Глава пятая: Порог

      Лазарет. Узкое, вытянутое помещение с низким потолком и выщербленными стенами, в которых некогда стояли жёсткие, сбитые из досок койки. Робин сидела у дальней стены, слушая, как сквозь трещины в стенах сочится ветер и как изредка потрескивает старая лампа у входа. Несколько участков стены, особенно возле окна и вдоль балки под потолком, заросли вьющимися растениями — мелкими побегами с узкими листьями и крошечными цветками, распускавшимися прямо в тени. Кто-то явно ухаживал за ними — не из любви к красоте, а, скорее, по привычке, как ухаживают за тем, что должно прорастать. Цветы пахли терпко, будто полынь с пеплом, и это был единственный запах, кроме медикаментов и дерева, оставшийся в комнате.       В голове, будто под затылочной костью, медленно тлел тот самый жар, что не даёт забыться. С тех пор как всё закончилось, никто не зашёл поговорить с ней. Ни Алия, ни Донал, ни даже мужчина среди других врачей, что единственный раз принёс чай с травами после её пробуждения и говорил, что боль — это признак роста. После случившегося не осталось сомнений: она сделала не то, что все ожидали.       Робин думала, что в этом городе, наполненном разумными зомби, которые научились жить рядом, улыбаться, строить, лечить и говорить спокойно, — всё устроено иначе. Что здесь ей не придётся больше бояться, не придётся прятать саму себя. Но ритуал разрушил иллюзию. Всё произошло слишком быстро — её почти не касалось, но не могло не тронуть до нутра. Кара ступала к тотему, облачённая в белый льняной наряд, с открытым горлом, венком на голове и спокойными глазами, среди звуков песнопения, которое тянула хором толпа.       Молитвы сливались с голосом Алии, стоявшей рядом, как мать, как жрица, как последняя, кто имел право прикоснуться. Её пальцы — изящные, с сухими ногтями и нежной кожей, — ещё секунду назад скользившие по шее Кары, вдруг резко воткнулись ей в горло, точно ножи. В ту самую точку, где только что была жизнь и дыхание. Всё это произошло быстро — так быстро, что Робин не сразу осознала, что именно случилось. Кара даже не вскрикнула, не дрогнула, только склонилась вперёд, будто присела от усталости. А потом рухнула. И в ту же секунду к нему метнулись первые — те, кто ждал и стоял ближе. Разумные зомби врывались в плоть зубами, глотали мясо жадно, словно боялись не успеть впитать её полностью. Сначала — плечо, потом руки, грудь. До мозга добирались быстро, с нечеловеческой точностью, оставляя от лица только искажённый разрыв.       Робин стояла неподвижно. Она ничего не понимала, пока её рука сама не подняла ближайший факел — ещё горящий, забытый кем-то у подножия тотема. Она не помнила, как разогнала кого-то огнём, оттолкнула, как вспыхнула сухая ткань на ногах мёртвой Кары, как дёрнулся кто-то из зомби, пригревший в зубах кусок её печени. Только запах — едкий, с примесью волос, крови и чего-то сладковато-животного — вонзился в ноздри, и всё завертелось. Каждый из них — даже самые добрые, даже те, с кем она говорила накануне — отступили от неё, как от чумы. Её прогнали. Робин не стала сопротивляться, а поступила так, как того желали. Бежала, пока не закончилась площадь, пока не началась тишина. А потом...       Потом появился Мор. Догнал её. Стоял после, как часть здешнего мира, как фигура из него, неотделимая от коры, листьев и стены света, что сгустилась над городом. Он ничего не говорил сразу, и ей не нужно было, чтобы он говорил. Робин знала: он пришёл не отчитывать, не спорить, не винить. Он пришёл объяснить.       Он рассказал, что такие ритуалы являлись не насилием, а добровольностью. Что Кара знала. Что её не обманывали, а дали надежду, место в городе, в памяти, в Корне — так называли общую сеть мыслей и воспоминаний, которая образовывалась между разумными зомби после поедания человеческого мозга. Что разумные зомби чувствуют, и чувствуют сильнее, чем люди. Что когда апокалипсис стирает всё, остаётся один путь — позволить кому-то ещё нести тяжесть того, что с тобой было. Делить воспоминания. Делить сознание и вину. И Кара, зная, что её плоть станет тем, что унесёт часть её мыслей в других, верила, что останется. Она хотела остаться. Даже так. Потому что для многих страх одиночества, бессилия и умирающей памяти был страшнее самой смерти.       Робин слушала. Впитывала всё до единого. Слова его звучали как истина, слишком стройная, чтобы в ней не было доли правды. И всё же внутри неё было лишь желание убежать. Стать пустой. Не помнить, не признавать, отстраниться. Даже если то, что он говорил, было правдой. Даже если Кара действительно была счастлива — ей всё равно было невыносимо.       Но она не могла просто уйти. Мор сказал, что если она попытается причинить вред кому-то в Гринхейвене — смерть будет быстрой. И справедливой. Инстинкты толпы не остановят ни клятвы, ни уставы. За ней пойдут не только жители, но и те, кто стоит выше. Солярный Круг. Уникальные и опасные, следующие другому закону. Их боятся. Даже он. А значит, сейчас ей оставалось только стать тихой. Ждать. Подчиняться тем, кто будет говорить с ней, пока Мора нет — его увёл человек в маске, с раскосыми глазами и беззвучным голосом, назвавший себя Судьёй. Робин не знала, кто он на самом деле, но с его появлением исчезал даже ветер.       Уже позже, когда Робин шла обратно, среди переулков и арок, где дома отбрасывали длинные, холодные тени, она столкнулась с матерью Алией. Та не подошла — только остановилась и говорила, словно в полголоса, но каждое её слово будто отмеряли сухой ладонью по коже. В ней не было злости — была отстранённая, почти философская строгость. Алия сказала, что в Робин слишком много человеческого. Что она цепляется за память о чувствах, которых уже не существует, борется с тем, что нельзя отменить. Робин — зомби. И борьба не изменит её суть. Можно принять, можно отрицать, но тело и разум не лгут. И раз она отторгает то, что должно быть святым, — ей стоит уйти.       Не навсегда. Всего на несколько дней. Пока эхо её поступка не рассеется. Она не будет брошена — ей дадут работу. «Сбор». Робин тогда впервые услышала это слово в этом значении. Спросила, что это значит. Что именно она должна будет делать, но ответа не было. Только короткая фраза: это благо для Гринхейвена. Это важнее, чем её страх. Донал всё объяснит, когда праздник закончится. Он за ней придёт. А сейчас — сбор. Для неё самой. Сбор, за который никто не возьмётся вместо неё.       Она не возражала. Не спорила. Даже не смотрела в глаза Алие. Просто кивнула, почти незаметно. Как кивают, когда понимают, что что бы ты ни сказал — ничего не изменится.       Когда она вернулась в лазарет, было уже почти темно. Комната встретила её запахом старых лекарств и теплой пыли. Где-то на стене тихо потрескивала древесная щепа, словно сама постройка ощущала, как время в ней тянется иначе. Цветы на подоконнике всё ещё держались, будто старались угнаться за солнцем, даже когда оно ушло. В углу по-прежнему вилась тонкая сеть из живых стеблей, неторопливо расползавшаяся по полу. Кара сказала, что вещи девушки останутся здесь, пока ей не предоставят собственное жильё. Нужно было просто взять собранный рюкзак и уйти, но Робин не шевелилась. Она просто села на край узкой, обшарпанной койки, уставившись в одну точку. Иногда её взгляд скользил по полу, по сетке трещин, по волокнам, по пылинкам, как будто среди них можно было найти хоть какую-то ясность. Снова и снова возвращаясь к мысли, что всё — неправильно. Невозможно. Неестественно. И, может быть, чудовищно. Но разве у неё был выбор? Разве где-то ещё её бы оставили в живых?       Она не знала, сколько прошло времени. Когда дверь скрипнула, Робин замерла. Даже не моргнула. Где-то в глубине спины едва ощутимо дёрнулось — тело помнило, что значит опасность. Но вошёл не Донал, не Судья, не кто-то из Солярного круга. Это был врач.       Тот самый мужчина, который предлагал ей самый гадкий чай на свете. У него было узкое лицо, словно выточенное из дерева, и серые глаза, в которых не было привычной для этого места сосредоточенности или обречённой покорности. Волосы, собранные в тёмный, туго стянутый хвост, щетина, тянувшаяся почти до скул. Один рукав на его белом халате был оторван и закреплён бечёвкой, на запястье — витая кожаная верёвка с кусочком кости. От него пахло не спиртом, а землёй, смолой и чем-то терпким, как старое железо.       Остановившись в проёме, он осмотрел её быстро, точно, как по чек-листу, но без равнодушия. Лишь взглядом — ни одного лишнего шага, ни одного вопроса. Словно видел в ней не только тело, но и ту тяжесть, что давно не помещалась под кожей. Говорить он не стал. Только кивнул себе под нос, будто что-то подтвердилось.       Робин никак не отреагировала. Не подняла головы. Не задала ни одного вопроса, потому что внутри больше не осталось слов, на которые стоило бы отвечать. Он это понял. Не дожидаясь приглашения, прошёл внутрь. В руках мужчина держал свёрток с бинтами и какую-то жестяную банку без этикетки. Закрыл дверь ногой, прислонился к косяку и заговорил:       — Что-нибудь болит? — спросил он, как будто ничего не случилось. Буднично, нейтрально.       