Эксперимент в условиях отрицательных температур

      — Капитан Лейтон, — произнёс он низко, так, чтобы слышала только она, — явно желает воспользоваться моментом и побеседовать с вами наедине.       Молли почувствовала, как в груди всё сжимается от саднящей душу паники. — Я... я не думаю, что это хорошая идея, — прошептала она, инстинктивно ища его взгляд, пытаясь найти в нём хоть каплю неодобрения, гнева, чего угодно, что дало бы ей опору. — Я пойду с вами. В кабинет к джентльменам.       Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печальную нежность. — Не стоит себя принуждать. Вам совсем ни к чему духота портвейна и сигар. А капитан... — он сделал крошечную паузу, подбирая слова, — капитан, я уверен, составит вам куда более приятную компанию, чем общество джентльменов, погрязших в скучных разговорах о парламентских дебатах. Не стесняйтесь. Я непременно найду, чем себя занять.       Его тихие и вежливые слова звучали как приговор. Как мягкое, но окончательное отстранение. Молли покачала головой, чувствуя, как дрожат колени, а сердце, уже израненное его холодностью и загадочными речами, сжимается от новой боли. Он не просто разрешал — он настаивал. Это было хуже любого запрета. Это было равнодушие, возведенное в абсолют.       — Но я... я хочу быть подле вас, — вырвалось у неё тихо, почти отчаянно.       Шерлок вздрогнул, на миг потеряв уверенность. На его лице мелькнуло почти испуганное недоумение, но он резко отвернулся, делая вид, что поправляет манжету.       — Это… неразумно. Уверен, у капитана найдётся для вас куда более занимательные темы, чем моё общество. Следовательно, дальнейшее обсуждение считаю исчерпанным. — Он мягко, но с непоколебимой решимостью и бесспорной властью мужа, взял её руку в свою и повел к высокому арочному окну, скрытому в тени тяжелой портьеры. — Не бойтесь, — произнес Шерлок, усаживая ее на бархатную банкетку, и его голос прозвучал странно приглушенно, почти шепотом, полным непонятной, отеческой заботы. — Он ваш друг. И, несомненно, его общество будет предпочтительнее моего.       Прежде чем Молли успела найти слова для возражения, из полумрака вышла высокая, подтянутая фигура капитана. Увидев их, Эдмунд почтительно выпрямился и кивнул Шерлоку со смесью уважения и неловкой признательности.       Шерлок в ответ лишь чуть заметно склонил голову, его взгляд скользнул по Лейтону с холодным, ничего не выражающим равнодушием и тут же отвелся в сторону. Молли почувствовала, как его ладонь, все еще державшая ее руку, стала ускользать. В порыве внезапного, отчаянного протеста она инстинктивно вцепилась в нее. Шерлок на мгновение замер. Затем его взгляд медленно поднялся и встретился с её взглядом. И в его глазах в этот миг она не увидела ни гнева, ни упрека. Лишь бесконечное, всепоглощающее смирение. Он мягко, но неумолимо разжал пальцы и, не сказав больше ни слова, поспешно ушёл.       Молли осталась сидеть, чувствуя себя брошенной, растерянной и глубоко несчастной. Эдмунд опустился рядом, почти коснувшись коленом её юбки. Лунный свет, пробивавшийся сквозь морозные узоры на стекле, серебрил его эполеты и выхватывал из полумрака её бледное, растерянное лицо.       — Молли, — голос прозвучал тихо, проникновенно, полный тепла и неподдельного облегчения. — Наконец-то. Я боялся, что не смогу поговорить с вами наедине.       Молли медленно отвела взгляд от темного проема, в котором растворился Шерлок, и посмотрела на Эдмунда. Его лицо сияло. Глаза горели таким знакомым восторгом, что ей захотелось отвернуться.       — Вы выглядите растерянной. Как перепуганная птичка, попавшая в свет лампы. Неужели моё общество так вас огорчает? — сказал он с шутливой обидой, знакомой ей с детства.       Молли заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Нет, что вы, Эдмунд… Просто этот вечер... Я немного устала.       — Понимаю, — он кивнул с сочувствием, которого она сейчас не хотела. Его рука непроизвольно потянулась к её, лежавшей на бархате, но остановилась в сантиметре, не решаясь нарушить невидимую преграду.       — Шотландия... — Эдмунд заговорил снова, пытаясь завязать беседу. — Климат там суров, но прекрасен в своем своенравии. Прохладное лето, туманы, вересковые пустоши... Как вы думаете, могли бы вы к такому привыкнуть? Представить себя хозяйкой уютного каменного дома где-нибудь на окраине Эдинбурга, с видом на замок?       