они с Тео по-прежнему пьют чай в столовой, а за окном зреет смородина, со смехом посаженная ими ради любимого Пэнси чая со смородиновым листом. Их сад, превращённый из чопорного и приличного для чистокровной семьи в по-деревенски уютный, ожидал их возвращения. Пэнси лишь надеялась, что её воспоминания — это карта к будущему, а не пустой заброшенный архив.