Долг капитана и отца pt. 2

      Зефр не помнил, как добрался от космопорта к столице — весь путь затерялся, промелькнув перед глазами чередой бессмысленных эпизодов. Уйма служащих порта и коллег, задававших пустые, не важные в его ситуации вопросы. Несколько каких-то остановок из-за патрулей, которые спрашивали у него — бывшего навигатора! — права на управление припланетным шаттлом. Замедляли. Штрафы, штрафы, штрафы… Бесполезные. Тратили его время.       Драгоценные часы между долгом капитана — и отца.       Менять транспорт на более компактный не было времени, Зефру казалось, он и без того непростительно опаздывал. Изнутри что-то настойчиво пыталось вернуть на землю, вразумить, напоминая, что на такие встречи не припоздниться — но каждый раз этот голос уступал. И мужчина в очередной раз выжимал из тщедушной по его меркам техники последние силы. Ускорения, маневры, обход доброй половины правил воздушного движения…       Следующее запечатленное перед глазами воспоминание — этот насквозь прогнивший офис ДВГБ. Зубодробительные формальности, которые конечно же никто из черношлемных не мог опустить, словно от этого зависела по меньшей мере судьба всего Королевства. Самая сильная структура, всем скопом боящаяся одного слегка неуравновешенного кинетика. Идиоты! Поразительные идиоты.       Проверка на опасные предметы и устройства. Попытка ненавязчиво начать допрос — тщетно. Подтверждение личности. Доказательство родства. Снова подтверждение личности, как будто за минуту что-то могло поменяться. Проверка на психическую устойчивость (первопроходца-то!). Ещё одно поползновение на допрос…       — Пропустить, — внезапно появился чей-то голос. Как раз в тот момент, когда Зефр готов был надавить как следует на этих хлипких планетарных тараканов.       Все черношлемные застыли, а потом, даже ни разу не переспросив (удивительно!), молча открыли ворота. И поглядывали с подозрением в сторону того, кто решил вмешаться.       Рядом словно из ниоткуда возник эйлиец, одновременно похожий и не похожий на ДВГБшников. Навскидку из отличий была манера держаться: цепкий, режущий взгляд, обманчивая расслабленность в позе и движениях. А ещё ненавистная, но очень хорошо узнаваемая черта всех разведчиков — аура ненавязчиво обволакивающего мозг чувства, эдакой смеси из почти естественной рассеянности, нотки спокойствия и чего-то ещё. Делало опрометчивее потенциальную жертву.       Значит, Министерство, мать его, Войны.       Но прежде, чем Зефр переключился с офицера на свою прежнюю цель, тот сам напомнил о себе.       — К сыну, капитан?       Автоматная очередь была милосерднее того ментального копья, которое вошло прямиком под ребра вместе с этим вопросом.       Сжал и разжал кулаки. Медленно. Ме-е-едленно…       Кивнул, не решившись открывать рот. Мог не сдержаться и высказать не совсем то, что было бы уместно при ответе на такой вопрос.       — Пойдемте, — незнакомый офицер в форме без опознавательных знаков просто указал головой в сторону, и наполовину сам повернулся. — Я вас провожу.       — Не помню, чтобы просил прислать сиделку.       Чужое лицо исказилось в нечитаемом выражении: то ли это задетое самолюбие, то ли сочувствие. Глаза, так похожие на глаза сына — но чуть темнее — смотрели на Зефра с вниманием и чем-то ещё. Неясным. Будто… ему самому была нужна опора?       Бред.       — Вы не просили, верно. Просто со мной у вас больше не будет препятствий, — зачем-то улыбнулся, только как-то криво. И уголки губ подрагивали, то и дело норовя сползти вниз, обратно к расслабленному положению.       “Не будет препятствий”…       С трудом усмирив себя, Зефр кивнул — и позволил этому офицеру указывать путь.       Пока они шли через одинаковые унылые коридоры, никто не проронил ни слова. Мужчина нервно оглядывался по сторонам, чувствуя себя запертым в клетке зверем, которого разделили с семьей по неясной, надуманной прихоти. Не успела отгреметь трагедия — а эти, черношлемные, уже загребли себе всех, кто мог быть причастен. Спрятали, лишь бы не дать никому разобраться. Узнать раньше них.       Все ДВГБшники, встретившиеся по пути, чуть ли не шарахались. Этот, в безликой форме, и правда не соврал. Неожиданно.       