Вопрос показался ей странным и неуместным. Ее мысли были прикованы к мрачному особняку в Кенсингтоне и его хозяину, который сейчас, наверное, курит сигару в мужской компании, совершенно забыв о её существовании.       — Я... я не думала об этом, — честно призналась она, опуская растерянное лицо. — Лондон — мой дом.       Эдмунд, увидев её смятение, с нежностью принял его за девичье волнение, за смущение от его намёков. Его черты озарила тёплая, уверенная улыбка.       — Понимаю. Но иногда судьба преподносит нам такие сюрпризы, которые меняют всё. Ещё несколько недель назад я думал о пыли и муссонах, а теперь... теперь всё иначе. Обстоятельства сложились на редкость удачно. Невероятно удачно.       — Эдмунд, я очень рада за вас. Шотландия... это прекрасно, — сказала она, всеми силами пытаясь поддержать разговор в безопасном русле.       — Прекрасно? — он рассмеялся легким, искренним, полным неподдельного восторга смехом. — Это больше чем прекрасно, Молли! Это дар судьбы! Невероятная, головокружительная удача! — Эдмунд понизил голос до интимного, доверительного шёпота, полного жажды поделиться с ней самым сокровенным. — Вы не представляете, как всё внезапно переменилось. Ещё месяц назад я был почти нищим офицером без будущего, обречённым на жаркую и бесславную службу в колониях. А теперь... — он оглянулся вокруг, на сияние хрусталя, на богатую обстановку, и его глаза вернулись к ней, полные надежды. — А теперь передо мной открываются все двери. Моё жалование позволит содержать не просто дом, а настоящий особняк. Уверен, в Эдинбурге найдётся подходящее поместье. Появятся связи, перспективы... Всё, о чём я только мог мечтать.       В его словах не было циничного расчёта, лишь чистая, почти мальчишеская радость от неожиданно свалившегося на него богатства и возможностей. Он делился с ней своим счастьем, искренне веря, что их радости едины, что его удача автоматически становится её удачей. Он не понимал, что для неё все эти блестящие планы на будущее меркнут перед одним-единственным, полным мрачной безысходности взглядом её мужа.       Эдмунд смотрел на нее с таким обнадеживающим, таким открытым ожиданием, что Молли наконец начала понимать, к чему он клонит, и ее сковал леденящий душу ужас.       — Эдмунд, — перебила она его, и голос её прозвучал резче, — пожалуйста.       Он замолчал, неправильно истолковав ее прямоту. Затем его лицо смягчилось, стало бесконечно ласковым и серьёзным. Он осторожно, почти с благоговением, взял её руку. Его ладонь была теплой, чуть влажной от волнения.       — Я хочу сказать, что теперь ничто не мешает нам, Молли. Все эти годы... невозможность предложить вам хоть что-то… Я смотрел, как вас выдают замуж, и сердце мое разрывалось от бессилия. Но теперь… Теперь всё иначе. Расстояние больше не помеха, бедность — не оправдание. Теперь я могу предложить вам ту жизнь, которую вы заслуживаете.       Слова обрушились на нее, тяжелые и нежеланные. Молли попыталась выдернуть руку, но он только крепче, но по-прежнему бережно сжал ее, приложив к своей груди, чтобы она почувствовала частое биение его сердца.       — Позвольте мне посвятить свою жизнь вам. Позвольте мне защищать вас, заботиться о вас. Я сделаю всё честно и правильно. Я даю вам слово офицера и джентльмена.       С этими словами он внезапно опустился перед ней на одно колено. Лунный свет упал на его залитое преданностью и надеждой лицо, осветил золотые аксельбанты на его мундире. Жест был старомодным, рыцарским и в этой полумрачной нише у окна — пугающе нереальным.       — Встаньте, Эдмунд, — тихо, но твёрдо попросила она, выдёргивая наконец свою руку. — Ради Бога, встаньте. Кто-то может увидеть.       Он медленно поднялся, не отпуская её взгляда. Его лицо вытянулось от нарастающего недоумения и первой трещины в уверенности.       — Я не предлагаю вам стать моей любовницей, Молли, — продолжал он с новой, трепетной серьезностью, будто объяснялся с неразумным ребенком. — Нет! Никогда! Я предлагаю вам стать моей законной женой. Моей спутницей. Любимой и единственной. Я верю, вы тоже питаете ко мне нежные чувства. Они не могли просто так исчезнуть.       — Эдмунд, подождите…       — Нет, Молли, выслушайте меня! Я могу предложить вам жизнь — честную, полную уважения, жизнь настоящей супруги, а не… — он запнулся, сгладив резкость, но смысл повис в воздухе: «не то, что у вас сейчас». — Я люблю вас. С тех самых пор, как мы бегали по лужам в имении вашего отца.       — Нет… Господи, нет, Эдмунд, не нужно… Вы не должны этого говорить. Вы не понимаете...       — Но я понимаю больше, чем ты думаешь! — страстно возразил он. — Я помню всё, Молли. Помню, как ты бегала босиком по лужам после дождя. Помню, как ты смеялась, когда я, важный двенадцатилетний капитан, пытался подать тебе руку, чтобы помочь перейти через ручей, а ты прыгнула прямо в самую середину, забрызгав меня с ног до головы. — Его голос смягчился, наполнившись теплой ностальгией, без капли сарказма или скрытого смысла, лишь чистой, светлой радостью воспоминаний, — Ты кричала: «Я сама могу, Эдди! Я сама!». И я... я смотрел на тебя и думал: вот она — самая смелая девочка на свете. И я поклялся себе, что когда-нибудь, когда я вырасту и стану великим полководцем, я подарю тебе весь мир. Ведь ты этого заслуживаешь.       Он апеллировал к самому дорогому, что у них было — к общему прошлому, к тому времени, когда мир был прост, а чувства чисты и неомрачены сложностями взрослой жизни. Он пытался воскресить того самого мальчика и ту самую девочку, веря, что они все еще живы внутри них. Но для Молли эти воспоминания были как старые, выцветшие картинки, в то время как её настоящее пылало огнем, пусть и обжигающим.       Она слушала его, и её собственное сердце сжалось от горькой жалости. К нему. К той привязанности, которую он хранил все эти годы. К иллюзии, рожденной одиночеством и взращенной тоской по прежней жизни.       — Я помню, Эдмунд. Я всё помню. — Она сделала паузу, глядя на него с бесконечной печалью. — Но ты любишь не меня. Ты любишь воспоминания. Тень девочки, которой я была когда-то. Идеал, который создал в своём сердце за все эти годы разлуки. И это прекрасное, чистое чувство. Но оно... оно не ко мне.       Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Эдмунд смотрел на нее, не в силах вымолвить ни звука. Его лицо постепенно теряло краски, рыцарский пыл угасал, сменяясь горьким пристыженным прозрением. Он медленно опустился на банкетку, словно силы внезапно оставили его.       — Я знаю, этот... брак... — он с трудом подобрал слово, — ... это вынужденная мера. Печальная необходимость, чтобы избежать скандала. Но он не настоящий. Это фикция. Притворство.       Упрёк был правдивым и поэтому больно ужалил. Молли на мгновение опустила глаза. Да, начиналось всё именно так. С холодного расчета и взаимной неприязни.       — Возможно, это и есть притворство, — тихо согласилась она, снова поднимая на него взгляд. — Но обстоятельства меняются, Эдмунд.       Молли произнесла это с такой убежденностью, что Эдмунд на миг замер. Он смотрел на неё, всё ещё пытаясь понять, отыскать в её словах хоть крупицу сомнения.       — Пусть так, — он опустил взгляд на её обручальное кольцо. — Я не волен тебя убеждать, но ты не обязана терпеть год неволи и унижений. Ты всегда хотела свободы. Ты можешь получить её. Уедем со мной. Сегодня. Сейчас же.       Она смотрела на него, на своего доброго, благородного, искреннего друга. И сердце ее разрывалось от жалости к нему и от пронзительного, всепоглощающего понимания собственных чувств.       — Ты не понял, Эдмунд, — прошептала она, и по ее щеке скатилась единственная горячая слеза. — Год с ним… стоит всей жизни без него.       В этих словах прозвучала такая неприложная истина, что они наконец достигли цели. Эдмунд резко встал. Молли, всё ещё парализованная его словами, машинально подумала, что он сейчас уйдёт, оставив её одну. Мысль эта, странным образом, не принесла облегчения, а лишь усилила чувство потерянности. Но Эдмунд не ушёл. Вместо этого он, словно ища точку опоры в зашатавшемся мире, сделал несколько неуверенных шагов к небольшому столику у стены, где стояли графины с вином и ликером, подсвеченные мягким светом настенной лампы. Она увидела, как его рука, обычно такая твердая и уверенная, дрогнула, когда он взял тяжелый хрустальный бокал. Он налил себе вина и залпом выпил, будто пытаясь смыть с горла горечь отказа. Затем с той же странной, почти автоматической решимостью налил еще один — полный, до краев, — взял его и так же прямо, как солдат, привыкший действовать в безвыходной ситуации, направился обратно к ней.       