Глав 2. Легенда

Истребитель на своём примере показывал нам, что такое агентсткая выдержка. Сначала, когда Фёдор начал верещать, он хладнокровно молчал, а затем очень быстро заткнул его, совершенно ровно сообщив, что мог бы уже выставить громкого не по-агентски грызуна в дикую природу, где шумные тоже долго не живут. И, конечно, что ровно это сделает, если не получит тишину в ближайшие секунды. Фёдор, естественно, сдулся: это же не меня Златом обзывать, за это же самому получить можно, а не только тринадцатого подставить. Не хомяк, а крыса номер два, в отличной маскировке. О маскировке речь зашла почти сразу, как я подумал. Вернее, о легенде. Муромец должен был ехать с нами как отец и просто как человек, курирующий это дело в первую очередь. Он тут же выдал нам список шифров: «Забери нас домой,» — есть срочная информация, доложить можно только при встрече. «Еда ужасная,» — риск быть раскрытыми. «Здесь скучно,» — опасная ситуация, требующая совета или реальной помощи. «Не пускают купаться,» — пришлите одного из доступных агентов-вожатых. «Не дают гулять,» — пришлите всех доступных агентов-вожатых. «Нам здесь очень нравится, не волнуйся,» — срочная эвакуация. Основное оружие, которое нам выдали, имело вид водяного пистолета, правда из самых дорогих. Они стреляли водой, как положено, но при верной настройке той же самой водой стреляли с такой силой, что могли, как минимум, выбить человеку глаз. Правда, где тринадцатый, а где верная настройка… Даже Калашников на прощание попросил его, пожалуйста, не устроить геноцид богатых детишек. Теперь же нас оставили вдвоём. Но это не значит, что мы были свободы. Нет, просто теперь оставалось обсудить братские отношения вдвоём, условиться о знаках и паролях между нами. Тянуть с этим я не хотел, долго общаться с тринадцатым — тоже. Заглянув в его пустые глаза, где разумных идей не ночевало, я сказал: — Давай не будем переусложнять. Усыновили нас с тобой недавно, друг друга мы почти не знаем. Живём в отдельных комнатах. Не ладим. Соревнуемся за внимание отца. Тебя взяли в дом чуть раньше, зато я точно знаю, что меня — за успехи в учёбе. — А чего это ты все решаешь?! — Федор не решался спорить с Истребителем, но тут, конечно, решил отыграться. Не выйдет. — И главное, весь такой он отличник, а роль попроще выбирает! Ещё чтобы снова быть выше, да?! Я укусил себя за язык и все равно едва ли до конца сохранил спокойное лицо. Но я старался. Меня поддерживала одна мысль. Я молчал. И даже не смотрел на Фёдора. — Ну чего молчишь, конвертный вор?! Не хочешь легенду получше придумать?! Я дождался, пока он проверещит ещё с десяток таких предложений. А потом, глядя тринадцатому в глаза, сказал только: — Вижу, ты со мной согласен, тринадцать. Вот и хорошо. — Как это?! — Ты же молчишь. — Но ведь… Федор говорит. — Какой Федор? — Я думал, ты запомнил его имя. Ты же такой идеальный, все всегда сразу запоминаешь! Я сдержался с трудом. Через боль. — Я такой и есть, — даже если тринадцатому так трудно с этим смириться. — Но все ещё тебя не понимаю. — Не понимаешь?! — главное даже движением не выдать, что я слышу. — Федор… Это мой хомяк. Вот он, перед тобой. — А ты бестолковый, братец. Ещё и шизофреник. Хомяки не говорят. Смотри, не выдай такое в лагере, а то простимся на все лето. Не хотелось бы мне оставаться там одному, — если говорить правду холодным тоном, она сразу может показаться ложью и издевкой. Тринадцатый надулся сильнее, чем раньше. — Ты сам его научил говорить. Я раздражённо цокнул. Ну да. Да. Я целился только в Крысу — крысы умные животные и без того, и я решил, если вдруг окажется, что