В своей голове капитан пытался унять тревогу, но мысли упрямо возвращались к новостям о сыне. О чем бы отвлеченном ни подумал — цепочка заканчивалась именно им. Строчками из доставленного на звездолет сообщения. Казалось, они до сих пор всплывали перед глазами, стоило только моргнуть, и так раз за разом…       А сопровождающий терял хватку тем больше, чем дольше они шли. Вот уже и офицерской осанки нет, и походка пусть сохранила скорость, но стала не такой твердой. Истерлась та ловкая, крадущаяся грация в движениях. Теперь он сам был похож на кого-то, кто потерял дорогого сердцу эйлийца.       Остановились они оба внезапно. И одинаково резко, точно их выключили: сначала офицер, а следом сам Зефр, без отрыва.       — Он не в лучшем виде, — подал голос незнакомец, прикладывая странного вида пропуск к двери. — Помните об этом, открывая ячейку.       — Номер? — спросил вместо ответа.       — Нулевая, — сопровождающий отвернулся, и в нем произошла какая-то странная, болезненная перемена. Плечи почти сложились, точно на них лег невидимый груз.       Капитан не стал обращать внимания — и вошёл в медхранилище.       Ряды ячеек напоминали друг друга как соты в пчелином улье: такие же безликие, спаянные стенками в одну конструкцию, “наиболее оптимальную”. Эти ДВГБшники очень преуспели в обезличивании, максимальном стремлении отдалиться от всего, что делало их сотрудников живыми, мыслящими существами. Индивидами. Даже если это были всего лишь… оболочки живых существ.       Чеканные шаги отдавались в помещении гулким сухим эхом. Звук улетал вперед, отражался от ячеек справа и стены слева, а затем возвращался. Множился.       Глаза сами отсчитывали номера. В обход осмысления, определяя лишь очертания цифр, но не значение.       “0”.       Мышцы вздумали предательски оцепенеть от переизбытка сдерживаемых эмоций, но решительным усилием Зефр это сопротивление сломил. Ни на секунду не задумавшись.       Одно прикосновение к панели — и ячейка раскрыла свое содержимое. Медленно, как в стократно растянутом фрагменте записи, выехало узкое ложе. Занятое…       Да. Это он.       Огрубевшими пальцами Зефр коснулся лица, невесомо провел вдоль щеки. Приблизился было к провалу на лбу, оставшемуся от потерянного импланта, но остановился. Не дойдя всего пару сантиметров. Не смог дотронуться до места, похожего на зияющую рану, будто бы обнажавшую и воплощавшую собой чистую боль.       Ту, которую пережил его сын.       В голове не укладывалось. Зефр смотрел и не видел, бездумно скользя взглядом по знакомым чертам лица. Витар всегда напоминал ему Иллири, но словно под другим углом. Навсегда застывший где-то в юности, между мягкостью и резкостью, такой… такой…       Родной.       Взирая на лишенное жизни тело сына, мужчина ощущал себя так, словно умерла часть него самого, а то место, где её нещадно, с корнем, вырвали — безумно медленно немело от боли. Слишком мало было у души Зефра нервных окончаний, чтобы они могли выдержать подобное.       Сам не заметил, как опустился на колени. Глухой стук костей о пол затерялся в белом шуме, наполнившем мозг.       Бережно обхватил руками тонкие плечи. Приподнял как самую хрупкую в мире драгоценность, осторожно прижал к себе, уткнувшись носом в нежно-розовые волосы. Они до сих пор пахли океанской водой.       Холодный… какой он холодный…       Всё то, что осталось от родительского инстинкта, до сих пор не верило. Вопило изнутри, повторяло на все лады: “Это твой ребенок, твоя кровь, ему сейчас плохо, так плохо! Сделай ты уже что-нибудь!”       Помоги ему.       Безумный шторм из груди требовал окружить защитой, отогреть, выходить, обязательно, любой ценой выходить, даже если потребуется бессчетное количество времени. Так, наверное, чувствовал себя зверь, ещё не осознавший до конца, что детеныш родился мертвым, и продолжавший заботливо мыть его.       — Витар. Малыш… звёздочка моя…       Губы немели, но мужчина не мог перестать касаться поцелуями холодного виска. В успокаивающем жесте гладить, лишь чуть взъерошивая, потерявшие свою упругость кудри. Едва заметно укачивать безвольное, свинцово тяжелое тело.       Словно его забота могла что-то изменить…