Он опустился рядом. Молча протянул ей бокал. Его лицо стало спокойным и каким-то очень взрослым. Вся юношеская восторженность с него словно слетела, обнажив что-то более настоящее и бесконечно печальное. Он смотрел на неё не как влюбленный, а как старый друг, видящий боль другого и разделяющий ее.       — Кажется, нам обоим это нужно больше, чем светская беседа, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучала уже не галантность, а суровая, товарищеская поддержка.       Молли машинально взяла бокал и сделала большой глоток. Терпкое вино, отдающее восточными пряностями, обожгло горло, но она не почувствовала вкуса.       Она посмотрела на него, и вдруг поняла. Прежде чем сказать что-то очень тяжелое, он всегда отступал на шаг, чтобы собраться с мыслями, чтобы сделать глубокий вдох. Сейчас он ходил не за вином. Он ходил за секундой передышки, за моментом, чтобы найти в себе силы сказать то, что должно быть сказано. И он не сдался. Не убежал. Он вернулся к ней с вином и с правдой, которую считал своим долгом ей открыть. Как друг. Как человек, который знал ее достаточно, чтобы в итоге поставить ее интересы выше своих.       — Молли, — начал он, и его голос был низким и глухим, лишенным всяких надежд. Он смотрел не на нее, а куда-то в узоры на заиндевевшем стекле, словно ища в них силы. — Позволь мне быть с тобой абсолютно искренним, как подобает старому другу.       Она молча кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки от предчувствия.       — Ты должна знать правду. То, что я получил это место… это не просто удачное стечение обстоятельств.       Молли замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяная волна накатывает на неё с головой.       — Мой перевод... эта квартира в Эдинбурге..., — начал он тихим, лишенным прежнего восторга голосом. — Всё это — дело рук твоего мужа. — Он сделал паузу, давая ей осознать услышанное. — Мистер Холмс сам разыскал меня. Он... он оценил серьёзность моих намерений и убедился, что мои помыслы чисты. — Эдмунд произнес это с горькой усмешкой. — Он сказал, что предоставляет мне шанс... шанс построить для тебя достойное будущее. Вдали от Лондона, от сплетен. Он... он благословил этот союз.       Молли показалось, что Эдмунд дал ей пощёчину. Вдруг стало трудно дышать. Воздух словно загустел, каждый вдох давался с усилием. Она чувствовала, как комната начинает медленно плыть перед глазами.       — Он взял с меня слово молчать, — продолжал Эдмунд, видя, что каждое его слово — это нож, вонзающийся ей в сердце. — Но я не могу! Я вижу твоё смятение. Ты должна знать правду! Он сказал… он сказал, что убедит всех, будто ты уехала ухаживать за больной родственницей. А спустя время… даст тебе развод. Официально, тихо, без всякого шума. Твоя репутация не пострадает. И ты будешь свободна. Как того и хотела.       Молли смотрела на него, но не видела. Она видела другое. Непроницаемое лицо Шерлока. Слышала его слова: «Вам не о чем тревожиться. Ваше будущее обеспечено». Он говорил не о её работе. Всё обретало чудовищный, ясный смысл. Это был не откуп. Это было отречение. Он не просто отказывался от неё — он отдавал её. Спланировал, организовал и передал другому, как неинтересную улику, место которой в архиве. С наилучшими пожеланиями и гарантией финансовой стабильности. Он хладнокровно и методично от неё избавлялся, не удостоившись поставить ее в известность. Это высший акт отречения. И самый страшный, самый бездушный поступок, который только можно было вообразить.       Душевная боль была такой острой, что ощущалась физически. Она сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Весь её мир, тщательно выстроенный за месяц брака — мир из робких надежд, приглушённых страстей и тихих вечеров, когда он позволял себе роскошь просто молча находиться с ней в одной комнате, — рухнул в одно мгновение. Теперь его подарки, его редкие моменты мягкости, его забота о её комфорте — всё это обрело новый смысл. Это была подготовка к отплытию. Он собирал её в дорогу, упаковывая в ящик с надписью «Счастливое будущее с другим», и её сердце было самым ненужным ему грузом.       Эдмунд наблюдал за ней, и его собственное лицо исказилось от сочувствия. Он видел, как рушится тот хрупкий мир, в котором, как он думал, она существовала. Он медленно, бережно накрыл своей большой, смуглой рукой ее сжатые пальцы.       — Молли… — его голос прозвучал тихо, без прежнего пыла, лишь с бесконечной жалостью. — Прости меня. Я не хотел… Но ты должна знать.       