Девушка не отреагировала сразу. Чужой голос пришёл где-то издалека, а не совсем рядом. Она медленно перевела взгляд на него. Вопрос в этот момент казался ей неуместным, чуждым. Как спрашивать про порез, когда внутри — выворот всего. Врач ждал недолго.       — Давит что-то? Колит? — повторил он уже ближе, и Робин едва уловила в голосе не раздражение, не досаду, а терпение. Такое, каким разговаривают с теми, кто забыл, как открывать рот.       В угол комнаты он поставил ту самую жестяную банку, от которой сразу пошёл крепкий запах каких-то трав и нагретого корня. Сел на низкий табурет напротив её койки, не как врач, а, скорее, сосед, который решился пересидеть непогоду.       — Всё нормально, — наконец сказала она глухо. — Просто шум в голове. Всё гудит.       — Это бывает, — коротко ответил он. — особенно после... сильного эмоционального удара.       Она не отреагировала, но почувствовала, как он смотрит на неё, не отводя глаз.       — Влажность здесь высокая. Ты давно что-то пила?       Робин чуть дёрнулась, приподняла голову. Его взгляд был спокойным, не оценивающим. Ни капли осуждения. Даже привычной настороженности не было.       — Кажется… давно. Ваш невыносимо горький отвар.       — Невыносимо горький? — посмеялся он. Она кивнула. — Седативный. Слишком сильный, если честно. Особенно в твоём состоянии. Ты и без того перегружена.       Мужчина на секунду отвёл взгляд, провёл рукой по затылку, поправил хвост, выбившуюся прядь — жест обычный, живой. И оттого чуть неестественный в этом городе, где всё казалось слишком правильным, слишком застывшим.       — Ты ведь Робин, да? — спросил врач. — Меня зовут Лин. Я... вроде бы тут врач, но только потому, что никто лучше не остался.       — А ещё ты человек среди тех, кто, будь на то их воля, съел бы тебя с потрохами.       — Есть такое, — Лин чуть усмехнулся. — Я ещё тот гастрономический изыск.       Робин впервые чуть качнула уголком губ. Едва заметно — было похоже не на улыбку, а скорее на судорогу на фоне внутренней усталости.       — Я понимаю, к чему ты клонишь. Но я врач. А врачи не делят пациентов на категории: «лечить — не лечить». Даже если ты уверен, что тебя сожрут после процедуры.       Он говорил спокойно, как человек, много раз объяснявший что-то очевидное и знавший, что его редко слушают по-настоящему. Но сейчас, похоже, надеялся, что услышат. Или хотя бы не перебьют.       — Знаешь, я тут видел... всякое, — сказал он после паузы, — И не только как врач, но и как... тот, кто не забыл, что мы всё-таки были людьми. До всего. И я скажу тебе честно: по сравнению с этим, то, что случилось на празднике… не самое страшное, что я видел, — он опустил плечи, сгорбился, сравнявшись с ней по росту. — Думаю, мне не стоит влезать не в своё дело. Но я догадываюсь, что тебе предложили за право остаться. За право быть «одной из».       Робин молчала. Теперь уже слушала с интересом. Лин смотрел ей в глаза открыто, почти испытующе, без нажима.       — И я хотел спросить... — он чуть помедлил, — есть ли тебе куда идти? Потому что здесь оставаться — это... — он не договорил. Вздохнул. — Это выбор, который не все потом могут вынести.       — Почему ты вообще обо мне беспокоишься? — спросила Робин. — Я ведь тоже зомби. Такая же, как и они. Разве нет?       — Нет, — сказал Лин, не раздумывая. Плечи девушки напряглись. — Я знаю, откуда тебя привели. Из Убежища. Из того самого, что здесь называют кормовой базой. И ты там жила. Среди людей. А значит, ты сделала выбор — тогда, ещё до Гринхейвена. Ты выбрала быть среди живых. Это многое говорит.       Робин отвела взгляд. Лицо почти не изменилось, но внутри что-то сдвинулось тусклым эхом и стёршейся рябью. Слова «ты выбрала быть среди живых» прозвучали неожиданно точно. Почти неприлично точно.       — И Кара, — продолжал мужчина, — Ты могла бы поддаться голоду, но не поддалась. Это… не что-то рациональное. Это идёт оттуда, изнутри. Где твоя природа — ещё не последняя инстанция.       — Мне уже и так объяснили, какая у меня «природа». И какая роль.       — Алия и Совет? — Лин хмыкнул, и во взгляде на секунду мелькнуло что-то ироничное. — Ох, они любят объяснять. Особенно тем, кто не хочет слушать и не просит этого. Словно заранее убеждены, что ты чистый лист, и пора бы уже записать на нём, кто ты и зачем. Особенно Мать. Остальные в Совете, если честно, больше похожи на тупую и неуместную мебель при ней. Они, типа, поставлены по традиции, но на деле почти не двигаются и не скрипят, — он ненадолго задумался, откинулся на табуретке чуть назад, упёршись ладонями в колени, — Эта женщина умная, слишком хитрая, тонко чувствует, кого и как к себе подвести. Но уж слишком привыкла, что все люди — просто ресурс. А те, кто её слушают... чаще молчат. Думают, что отмалчивание — это осторожность, а не слабость.       Его голос звучал без раздражения, без желания высмеять. Скорее с утомлённой ясностью — так говорят те, кто живёт в ситуации долго и просто привык называть вещи своими именами. Робин это почувствовала сразу: он не бунтарь и не заговорщик. Просто человек, которому некуда уйти от правды, даже если она не нравится.       Он будто не один из них.       Не в привычном смысле. Этот мужчина не двигался, не говорил и не глядел, как те, кто здесь жил давно. В нём не было той тяжёлой уверенности, будто он часть чего-то правильного и большего. Он не нёс в себе их тяжёлой, вкрадчивой убеждённости. На нём не было роста — ни под кожей, ни в словах. Всё в нём говорило: чужой. Вынужденный, необходимый, но не их.       И это тревожило.       Потому что, если он человек — почему до сих пор жив? Почему не съели? Почему никто не заставил его быть, как другие? Таким же, как Кара?       Робин снова посмотрела на него, уже внимательнее. Он был врач — это многое объясняло. Не тронутый «перевоспитанием» и не превращённый в последователя. В условиях, когда смерть рядом, лекарь с холодной головой становится дефицитом. И, возможно, именно поэтому его не тронули. Видимо, даже таким, как Мору, тоже иногда нужна медицинская помощь, даже если у самих носителей смерти раны заживают намного лучше и быстрее, чем у обычных людей. А врачей не так уж просто заменить.       Но вот то, как он говорил, уже не объяснишь ролью. Он не пытался ей понравиться. Не хотел контролировать. Просто говорил правду. Ту, которая застревает в горле у всех остальных.       Робин чуть наклонила голову, скользнув по Лину внимательным взглядом, в котором сдержанность прятала оценку.       — Ты не боишься, что за такие слова однажды не проснёшься?       Она не провоцировала, но проверяла. Врач это заметил и чуть повёл плечом, будто потянулось что-то внутри.       — Боюсь, — честно сказал он. — Конечно боюсь.       Она кивнула едва заметно, скорее себе, чем ему. Не стала переспрашивать, почему тот не продолжил или не украсил свой страх правильными словами. Её пальцы нащупали старую трещину в краю койки, как будто это движение могло вернуть опору в мире, который шевелился под ногами, как зыбкая земля.       — Бежать некуда, — решила ответить на прошлый вопрос Робин, глядя в сторону, — Куда бы я ни пошла — всё не то. Или не те. Но есть цель… Человек, которого я ищу. И если я его не найду… — она незаметно стиснула зубы. Только по движению скул можно было понять, что в ней снова что-то свернулось узлом. — я не знаю, зачем тогда всё остальное.       Лин чуть склонил голову, не перебивая сразу. Он будто пытался понять, в каком месте заканчиваются слова, а где ещё есть пауза, за которой что-то прячется. И всё-таки спросил, не дав разрастись тишине:       — Он сделал что-то плохое?       Она отрицательно покачала головой, без подробностей. Не было охоты продолжать, но и не было настороженности, будто в этой комнате больше нечего скрывать, но и делиться не обязательно.       — Спас тебя?       Кивнула.       — Не отвернулся, — финально уточнила девушка.       Конечно, врач понимал больше, чем показывал. Он не стал лезть, не задавал глупых вопросов, и Робин это оценила, хоть и не подала виду. И потому не продолжила. Не назвала имени. Не сказала, кто ей этот человек и почему сейчас внутри так жжёт от его образа. Но в голове это не утихало. Там всё было гораздо громче, чем звучало в её голосе.       Потому что она действительно не имела ни малейшего предположения, куда идти. Город, в котором она проснулась, тоже оказался ей чужим. Улыбки здесь были искренними, но не её. Люди здесь были добрыми, но не теми, с кем она жила и выживала. Даже Кара, с её теплотой и мягкой улыбкой, всё равно казалась частью какой-то другой системы — не злобной, но уже выстроенной и чужой. Как будто Робин поставили в середину старого дома, где всё на месте, только ты — лишняя. Не отсюда. Не туда. Она не знала, можно ли тут остаться. И нужно ли.       Но она точно знала, что не может оставить Винсента. Потому что он — не из прошлого, не фантом из мирного времени, как Джейк, не мечта, которую удобно было искать, чтобы держаться. Он был живой. Реальный. Отстранённый, неразговорчивый и иногда непонятный, но настоящий. И он был рядом, когда никто не должен был быть рядом.       