гипнотизатор не сказка, из неё выйдет толковый свидетель. Откуда мне было знать, что некие гении считают, что однин замок для двух клеток враждебных друг другу грызунов — отличная идея?! К тому же, я правда хотел знать, есть ли вещи фантастичнее наших лант. И может быть, только совсем-совсем чуть-чуть хотел напугать тринадцатого: он ведь даже на экзамен проспал! При чем, проспал настолько, что я успел побывать и там, куда Истребитель послал меня, а потом и там, куда тринадцатого. А там, понятное дело, вёл себя осторожно, чтобы не выдать себя тринадцатому в том числе. Это, естественно, тоже стало аргументом противной зверюги против меня. Хотя, если бы между ним и Крысой, я выбрал его, уверен, так бы не случилось. А самое обидное — Крыса при своём уме выбрала не меня, а тех, что устроили в лаборатории кражу. Ладно. Это уже прошло. Это уже закрыто. — Неважно. Важно то, что он может влезть к тебе в вещи, затаиться, и вылезти в лагере в любой неподходящий момент. И начать говорить. Так что учись делать вид, что это у других людей проблемы с головой, а не у тебя. И кстати, в качестве условных сигналов, можем как раз использовать ссоры, — выгода прямо-таки двойная: тринадцатый не забудет, потому что ему обидно, и мы оба не будем ссориться по-настоящему, чтобы ничего не путать. Отлично же. Что ж. Муромец нам за такое отлично не поставил. — Это что за ленивый подход? Не хотите ничего придумывать? Тогда уж давайте до конца ничего не придумывайте: шесть лет вдвоём, шесть лет ссоритесь. Я сжал зубы. Это несущественно. Несущественно. Но мы вовсе не ссорились все шесть лет. Мы были… Вполне нормальными напарниками. Старшим-то троим до нас дела не было, они и не хотели нас замечать. А потом вообще вылетели и стали преступниками. Здорово, кстати говоря. Но не до них. — Мы хотели избежать лишней лжи. — Избегайте, — кивнул Муромец. — Но шесть лет под одной крышей, а не один день. Дорабатывайте детали. Или попросите и легенду для вас создаст среднее звено, очень подробно. Дорабатывали до глубокой ночи. Теперь уже нельзя было путаться, и пришлось обговаривать все, вплоть до имён домработниц, количества туалетов и этажей в доме. И все равно я не был уверен, что рыжий запомнил хотя бы половину! Утром даже я с трудом поднялся. Конечно. На час раньше, чем обычно. В пять. Тринадцатый и вовсе спал всю дорогу, вместо того, чтобы повторять план. Но, во всяком случае, пока что ни откуда не вылез его хомяк. Все шло почти гладко. Мы выбрались из машины, взяли вещи. И тут… Тут… Оба целиком и полностью провалились! Потому что Муромец сделал одну совершенно обычную, нормальную вещь. А мы не были готовы. Он нас обнял. Обнял от души, крепко, очень по-отечески, наверное, до хруста позвоночника. А мы оба застыли. Как будто в жизни своей такого не видели! Ну, я-то точно не видел. Но по легенде совсем другое дело! — Ну что как неродные-то?! Не хотите в лагерь? Я скорее сломал в себе что-то, чем попытался обнять его в ответ. Высшие никогда не позволяли себе даже меньшего. Даже намёка на подобное не делали. Но сейчас Муромец был не высшим. Он был отцом. Вот и все. — Что ты, папа, просто не проснулись, — я даже натянул на губы улыбку. Как-то плохо у меня это всегда получается. Но у тринадцатого все было ещё хуже. Он так и не отмер. И даже когда Муромец отпустил и бодро зашагал к машине, ещё долго стоял и не шевелился. Да уж. С таким напарником только тонуть. — Пошли, а то решат, что мы сбегаем, — я дёрнул его за плечо, и только тогда тринадцатый соизволил двигаться. Надо проследить. Он уже испортил мне аттестат. Нельзя, чтобы испортил и первую серьёзную миссию.