Джейк, каким бы он ни был, растворился. Она уже не помнила, как звучал его голос. Как пахли его волосы, когда он смеялся и прятался за её спиной. Там, в прошлом, всё стало размытым, как сон, который пытаешься вспомнить после болезни. Да, он был родной. Но он — там. А Винсент — здесь. Точнее, где-то здесь.       При мысли о том, что его мог убить Леон, внутри всё вспыхнуло. Паника в ней была странной, как будто внутри щёлкнул спусковой крючок, но пуля не вылетела. Она даже на секунду слабо схватилась за живот, словно что-то скрутило изнутри, но сердце не билось, не работало, а вот боль — вполне.       Она могла простить себе многое, даже то, чем стала. Но не то, что опоздала.       — Знаешь, я вот что ещё скажу: если ты когда-нибудь решишь бежать отсюда… — Лин провёл взглядом по ней, по её осанке, будто запоминал, в каком она сейчас состоянии, — Просто ты должна понимать, что перед тем, как выбирать, тебе нужно ещё и всё взвесить. Хоть ты и не человек, но у вас, разумных, тоже есть своя опасность. Там, за стенами, если что-то пойдёт не так — не будет ни запасной аптечки, ни укрытия, ни тех, кто прикроет. Всё, что у тебя останется — это цель. И если она хрупкая, если она не держит по-настоящему, а просто даёт тебе хоть какую-то причину… — он не стал договаривать. — Ну, ты поняла. Просто подумай, что для тебя весомее — выжить здесь со всей этой сектантской болью и замашками, но под крышей, или пойти туда, где ты, может, и останешься собой, но ценой этой самой жизни.       Робин позволила себе задержаться в молчании. И ведь действительно, как бы ей ни хотелось вырваться, как бы ни горело внутри от желания уйти, наконец, найти его, хоть каким-то образом, впервые она по-настоящему задумалась, что будет потом. Она ведь даже не знала, насколько далеко находится Убежище, не знала, что окружает Гринхейвен, какие на самом деле пути ведут наружу, и есть ли они вообще. Если она сейчас выберет момент, сорвётся вслепую — всё может закончиться до того, как начнётся. Она не сможет потом помочь, не сможет добраться, если попадёт в ловушку. А он, возможно, именно сейчас нуждается в ней сильнее, чем когда-либо.       Значит, пока рано. Сейчас она должна как никогда делать вид, что всё принимает, должна слушать, кивать, быть той, кого хотят видеть и запоминать. Собирать информацию, лица, маршруты. Смотреть на пути, на стены, на двери, на щели и на повороты. Отмечать, где охрана, где слабее контроль, кто выходит первым, кто замыкающий, где можно проскользнуть, если потребуется. Если выпадет шанс, она должна будет воспользоваться им.       Лин между тем выпрямился и негромко выдохнул, как будто разговор с ней что-то в нём чуть отпустил. Он всё-таки решил лишний раз осмотреть её, чтобы убедиться, что она не развалится прямо за стенами. Робин позволила, дала ему сделать своё дело.       Только потом, когда он с ней закончил и начал раскладывать инструменты в привычной тишине, тканевый занавес дрогнул. В помещение вошёл Донал. Его взгляд остановился на Робин, короткий и прямой, как приказ.       — Мы уходим. Собирайся. — сказал он. В интонации не было ни малейшей возможности для «позже» или «подожди».       Робин осталось только согласно моргнуть. Она поднялась, проверила заранее собранный рюкзак, быстро закрепила ремни и, не задерживаясь, перекинула его на плечо. Повернулась к Лину, задержалась взглядом на секунду, кивнула едва заметно — это не было благодарностью, скорее чем-то ближе к пониманию, пусть и без слов. Тот не ответил, а лишь смотрел, чуть сжав губы, будто хотел сказать что-то ещё, но понял, что момент ушёл.       И она ушла — вслед за Доналом, не оборачиваясь.       Уже за пределами лазарета, шагая рядом с Доналом, она наконец решилась спросить, что такое тот самый «сбор», о котором упоминала мать Алия. Донал не стал долго тянуть: «Что-то вроде охоты». На людей. Не на всех — только на одиночек: сталкеров, путников, тех, кто держится в стороне и, может, уже сам на грани. Их не убивают, если те не опасны, не рвутся в глотку и не несут за собой беду. Таких, наоборот, приводят в город — предлагают семью, крышу и выбор. Чаще всего, это срабатывает. В тех краях, куда они шли, могли быть зомби, но немного, в основном по краям старого пригорода, у поваленных рекламных щитов и полуразвалившихся станций. Она невольно напряглась — не зная, как далеко отсюда до Убежища, но всё ещё надеясь хоть случайно уловить намёк на Винсента. Хоть тень, хоть крохотный след.       Они шли вшестером — Донал, Саша и трое других, с которыми она не пересекалась. Перед выходом Робин подслушала, как кто-то говорил, что до них уже вышла первая двойка — значит, система тут работала отлаженно. Группы, смены, разведка. За один день за стены могут выходить сразу несколько человек, словно город действительно держал руку на пульсе мира — высматривая в его щелях тех, кого ещё можно было притянуть к себе.       Снаружи девушка молчала, но следила за каждым шагом — в какую сторону ложится мох, где осыпается гравий, как лежит поваленное дерево. Она ловила это без усилий, словно память стала другой — цепкой и точной. Даже не думала, что может так быстро ориентироваться, но что-то в теле откликалось само — возможно, следствие изменений, быть может, просто адреналин. Но как бы там ни было, она быстро поняла, что если захочет сбежать, то придётся быть крайне осторожной: те, кто был в рейде, знали здешние развалины слишком хорошо. Её могут найти быстро, если она ошибётся, запаникует или просто не рассчитается с тенью за спиной. Так что пока — наблюдать. Выбирать момент, если он вообще когда-нибудь настанет.       Час за часом они прочёсывали старый город. Пустые улицы, полузакрытые двери, ржавые вывески, заросшие площадки. Всё тихо. К счастью, ни одного живого. Один-два следа, размытых дождём, пара ворон, чьё поведение выдало присутствие гниющего тела неподалёку, и больше ничего. И всё же напряжение держалось, как лёгкий звон в ушах. Робин то и дело возвращала себе контроль, удерживала себя на краю, чтобы не отвлечься и не поддаться мимолётной слабости. В какой-то момент с ней заговорил Донал, когда их отряд разделился на группы. Без лишней патетики, как с равной. Даже дал оружие, доверился. Это помогло Робин слегка расслабиться и привести мысли в строй, чтобы продолжить наблюдать дальше.       Она запомнила три маршрута. Заприметила старый забор, пролом в бетонной стене у левого фланга, перекат у насыпи, через который можно было спуститься к просеке. Если всё пойдёт по плану — именно там она могла бы попробовать уйти. Был как минимум один вариант.       Через пару часов они вернулись. Пустыми. Донал не произнёс ни слова, только кратко перекинулся парой фраз с кем-то из охраны у западных ворот и растворился в глубине улицы, не попрощавшись и не дав ни единого взгляда в её сторону. Робин осталась стоять одна, поджав пальцы на ремнях рюкзака, чувствуя, как напряжение вязло под кожей, оседало, будто пепел после пожара. Возвращение в город не принесло ни облегчения, ни чувства завершённости, но теперь она могла отметить и маршруты, которыми можно было выйти за пределы Гринхейвена: один — через главный вход, бессмысленный, два других — вдоль западной и южной стен, где меньше охраны и слабее освещённость, и ещё один, пока не до конца проверенный, — через разрушенную часть стены на северо-востоке, заваленную мусором и лозой. Робин запомнила узкие проходы между заборами, лестницы, ведущие к крышам, чёрные двери подсобок. Но главное — ритм. Его нельзя увидеть, но можно уловить: когда сменяются дозоры, когда гаснут окна, когда город замолкает.       Ей выдали бойлерную комнату — холодную, пропахшую железом и плесенью, с дверью, что закрывалась только изнутри. Она даже не заходила туда. В этом был какой-то жест не столько протеста, сколько инстинктивного отторжения. Робин не могла воспринимать это место как «своё», даже временно. Лучше оставаться в движении. Она пошла в обход стороной, не приближаясь к большим группам людей. И постепенно начала видеть то, чего не замечала в первые разы.       Сначала — те, кто выходит за стены. За день их было трое — помимо неё, утром ушла первая пара, а затем, уже ближе к обеду, готовился ещё один отряд. Все были вооружены, с одинаковыми рюкзаками, одинаковым шагом. А потом — город. Люди стали чужими. Не злыми, а, скорее, напряжёнными. Настороженными. Их взгляды были короткими, обрывающимися, наполненными ожиданием, как будто она могла в любой момент сделать что-то не то. Кто-то отводил глаза, другие просто обходили её, прижимая к себе детей. Улыбки исчезли. Один из подростков, с которым Кара говорила у фонтана, теперь резко повернул в сторону, заметив Робин. Взгляд женщины у овощного лотка был колюч, как будто Робин несла за спиной не рюкзак, а тлеющий факел. И всё же, даже сквозь это, можно было видеть другое: дети собирались у стены у южного сквера — там была доска с нарисованными символами и кто-то вёл занятия. Патрульные проходили каждые двадцать минут. Один и тот же мужчина, в сером плаще, каждый раз делал круг через восточный блок, а потом исчезал за зданием совета.       Робин искала, чем занять себя. Нашла под навесом ящик с поломанными инструментами — отвёртки, кусачки, ржавая пила. Стала перебирать, вытирая металл от пыли, сортируя, выбирая, какие из них ещё можно использовать. Ей необходимо было занять руки, успокоить мысли, притупить внутреннюю дрожь, вызванную напряжением, которое накапливалось с утра. Чужой среди чужих.       И как только небо потемнело — не до конца, но достаточно, чтобы свет в переулках стал гуще, — она услышала шаги. Быстрые, сдержанные, но направленные точно к ней. Двое мужчин, одетые как разведчики. Остановились почти вплотную. Один произнёс коротко, без приветствия:       — Идёшь. Сейчас. Сбор.       В голосе звучало лёгкое напряжение. Не страх, не враждебность — скорее поспешность, будто сдерживаемое раздражение. Она поняла: что-то изменилось. Не стала задавать вопросов. Просто кивнула и в этот раз, поднялась, бросила на плечо всё, что было под рукой, и пошла. Не замедляя шага, не оборачиваясь. Внутри уже снова выстраивалась карта — пути, укрытия, возможные маршруты отхода, если всё пойдёт не так.       Несколько человек стояли у ворот уже в полной экипировке: у каждого был рюкзак, оружие, кое-у кого — перевязанные руки и грязные наколенники. В воздухе витало напряжение, почти неуловимое, как перед грозой. Робин замедлила шаг. Её взгляд скользнул по лицам и остановился.       Лин.       Он стоял у стены, говорил с женщиной с коротко стриженными висками, держал в руках аптечный жгут, проверяя его прочность. Он выглядел так, словно готовился идти на вылазку уже не в первый раз. Робин всматривалась, пыталась уловить, зачем он здесь. Её снова кольнуло ощущение, что она чего-то не понимает. Врач — тот, кто обычно остаётся. Кто сидит в центре, накладывает повязки, сортирует шприцы, читает отчёты. Он не должен быть здесь, на передовой. Но он был. Без халата. В кожаном жилете, с перевязкой на левом плече, и смотрел на окружающих так, будто знал, во что ввязывается.       Она перевела дыхание и направилась дальше — к Доналу, которого заметила у самой линии ворот. Он говорил с кем-то из отряда, крепким мужчиной с искажённым рубцами лицом, и судя по выражению, их разговор был не для чужих ушей. Но Робин подошла. Остановилась рядом, чуть наклонившись вперёд, вставая в поле его зрения. Тот обернулся, недовольно дёрнул уголком губ, но ничего не сказал. Его собеседник продолжил, не замечая её:       — …если они живы, значит, кто-то держит их. С Лирой связь уже давно глохнет. И теперь эти — всё, тишина. Ждать больше нельзя.       — Никто и не собирается, — отрезал Донал, коротко. — Сами дойдём.       Робин поймала глухую, жёсткую интонацию. И вопрос сам вырвался:       — Что происходит?       Донал посмотрел на неё. Не сразу ответил. Сначала хмуро огляделся — не то, чтобы испуганно, а скорее взвешивая, кто поблизости и кто способен подслушать. Потом он выдохнул, коротко, будто решился:       — Один из наших отрядов вышел ещё утром. У них был длинный маршрут, поэтому им предоставили связь. Она шла регулярно до полудня. Потом всё. Наш диспетчер пытался пробиться, но бестолку.       — Может, они просто ушли с маршрута? — предположила Робин.       — Если бы. И это ещё не всё, — ирландец выдохнул через нос, будто это раздражало его больше, чем тревожило, — Вторая группа, что вышла сразу после нас, тоже не вернулась. Это уже перебор.       — Тогда понятно, почему взяли врача.       — Ага. Если кто-то из них ещё жив, тогда ему придётся работать на месте, — продолжил Донал, будто закончив внутренний диалог. — Мы пойдём двумя группами. Ты будешь с Лином, Вестом и мной. Держись ближе и никаких самодеятельностей. Мы идём не для разведки, а за своими.       — Я поняла, — коротко ответила ему Робин.       Донал развернулся и пошёл к стенду с картой, где кто-то уже развернул старый схематичный план окрестностей. Робин осталась на месте. Несколько секунд. А потом двинулась следом, когда стали открывать ворота.       Они свернули за внешним периметром — не к высоткам, где ещё недавно собирались под солнечными флагами, а в противоположном направлении, по широкой сухой впадине, обрамлённой с обеих сторон заросшим бурьяном. Из их группы мужчина по имени Вест, который недавно говорил с Доналом, занял позицию впереди, проверяя рельеф, Донал шёл вторым, прикрывая тыл и временами оглядываясь, как будто сверялся с чем-то невидимым — с маршрутом, с расстоянием, с ходом чужих шагов. Лин двигался рядом с Робин, не спеша, но и не отставая. Асфальта уже не было, только твёрдая почва под ногами, неровная, местами выбитая корнями. Местность не располагала к укрытиям, но позволяла двигаться быстро — если знал, где почва крепче, а где можно срезать по сухой колее.       Шли долго, почти без перерывов, с короткими остановками только на воду. В воздухе чувствовалась сухость, которую не могли перебить ни разговоры, ни тень. Люди в отряде держались напряжённо, каждый по-своему — Вест ступал тяжело, с постоянной настороженностью в плечах; Лин — молча, с опущенными глазами, но с правильной и собранной походкой. Донал всё чаще останавливался, сверяясь с тем, что помнил, и с тем, что видел, а потом снова уводил их вперёд по бывшим грунтовым дорогам и промзонам, местами пересекавшим линии электропередач, местами — проходившим вдоль развалившихся складов. По рации он говорил редко, только подтверждал контрольные сигналы. Робин ловила себя на мысли, что впервые за долгое время идёт не в группе беглецов, а в чётко построенном отряде — пусть и уставшем, но организованном.       Где-то ближе к середине пути, когда Гринхейвен окончательно скрылся за пеленой воздуха, Донал сделал знак замедлиться. Вест пошёл вперёд, проверяя углы, а он сам остановился, подавая жестом, что в следующий момент двигаться будут Робин и Лин. Они пошли чуть сзади, сохраняя темп, и когда Донал с Вестом скрылись за углом, Лин неожиданно заговорил.       — Я первый раз за стенами, — сказал он негромко, без показной серьёзности, скорее с оттенком неуверенности. — До этого только слышал, как оно тут.       Робин на секунду перевела на него взгляд. Неудивительно. Держался он неплохо, но иногда неловко цеплялся за корни, пару раз слишком резко оборачивался на шум, будто нервничал.       — Сколько ты вообще живёшь в Гринхейвене?       — Пятый год пошёл, — пожал он плечами. — До этого был в другом месте, не в городе. Поселение маленькое, изолированное. Ближе к югу которое. Мы там продержались почти два года, пока не пришла орда. Смяли всё. Я тогда один и ушёл. Через пару недель наткнулся на тех, кто отвёл меня сюда. И всё. Остался.       Он говорил не сдержанно, не с подчеркнутым трагизмом — скорее просто рассказывал, как было, без расстановок и без драм. Робин кивнула, не сразу нашлась с ответом. Её тоже окружало слишком много недосказанного — и слишком мало времени, чтобы распаковать чужие потери. Но в голосе Лина не было горечи. Только усталость, ровная и привычная, будто прожитая уже не один раз.       Разговор оборвался, когда впереди начал меняться рельеф — обломки, вывороченные корни, некогда засыпанная насыпь, следы старых ограждений, разломанные грузовые платформы и ржавые балки. Всё это говорило о приближении: на горизонте начали появляться очертания того самого промышленного города, с прямоугольными очертаниями зданий, с проваленными крышами, с заваленными въездами. Город был ближе, чем казался, и в то же время дальше, потому что подойти к нему впрямую нельзя было: приходилось обходить старые обрушения и ложбины, где вода в сезон могла подниматься до колен. Но всё в ландшафте говорило о том, что именно туда могли направиться те, кого они искали. Именно такие зоны раньше и использовались в качестве временных баз — Донал говорил об этом ещё перед выходом.       Через несколько часов группа Робин дошла до внешнего кольца: заросшие плиты, часть перекрытий, торчащая рама ворот. Вторая четвёрка, шедшая немного в стороне, уже давно отделилась, углубившись в противоположный сектор через бывший погрузочный проезд.       Донал вдруг поднял руку, дал короткий знак, и группа замерла. Дальше предстояло не идти, а искать.       Они прочёсывали зоны по периметру, но ничего полезного не нашли: только старые остатки, гнилые ящики, да сухие следы. Кое-где валялись коробки от питания, разломанный рюкзак, потёртый лоскут ткани на арматуре, но всё это могло лежать здесь годами. Свежих признаков не было.       Периодически они переглядывались, но разговоров не было. Только жесты и редкие переспросы по рации. В какой-то момент они подошли к разрушенной стене, откуда был виден пустой ангар. Зашли внутрь, осмотрелись. Всё так же пусто. Обломки досок, на которых спать могли только отчаявшиеся, пустые бутылки, да старые бинты.       Когда вышли, Донал и Вест вновь немного отошли вперёд, сверяясь по карте с рацией. Робин, заметила, что Лин остался рядом — задержался, глядя на одну из железных колонн. Их шаги совпали, и он заговорил чуть тише, чем обычно, будто не был уверен, стоит ли.       — А ты… — он не смотрел прямо, но голос был внимательным, без напора, — В лазарете тогда сказала кое-что. Про цель. Про человека, — Робин утвердительно кивнула, дожидаясь вопроса. — Как его зовут?       Она чуть дёрнулась от внутреннего напряжения.       — Винсент, — тихо ответила она, будто была до конца не уверена в том, стоит ли об этом говорить.       — И как вы познакомились?       — В другом месте. Ещё до того, как я попала сюда. Было… — она сделала короткую паузу, сдерживая дыхание. — почти совсем по-другому.       Девушка опустила взгляд, возвращаясь в ту самую сцену.       — Полгода назад я пошла на вылазку одна и наткнулась на заброшенную автомастерскую. Она была огромной, многоуровневой, с ямами и навесами. Мы оба туда забрели в разное время, не зная друг о друге. На нас напала целая толпа, и мы как-то скооперировались. Спасли друг другу жизнь. С тех пор держались вместе. Он… такой человек, который никогда не притворяется. Почти не говорит, но это не мешает, — она пожала плечами. — потому что он всегда делает то, что должен. Ни разу не подвёл. Ни на одной вылазке, ни в одном бою. Надёжнее него я никого не знаю.       Лин кивнул медленно, будто не удивился.       — Понимаю. У меня тоже был такой. Не Винсент, конечно. Другой. Тот, кто остался до орды. Мы долго держались вместе. А потом… Ну, как всегда. Один из выходов был неудачным, — он оборвал себя, вздохнул. — Иногда думаю, что всё, что делаю — это потому, что тогда не сделал ничего. Если бы можно было… Но уже нельзя.       Он замолчал. Оба смотрели вперёд, будто на что-то, чего там не было. Только даль, рваные силуэты, и пыльный свет, пробивающийся сквозь сломанные остовы окон.       — Скажи… — голос Робин чуть дрогнул. — Если бы получилось сбежать отсюда, прямо сейчас… ты бы пошёл?       Лин чуть усмехнулся.       — Если бы я знал, что там — он… — он не договорил, но не нужно было. Робин поняла. Она сама только и думала об этом последние дни — о побеге, к которому её толкало всё, даже собственное тело. — А ты?       — Да, — призналась она, не раздумывая.       Мужчина коротко выдохнул, почти с пониманием. И тоже кивнул.       — Когда-нибудь. Только не сейчас. Слишком опасно, — тихо добавил он.       Ответить Робин не успела. Где-то впереди, в другой части сектора, громыхнуло. Один раз, глухо, а потом ещё — уже резче, с откатом: выстрел. Затем — два подряд. И рация, мгновенно ожившая в кармане Донала.       — … огонь, у нас… один… подстрелен… не видим, кто стрелял! — голос в рации был захлёбывающимся, с шумами, с треском. — Позицию не держим, нужна…       Лин и Робин переглянулись. Донал, уже схватив рацию, бросил короткий взгляд в их сторону, затем отрывисто сказал в эфир:       — Координаты?       — Восточная… за перекрёстком, мы нашли… из второго отряда — один живой, но толком ничего не соображает, другие… — голос оборвался, снова треск.       — Быстро, — бросил Донал. — Вест, за мной. Робин, Лин бегут на прикрытие. Бегом!       Тяжёлые удары подошв по разбитому покрытию заглушали всё, кроме собственного дыхания. Робин бежала рядом с Лином, чуть сзади Донала, и за ним — Вест. Рядом мелькали искорёженные конструкции, заросшие клочьями мха, висячие тросы и остатки переходов, словно паутина старого муравейника. В руках — оружие, и Робин чувствовала, как напряжение поднимается волнами, то по позвоночнику, то в груди, при каждом глухом ударе ног о гравий.       Мысли лезли в голову без разрешения. Кто это мог быть? Случайный мародёр? Безумец? Нет, из обычных людей никто так свободно не стреляет. Так двигаются только те, кто знает, что делает. Те, кто обучен.       Ноги несли её вперёд, по инерции, но мысли… мысли были уже там — за поворотом, в его холодных пальцах, которые сжимали её горло.       — Это Леон… — чуть слышно, почти одними губами выдохнула она, не сбавляя темпа. — Он всё же пошёл за мной.       Плечи чуть дёрнулись. Имя всплыло почти мгновенно — как яд, тихо скользящий по венам. Если это правда он, значит, он пришёл закончить начатое. Конечно, он не мог так просто отпустить. Он мог выслать своих, чтобы прикончить её, стереть с лица земли за предательство.       Но стоило ей подумать об этом, как что-то внутри протестующе дрогнуло. Как будто… как будто это было бы даже проще. Простой ответ. А этот случай — нет.       Ещё один выстрел издалека. Затем короткая очередь, затухающая, как сигнал тревоги. Группа, не замедляясь, свернула за обрушенный проём и оказалась на старом въездном пандусе, покрытом пылью и опавшей листвой. Двое бойцов оказались возле грузовой арки: один на коленях возле раненого. Запах металла и крови был ощутим даже сквозь сухой воздух.       Лин первым бросился к подстреленному — молодой парень, с перевязанным плечом. Жилет расстёгнут, а кожа на лице влажная от пота.       — Плечо и, похоже, бок, — Лин уже прижимал ладонью рану, обернулся к Робин. — Жгут, быстро! Сумка за спиной!       Робин подала аптечку. Где-то рядом донеслось:       — Там ещё один, из второго отряда! Нашли его среди обломков, жив, но не в себе. Не говорит толком ничего, только стонет. Похоже, шок.       — Видел кто-нибудь нападавшего? — хрипло спросил Вест, переводя взгляд с одного разумного на другого.       — Д-да, — отозвался раненный из второй группы. — Мужчина. Весь в чёрном… Без отличий, но снаряжение… не наше.       — Один?       — Да, один. Только один, — подтвердил другой.       — А кто-то видел лицо? — спросила Робин, не узнавая собственный голос.       — Нет, на нём маска была. Ещё и стрелял откуда-то сверху… Потом переместился и ударил снова. Мы пытались его прижать. Я успел зацепить его, кажется, но он… — мужчина замялся, вытер запёкшуюся кровь с подбородка. — не отреагировал, только сместился и скрылся.       — Сейчас двое наших ушли за ним в ту сторону, — махнул рукой первый. — По следу. Может, возьмут его, если повезёт.       Робин была готова поклясться, что её сердце сжалось. Так резко, что она едва не качнулась вперёд. Как удар в грудь. Как падение в бездну с выворотом лёгких.       Маска. Один. Чёрное снаряжение.       Это не совпадение. Это он. Это Винс.       — Не может быть… — выдохнула она вслух, сама не заметив, что сказала.       Лин поднял взгляд от перевязки:       — Что?       Робин медленно покачала головой. На фоне шагов, голосов и спешки, среди шевеления тел и движения отряда, девушка словно оказалась в гулкой замкнутой воронке, в которой все звуки были приглушены. Она смотрела в сторону, куда, как показали, побежали двое разведчиков, и не могла оторваться. В груди клубилась мерзкая тяжесть. Она пыталась выстроить и логическую цепочку — если не Винсент, то кто мог быть этим стрелком, каков был его маршрут, зачем он вышел именно на их отряд, — но снова и снова в мыслях вставало одно и то же: это он. Почерк слишком узнаваемый. Странная, сбивающая с толку цельность, стиль, в котором было всё — и внешность, и точность, и мгновенное исчезновение.       Она не может игнорировать эту мысль. Она должна его найти. Прежде, чем его найдёт кто-то другой.       Стиснув зубы, девушка сделала шаг вперёд и, прежде чем Донал успел обернуться, заговорила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно:       — Слушай, — она резко встретилась с ним взглядом, — Этот стрелок... он точно знал про нас. Это не случайность. Он будто выцеливает. Если он, будучи подстреленным, всё ещё на ногах, значит, уходит быстро. Может выйти прямо на первый отряд. Мы ведь до сих пор не нашли их. И если слышал рацию, если выучил маршрут... — она на секунду замолчала, дыхание участилось. — он может устроить засаду. Перебить всех. Мы не знаем, кто он и что ему нужно. Но наши люди в реальной опасности.       Кто-то справа хмыкнул с недоверием, явно не желая воспринимать всерьёз слова чужачки:       — Чего ты так завелась? Может, это просто ещё один псих-одиночка. Увидел людей — начал стрелять. Таких полно.       Но другой голос, более спокойный и тяжёлый, перебил:       — Она права. Если этот ублюдок уходит, зная, как мы двигаемся, — он может нарваться на наших. И если он не сдох от выстрела, значит, умеет ускользать. У нас нет права на ошибку.       Донал чуть прищурился, не отрывая взгляда от Робин. Молчал несколько секунд, будто примерял её слова к ситуации. Было видно, что он не полностью доверяет, но не может игнорировать логику. Всё действительно указывало на то, что действовать надо быстро. Несколько секунд — и он медленно кивнул:       — Если врёшь — вернёшься пешком. Без рук. Вест пойдет за тобой.       Никакого намёка на иронию в голосе. Только сухая угроза, которой не нужно доказательств. Он отвернулся, уже отдавая другим команды, как будто разговор окончен. Робин коротко кивнула и рванула с места, едва не задев плечом стоявшего рядом бойца из второй группы. Вест молча выдвинулся за ней, чуть позади.       Они мчались вдоль остатков бетонной ограды, перескакивая через мусор, проломы, заросли сухих ветвей, в сторону, где могли идти те, что побежали за стрелком. Сквозь остывающий воздух, пропитанный пылью и сыростью, они вышли к остальной части поискового звена меньше, чем за десять минут. Один стоял за полузаваленным бетонным барьером, второй не был виден. Свет стремительно гас, тени удлинялись и переплетались между складскими навесами и ржавыми грузовиками, словно город постепенно втягивал в себя остатки дня. Вест резко поднял руку, обозначая приближение, и тот коротко кивнул — своих узнавали не по лицам, а по манере движений и скорости шага.       — Ушёл, — коротко бросил один из разумных. — Мы почти догнали, но он будто знал, где повернуть. И бежал быстро. Пиздец как быстро. Как не раненый вообще.       — Второй где? — бросил Вест, поправляя автомат.       — Остался позади, я послал его отрезать путь со стороны переулков, но, кажется, мы проебались. Тут всё, — он повёл рукой, обозначая направление. — только закрытые склады и мусорное говнище.       Робин молчала. Она стояла чуть в стороне, напряжённо вглядываясь в перекрёсток между корпусами. Свет луны едва пробивался сквозь разбитые стёкла, но за каждым углом, в каждой щели в стене или между контейнерами, ей казалось, что что-то было. Кто-то. Он. Она слышала собственное дыхание, учащённое, скованное, и пыталась его выровнять, но внутри нарастал тягучий холод. Странное предчувствие.       — Робин? — спросил Вест, немного тише, подходя сбоку. — Что думаешь?       Она чуть качнула головой, не отрывая взгляда от тени между двумя грузовиками.       — Тишина не значит, что он ушёл. Он может наблюдать за нами.       — Думаешь, он уже выследил нас? — тихо переспросил другой.       — Не знаю, — ответила она. — Но время точно играет на него.       Они замолчали. Где-то вдалеке, в глубине складов, с глухим звуком осыпался кусок облицовки. Никто не шелохнулся. Только ветер, тяжёлый и липкий, потянулся вдоль прохода, взметая сухие обрывки упаковочной плёнки.       — Мы будем ждать остальных или прочёсывать дальше? — спросил Вест, явно стараясь не спускать с неё глаз.       Но прежде, чем кто-то успел ответить, ветер резко изменился, принеся с собой запах — тяжёлый, затхлый, с примесью тлена. В одно мгновение всё вокруг сгустилось: тень между контейнерами пошевелилась, и из неё выползли силуэты. Сначала один — с вывернутой шеей, из-под рваной куртки торчала кость. Затем второй, третий — зомби в голодной тишине. Они будто ждали команды и наконец получили её. Один за другим начали выдвигаться даже на мало напоминающий человеческий запах.       — Ёбаный пиздец… — прошипел первый. — Над же было вам, блять, вставить своё мнение.       — Пять… нет, больше… слева ещё двое, — Вест резко вскинул автомат.       Второй боец так и не вернулся.       В тот момент, когда Вест сорвал с предохранителя автомат, из-за фургона, резко, почти споткнувшись, выскочили ещё несколько зомби в потёкшей броне и заплывшими глазами.       — Ещё сзади! Их там стая! Не меньше десятка! Блять, как комары на пиво прилетели! — выдавил безымянный боец, не сбавляя шага, и сразу рванул к бетонному барьеру, косясь назад.       Он матерился почти без пауз, связно, ритмично, будто привычно прокручивал в голове ленту ругательств, и теперь выдавал всё подряд: от «ёбаной филармонии из гнилых херов» до «маразматичных падалей с моторчиком в жопе».       Вест не стал его останавливать, потому что всё уже сдвинулось. Зомби начали наступать с уверенной решимостью, сбивая темп. Голову поднимает один, второй наклоняется, третий выходит из тени с едва слышным хрустом, и вот уже вся линия обзора перед складом движется — не как люди, не как стадо. Как сеть. Как капкан, захлопывающийся медленно, но безошибочно.       Огонь открыли без команды — слаженно, как дыхание. Очереди резали воздух короткими всплесками, сбивая первых мертвецов, но этого было мало: те, кто падал, тут же оказывались затоптаны следующими. Те, кому простреливали грудь, покачивались, но не останавливали шаг. Один рухнул от прямого попадания в голову, но рядом уже поднимался новый: щелчок суставов, пустой, маслянистый взгляд. Их было слишком много. Давили с флангов, из переулков, между контейнеров и тёмных окон.       Краем глаза она увидела, как Вест уходит в сторону, стараясь занять край фланга. Робин осталась ближе к центру, чуть прикрытая корпусом фургона. Один из зомби почти вплотную подошёл к ней, но она отбилась прикладом, резко шагнула назад, увидела, как рухнул вцепившийся в Веста зомби, услышала, как закричал тот, что ещё несколько секунд назад ругался без остановки, — и поняла. Сейчас. В этот миг. Хаос, в котором посыпался строй. Ей нужно действовать.       Она сделала шаг назад. Заметила впереди узкий просвет между фурами, ведущий к тыловой части складов. Проход, который ещё минуту назад был просто тенью. Без колебаний шагнула вглубь, как в холодную воду, выныривая по ту сторону боя. Не оборачиваясь. Не проверяя, кто из своих жив, кто падает, кто зовёт. Один раз, бесшумно. Затем второй. Мир сузился до дыхания, шагов, резкого дрожания мышц. Она двигалась вдоль стены, между заросшими проёмами, туда, где гул боя уже начинал глушиться. Растворялась в темноте, зная: никто не заметит. Никто не успеет спросить, куда.       Мчалась почти вслепую, постоянно вжимаясь в ржавые стены, петляя между грузовыми платформами, обходя бурьяном заросшие углы и участки с прогнившим настилом. Позади нескончаемо раздавался шум — вспышки света, крики, щелчки затворов, сдавленные возгласы, чужой бег, падения. Никто пока не обратил внимания, что Робин исчезла. Или не сразу понял. В суматохе и рваном ритме нападения на такие мелочи мало, кто обратит внимание на подобное.       Пока бежала, не могла думать ни о чём, кроме одного: уйти подальше. Ноги сами несли туда, где темнее, где стены плотнее сходятся, где есть что-то, похожее на укрытие. В темноте её взгляд зацепился за тонкую линию — шприц, валявшийся у стены. Серый, непыльный, будто уроненный в спешке. Такой, каким мог бы воспользоваться человек, который еле держится на ногах. Всё вокруг казалось одинаковым — безликие ангары, бетон, искорёженные лестницы, проржавевшие ограждения. Но она сворачивала туда, где было больше углов, меньше открытых пространств, — так, как её когда-то учили.       Винсент не объяснял — не давал ей слов и не грузил схемами, а просто велел повторять, показывал движение, подскакивал со спины, жестом указывал: не туда, сюда. Однажды толкнул на землю, когда она выбежала не в ту сторону — и, когда её дыхание успокоилось, просто прошёл рядом и кивнул на уклон, на щель между контейнерами. Там, где было темно, но не без воздуха. Где можно было залечь, дышать и выжить.       Сейчас она поворачивала точно туда, где он бы спрятался. Где не видно неба, где поверхность уходит под уклон, и нависает покосившийся навес, под который можно втянуться. Контейнеры встали клином, один боком, другой — открыт, прижат к стене ангара. Пахло металлом, дождевой сыростью, чем-то тухлым. И тишина тут была другой, словно ближе к телу.       Она уже собиралась двинуться дальше, когда услышала не громкий, но глухой удар, будто кто-то опёрся на стену и сполз. Потом — кашель, хриплый, как если бы был выдран из распоротого горла. Робин замерла. Вскинула оружие. Её дыхание стало тише, замедленнее, она скользнула вдоль контейнера, затаившись, ступая боком, чтобы ничто не задеть. И тогда — второй кашель. Резкий, отрывистый, с паузой на вдох.       Робин не двинулась. Прислушалась. Если бы её сердце билось — сейчас оно бы точно грохотало в ушах, выбивая ритм страха и напряжения.       Она вышла из-за угла медленно, с поднятым оружием. Вглядываясь в темноту, не звала, не просила, просто двигалась вперёд, пока наконец не различила чёрный силуэт, съехавший к стене, на коленях, сползающий по металлу. Он поднял руку — цель, ствол направился в её сторону, резкий, как удар. Прицеливался не по-настоящему, а на автомате, из страха, из рефлекса. Она замерла, не опуская своего оружия. Несколько секунд смотрели друг на друга в напряжённой, полной застывшей угрозы тишине.       На нём не было ни маски, ни кроличьих ушей, ни защитного стекла с внутренним фильтром, к которому она так привыкла. Только чёрная балаклава, которая открывала переносицу и глаза. И вот в эти глаза она и вгляделась — светло-карие, суженные от боли и жара. Тревожные, срывающиеся в темноту. Она сразу узнала их. Даже в такой черноте, даже сквозь всё, что пронесли за плечами. Это был он.       Винсент дрожал. Его грудь поднималась тяжело, с рывками. Куртка с разгрузкой была пропитана кровью, на боку — свежая запёкшаяся рана. Его рука сильно прижимает точно то место, где тёмное пятно расползается по ткани и пропитывает ремень брюк. Кровь. Другая рука с оружием начала опускаться медленно, как будто силы больше не хватало. Он снова закашлялся, пригнувшись, почти не удержался на ногах. В кровь вмешался хрип, свистящий и неровный.       Робин не выдержала и шагнула вперёд. Всё в ней рванулось к нему: память, тепло, дрожь под кожей. Он жив. Жив. Здесь. Она бросила оружие вниз, протянула руку и в два шага оказалась рядом.       — Винс… — смогла она лишь слабо позвать его.       Но он уже сползал вниз, будто земля под ним провалилась. Она подхватила его, прижала к себе, нащупывая опору. Он не отстранился. Не сказал ни слова. Только дыхание стало тише, ближе к её щеке, и он не сопротивлялся, когда она обняла его, пытаясь удержать.       Его тело было невыносимо горячим, почти обжигающим даже сквозь плотную одежду. Он тяжело навалился на неё — всей массой, всем измотанным, обезвоженным телом, как будто внутри уже нет сил ни стоять, ни дышать, ни понимать, кто перед ним. Его пистолет соскользнул с пальцев, упал на бетон с глухим звуком. Рука, та, что прежде держала оружие, медленно поднялась и коснулась её — сначала неуверенно, как вслепую, по талии, по предплечьям, по щеке, к виску… Пальцы дрожали. Он будто проверял, наяву ли она, та ли это кожа, то ли это лицо. Его глаза, помутневшие от жара, блуждали по ней — неровно, нервно, словно не узнавали или пытались вспомнить. Светлые ресницы дёргались, сокращаясь от напряжения, а на переносице проступил пот, даже несмотря на липкий, сухой воздух вокруг.       Робин сжала его за плечи, крепко, обеими руками, словно боясь, что он снова исчезнет и всё это окажется видением, сном, запоздалым воспоминанием. Его плечи широкие, всё ещё сильные, но сейчас под её ладонями — только тяжесть, чужая усталость и глубинная рана. Она почувствовала, как он становится чуть мягче — Винсент принимал сидячее положение, позволяя себе ненадолго отпустить контроль.       Она подождала, пока его дыхание чуть выровняется, и только потом осторожно взяла его за ладонь. Рука в перчатке была горячей, почти горящей, судорожно вцепившейся в бок, словно тело само пыталось остановить то, что уже не удерживалось. Робин мягко, но решительно отвела её в сторону. Под пальцами была влажная ткань, промокшая насквозь, и не нужно было видеть, чтобы понять: кровь сочилась уже давно.       Он не стонал. Даже сейчас, когда её ладонь легла туда, где явно болело больше всего, Винсент только чуть дёрнулся, вдохнул неровно и попытался выпрямиться — как всегда, молча, упрямо, даже на грани.       Она только кивнула про себя, сдерживая горло, сдавленное дыханием, и подумала: тот из них не соврал. Винсента действительно подстрелили. Пуля вошла с боку, и, судя по отёку, по жжению в ткани, ушла не слишком глубоко, но уже вызвала воспаление.       Он пошевелился — попытался, по крайней мере, приподнять голову, посмотреть на неё снова. Зрачки сузились, сбились на её лицо. Блестящие, покрасневшие от лихорадки глаза метались, цепляясь за черты, за линии, за знакомое. Пальцы слабо дрогнули, будто собирались снова дотянуться.       — Роб?.. — выдохнул он почти беззвучно. — Ты… это ты…       Он запнулся, тяжело сглотнул, дыхание сорвалось на новый приступ кашля. Робин молча обняла его плотнее, не давая завалиться набок.       — Да, Винс, это я, — отозвалась она быстро, твёрдо. — Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо, понял? Мне нужно… м-мне нужно тебя перевязать. Сейчас.       Она рывком сняла свой рюкзак, засунула в него руку, почти срывая застёжку, и вытащила маленький, плотно затянутый тканевый свёрток. Когда пальцы наткнулись на шершавый край флакона со спиртом, она почти выдохнула с облегчением — слава всем богам, что когда-то всё-таки засунула в этот рюкзак аптечку первой необходимости. Бинты. Спирт. Ножницы. Вата. Этого хватит, чтобы продержаться.       Пока не вытаскивала. Пока просто зафиксировала в памяти, что это есть.       Она взглянула вниз — на его куртку, разгрузку, всё уже влажное и темнее чёрного.       Снимать или не снимать?       Рука дрогнула. Было бы правильно добраться до самой раны, вычистить, промыть, достать пулю, зашить и наложить чистую повязку. Но есть ли у них время? Зомби будут сдерживать преследователей, да, но ненадолго. Если начнёт возиться, потеряет ещё десять, пятнадцать минут. И если пуля всё ещё внутри — доставать её точно не сейчас. Это не полевая операция. Это бегство.       — Прости, — пробормотала она тихо, — потом, ладно? Я не буду вытаскивать пулю сейчас. Только перевяжу.       Он не ответил. Только чуть мотнул головой — медленно, будто в знак согласия.       Она быстро подтянула его к себе и, заведя руки за плечи, начала снимать разгрузку — не рвано, не резко, но уверенно, как учили сталкеры в Убежище. Ткань, напитанная влагой и пылью, не скользила, а цеплялась за его руки, за ворот, за куртку, и потому движение требовало усилия. Винсент не помогал, потому что был полностью отдан тяжести собственного тела. Мышцы не включались, и руки не держались ровно.       Робин подалась ближе, запустила пальцы под жилет, перехватила его за спиной и наконец стащила вверх, через голову — тяжело, рывком, но контролируемо. Выронила рядом на пол, не обращая внимания на глухой стук. Куртка расстегнулась проще — молния пошла мягко, сквозь затвердевшие от влаги складки. Раздвинула полы, приподняла футболку до груди. Смуглая кожа под ней была до жути бледной, но уже зафиксированной болезненным покраснением вокруг раны. Прямая линия над бедром, почти под рёбрами, распухшая, запёкшаяся по краям. Кровь не хлестала, но густо сочилась. Уже растеклась под ремнём и стекала по боку к спине. Слишком много крови. Её губы незаметно приоткрылись, но она не позволила себе ни вздоха, ни звука.       Всё должно быть чётко. Никаких пауз.       Робин стиснула зубы. Потом выдохнула, достала бинт, спирт и вату. Когда открыла флакон, запах ударил резко, стерильно, как будто отрезал всё постороннее.       — Сейчас будет больно, — предупредила она. Ответа со стороны мужчины не последовало.       Влив немного дезинфектанта на вату, резко мотнула рукой — стряхнула лишнее, чтобы не обжечь сразу, и аккуратно провела вокруг раны, не касаясь самого входа. Сначала — один круг, потом второй. Винсент не шевельнулся, но его челюсть заметно напряглась. Потом — вторая вата, более влажная, точечно — между рёбрами, ниже, над бедром, вдоль покрасневших участков.       Она почти не моргала. И не замечала, что перестала дышать.       Достав второй бинт, свернула его в плотный валик, быстро и сильно прижала к ране всей ладонью. Давление, которого хватит, чтобы кровь прекратила сочиться, но не вызвало спазма. Держала так почти минуту, потом аккуратно приподняла руку, проследила: кровь больше не шла. Тогда начала медленно, но туго обматывать. Петля за петлёй, от нижнего ребра до таза, слегка наискосок, чтобы не сдвинулся при движении. Зафиксировала свободный конец под последним витком и откинулась чуть назад, оценивая.       Он по-прежнему сидел, тяжело дыша, но уже с приоткрытыми, осмысленными глазами. В белках проступили красные венки, будто лопнувшие сосуды подсказывали, насколько глубоко отравление проникло внутрь.       Робин выдохнула, проверила его пульс — слабый, но устойчивый. Кивнула сама себе, затем коснулась его плеча.       — Всё, — прошептала. — Мы не можем оставаться здесь. Понимаешь меня? Нам надо идти.       Его взгляд дрогнул. Лёгкий, почти незаметный кивок — или просто движение в ответ на голос.       Робин подняла голову, осмотрелась — взгляд остановился на полу: рядом с Винсентом, наполовину заслонённая его телом, разгрузка всё ещё лежала там, где она её бросила. Грубая, запачканная пылью, с мокрым, чуть расползшимся краем в том месте, где пуля прошла навылет. Левый карман был насквозь пробит, но крепления на плечах целы, застёжки не сорваны, всё остальное на месте. В некоторых карманах всё ещё лежало что-то — возможно, магазины, возможно, мелочёвка, но она не могла оставить это. Не сейчас, когда им придётся двигаться вслепую, без карты и без запаса. Даже пустая разгрузка была бы полезной, а эта, несмотря на дыру, могла ещё держаться. Тем более, это была всего лишь ткань, а не броня. Зашить можно.       Она поддела лямку пальцами, развернула её к себе, выпрямилась и натянула через плечи. Тяжесть легла привычно, хотя не идеально — был сшит под него, мужской размер, широкие проймы, и села не сразу. Липучки на груди не сцепились с первого раза, но ей удалось затянуть всё достаточно, чтобы ничего не болталось. Ремни немного давили под грудью, но это было даже лучше — ощущение давления помогало сохранять сосредоточенность. Привычная вещь. Его вещь. Она отвела взгляд от пятна на кармане, где запеклась кровь, и заставила себя дышать ровнее.       Следом она подняла с пола его пистолет. Без предохранителя, с заметно сбившимся затвором — когда упал, он ударился о металл и соскочил. Робин чуть отдёрнула затворную раму, проверила магазин — на месте. Пистолет отправился в кобуру на разгрузке. Затем — её автомат, брошенный возле входа, куда он отлетел, когда она кинулась к Винсенту. Нагнулась к нему, прижала ремень к себе и перекинула через грудь. Он холодный, патронов почти не осталось, но в остальном всё исправно. Всё, что нужно, было теперь при ней.       Теперь — он. Она медленно опустилась на колени рядом. Рука легла под его лопатки, вторая — под его правое плечо, аккуратнее, чтобы не задеть перевязку. Рука, переброшенная через её шею, повисла слабо, без воли. Вторая всё ещё прижималась к боку, уже поверх бинта, пропитанного кровью.       — Ладно. Давай, Винс, теперь поднимаемся. Без резких движений.       Не было уверенности, что он слышит, но она всё равно говорила, словно голос сам по себе мог удержать его на этой стороне. Девушка подалась вперёд, перенесла вес на ноги, опираясь на стену. Его тело потянуло вниз, он не удержал равновесия, и ей пришлось встать на одно колено, подтягивая его за собой. Оказалось тяжелее, чем она помнила. Тогда, в кабинете шерифа, он хоть и был плох, но стоял, двигался, был сознателен. Даже нашёл в себе силы вышвырнуть её за дверь, будто она не весила ничего. Сейчас он почти не реагировал, лишь дыхание сбивалось чаще, глубже, и казалось, что он уходит, дюйм за дюймом.       Робин поставила его на ноги, притянула к себе ближе и обвила свою левую руку вокруг его талии, осторожно, чтобы не задеть перевязанный бок. Он не отстранился, не попытался вырваться. Это было хуже любого возражения. Он просто висел на ней, слишком тяжёлый для её хрупкой опоры, но она прижималась к нему крепче, ощущая жар его тела сквозь одежду, как напоминание — он ещё жив. Она ощущала каждое дрожание его мышц, каждую попытку вдохнуть поглубже, каждую сдержанную вспышку боли, прорывающуюся в полузвуках у неё над ухом.       Прислонив его к себе плотнее, Робин начала двигаться, почти не глядя под ноги — только считывая окружение краем глаза. Проход из контейнера был узким — не широкая дверь, а боковой выход, с обвисшей створкой и ржавыми петлями. Главный вход был наглухо завален рухнувшими ящиками. В неё она сначала просочилась с лёгкостью, не заметив проблемы, а теперь вела его. Сначала ступила сама, потом повернулась, втащила его плечо, нагнулась, нащупала его голову и, не думая, осторожно направила её. Её пальцы скользнули по его виску, провели по затылку, придержали лоб, чтобы он не ударился о металлический край.       Они выбрались наружу, как тени. Прохладный воздух ударил в лицо. Сырая пыль, запах старого топлива, мокрого металла и гнилых досок. С каждым движением она чувствовала, как его вес ложится всё плотнее, как он будто соскальзывает вниз. Его пальцы дрожали у неё на плече. Где-то в глубине груди вновь скребло — редкий, сдержанный кашель, который он пытался удержать, явно прикусывая губу. Сочащаяся кровь начала просачиваться сквозь бинт, тёплая, влажная, тянущаяся сквозь ткань.       — Всё хорошо, Винс. Дыши. Я не отпущу, — смогла сказать ему она.       Он был в разы слабее. В их последнюю встречу в нём ещё теплилась воля. Сейчас — почти ничего. Только слабые рефлексы, боль и дыхание, цепляющееся за каждую секунду. Он был словно поломанный сосуд, треснувший от наполненной лавы.       Это пугало. Больше, чем любой враг, чем дуло, приставленное к виску.       Робин чувствовала, как у неё поднимается тревога, как она вскипает где-то под диафрагмой, толкаясь в горло. Но она проглотила её. Сжала зубы, чуть сильнее прижала его к себе и подумала: нет. Я не дам тебе умереть. Я не позволю. Я больше ни за что не оставлю тебя.       Они продвинулись далеко — всё дальше от контейнера, всё ближе к старым ангарам, за которыми начиналась зона техблоков. Места с бетонными рамами и облупленными дверями, те, что пустовали уже годы, без света, без звука, с пыльными коридорами и ржавыми механизмами, застывшими в вечной тени. Робин вела его туда, нащупывая маршрут почти на ощупь: она могла догадываться о планировке, где можно спрятаться, где — забаррикадироваться, если потребуется. Винсент спотыкался, то и дело теряя равновесие. Пару раз он пытался что-то сказать — едва слышно, неразборчиво — и каждый раз замирал, будто не мог различить, реальность ли перед ним или видение. Она подхватывала его за плечи, не давала упасть, не позволяла затормозить — знала, что стоит им остановиться, и он уже не поднимется.       Звуки начались внезапно. Как-то чуждо, неполноценно, будто из другого пространства, как эхо, пробившееся сквозь трещину. Сначала показалось, что это просто гул ветра в отдалении. Потом — что органы у неё зашумели от напряжения. Но нет. Шаги. Не одиночные. Ритмичные, слаженные, как армейский строй, только сбитый, размашистый, словно кто-то двигался не по поверхности, а продирался сквозь гравий и мусор. Робин остановилась. Замерла, держа Винсента обеими руками. И тогда до неё дошло. Толпа. Та самая, которую пытались остановить они с Вестом и безымянным бойцом. Она шла как будто отовсюду. Раскатисто, как гроза по чугуну. И с каждым мгновением становилась ближе.       Холод сжал позвоночник, пронёсся вверх, прямо в затылок. Она медленно перевела взгляд на темноту между постройками — и там, в далёкой щели, что-то мелькнуло. Силуэты. Десятки. Двигались неуклюже, но с целеустремлённостью воды, прорвавшей плотину.       Она знала, что это значит. Криков и выстрелов не было. Ни от Веста, ни от второго.       Это могло означать, что либо они все погибли, либо смогли отступить.       — Блять-блять-блять… Сука! — выругалась Робин, — Они идут на кровь, — резко встряхнула Винсента: — Держись. Сейчас побежим. Понял? Мне нужно, чтобы ты шёл. Хотя бы немного. Я не дотащу нас, если ты упадёшь.       Он не ответил, но пальцы на её руке дрогнули. Едва. Этого хватило.       Она перехватила его повыше, почти под мышки, и рванула в сторону бетонного пролёта. Там, вниз — под навес, где ещё сохранялась тень прежнего техкоридора. По памяти из того, что она видела на вылазках: проход обычно соединял ангары с южным блоком. Если он не завален, то они выйдут к складскому отсеку. У аварийной двери должен быть старый замок. Если не клинит, они закроются изнутри.       Бежать с ним было почти невозможно. Винсент заваливался то влево, то назад, каждый шаг давался ей как метра три. Робин чувствовала, как начинает сбоить дыхание, как горло сдавливает то ли от напряжения, то ли от того, что не может позволить себе слабость. Топот мёртвых был уже совсем близко. Угрожающе ровный. Без выкриков. Без эмоций. Только шаги, множество шагов, и шорох тел, цепляющихся за стены, за балки, за всё, что встречалось на пути.       В один момент она услышала, как за спиной что-то сорвалось вниз. Камень? Нет. Лапа. Один из зомби уже догонял, неровно, но быстро. Успела краем глаза уловить искажённое лицо, с выбитыми зубами и чёрной рваной тканью на груди. Он уже прыгал.       Но выстрел ударил первым.       Сухой, мощный, с характерным хлопком выхлопника. Пуля ударила точно между глаз — тело мертвеца дёрнулось и отлетело назад, словно кукла, подбитая в прыжке. Второй — рванувшийся сбоку, слишком близко — получил пулю в висок, и бетон под ним вздрогнул от глухого удара черепа. Третий схлопнулся грудной клеткой: разрывной патрон расплющил кость, разметав клочья плоти.       Кто-то приближался быстро, с фланга, по дуге. Точность не сбивалась ни на шаг.       Робин дёрнулась, обернулась. И узнала сразу.       — Лин!       Он шёл почти бегом, чуть пригнувшись, из-под руки целясь короткими очередями. Ремень автомата болтался за плечом, на верхней одежде — следы копоти, грязи и чужой крови. Ссадина расчертила скулу, но глаза были ясными, прямыми — как у настоящего бойца, знающего, что на кону. Он увидел её — и сразу Винсента. Лицо дрогнуло.       — Робин?! — он тормознул почти впритирку, взгляд резко перескочил с неё на окровавленного незнакомца. — Ты его… чёрт. Он жив?       — Да. Но он… ему нужна помощь. Он истекает кровью.       Он коротко глянул за спину — туда, где в дымке уже сгущалась фигура новой волны. Глухой, мутный ропот двигался с ними.       — Они идут на запах. Я видел. Их десятки, — голос был ровный, слишком собранный для паники. Он шагнул вперёд, без паузы, подставляя плечо и перехватывая Винсента. — Я его заберу — так быстрее. Будешь прикрывать.       Робин задыхалась. Лёгкие горели, руки подрагивали от перенапряжения. Она подняла оружие — и тут же вспомнила.       — Я пуста… — голос сорвался. Она взглянула на него с ужасом, почти растерянно. — У меня почти нет патронов!       Он не ответил. Ни слова. Шагнул ближе, сдёрнул автомат, резко вжал его ей в грудь.       — Пятьдесят. Подствол работает.       Она перехватила автомат, пальцы вжались в тёплый пластик. Он уже разворачивался, поднимая Винсента, перекидывая его руку себе за шею. Вес был неподъёмным, но он не колебался.       — Ты знаешь, где ближайшее укрытие?       — Южный ангар. Второй техблок, аварийная дверь. Если не заклинило — закроемся на замок изнутри. — бросила Робин, проверяя затвор на ходу. В воздухе уже чувствовалась дрожь приближающейся стаи.       Они рванули вперёд — по узкому коридору между контейнерами, сквозь рваные клочья тумана, навстречу гулу. Робин прикрывала тыл: раз за разом оборачивалась, вжимала приклад в плечо, стреляла коротко и точно. Пули гремели по бетону, сбивая мертвецов с шага. Но топот не утихал. И время у них было на исходе.