Она медленно покачала головой, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Знать? Да, она должна была знать. Но знание это оказалось ядом.       — Что ты будешь делать? — спросил он после минутного молчания, полного её прерывистого дыхания.       Молли сглотнула комок в горле, заставив себя встретиться с его взглядом. Глаза её были огромными, по-детски растерянными и полными такой глубинной тоски, что Эдмунду снова захотелось опуститься перед ней на колени, но на этот раз — чтобы попросить прощения.       — Я… — её голос сорвался на шепот. Она откашлялась, пытаясь вернуть ему твёрдость. — Я не знаю. Вернусь к тёте Крессиде, наверное. Она… будет в ужасе, конечно. От скандала, от моего бесчестья… но она примет меня. Я почти уверена.       Она произнесла это больше для себя, пытаясь выстроить хоть какой-то план в рушащемся мире. «Почти уверена» — эти слова прозвучали звеняще жалко и неубедительно даже для её собственных ушей.       — Между «уверена» и «почти уверена» лежит огромная пропасть, Молли, — произнёс Эдмунд тихо, но чётко. — Пропасть, в которую я когда-то уже позволил тебе упасть. Я оставил тебя однажды, поверив, что это будет лучше для тебя, и жалел об этом каждый день все эти долгие годы. — Он сжал её руку, и в его глазах загорелся новый огонь — не рыцарской любви, а несгибаемой солдатской верности. — Теперь я не оставлю тебя.       Он умолк, давая ей время понять и принять его слова. А потом, желая разрядить невыносимое напряжение, смягчить боль, которая, казалось, физически витала между ними, он сделал слабую попытку улыбнуться. Улыбка вышла кривой, вымученной, но искренней в своем желании помочь. Он снова стал тем самым Эдди, который в детстве подсовывал ей конфету, когда её ругали за испачканное платье. В этом жесте была вся его суть — простой, прямой, лишённый демонической сложности Холмса, но обладающий своей собственной, солдатской силой — силой оставаться другом, даже когда собственное сердце разбито.       — Хотя, знаешь, — продолжил он, и в его голосе появились нотки старого, доброго балагурства, — Мы могли бы заключить пари, сколько именно времени пройдет прежде, чем тётушка Марлоу, получив известие, объявит, что ты умерла от чахотки, — ведь это, по ее мнению, будет куда приличнее, чем сбежать от мужа.       Он рассчитывал на слабую улыбку, на вздох, на что угодно, лишь бы снять с ее лица это застывшее выражение немой катастрофы.       Молли не улыбнулась. Но что-то в ее напряженной позе дрогнуло. Она не отвела взгляд, и в ее глазах, помимо боли, появилась странная, нежная признательность.       — О, Эдди… — прошептала она, и это детское прозвище, не слетавшее с её губ много лет, прозвучало как выдох, как поражение перед его упрямой добротой.       И тогда силы окончательно оставили ее. Она не рыдала. Она просто позволила своей голове, внезапно ставшей неподъемно тяжелой, упасть ему на плечо. Лоб уперся в жесткую золотую нашивку его мундира, пахнущего дорогим сукном.       Эдмунд замер, застигнутый врасплох этим внезапным, доверчивым жестом. Он почувствовал, как слабая дрожь проходит по ее телу. Его собственная бравада мгновенно испарилась, сменившись острой, почти панической жалостью и желанием защитить. Он неловко, почти несмело, коснулся её плеч, стараясь не испортить прическу, не сдвинуть с места ни один волосок. Его большая, привыкшая к эфесу сабли ладонь аккуратно обняла ее.       — Молли, — внезапно выдохнул он, рука непроизвольно сжала оборки платья.       Она, почувствовав изменение в его позе, приподняла голову. Ее заплаканные глаза с недоумением уставились на него.       — Нет, не может быть... Это безумие... — прошептал он, и его глаза расширились от шока и недоверия к собственному выводу. — Но... это единственное, что имеет смысл. — Он не смотрел на нее. Он смотрел в пустоту, видя там развернутый план сражения, который только что обрел огромный, ослепительный смысл. — Он же не дурак. Зачем ему тратить ресурсы без сверхцели. И эта цель… — Эдмунд замолчал, давая ей возможность самой додуматься, увидеть то, что с абсолютной, железной ясностью только что увидел сам.       Его ум, тренированный на тактике и стратегии, начал работать в непривычном для него ключе — ключе человеческих эмоций, но метод оставался прежним: анализ фактов, выявление закономерностей и вывод единственно возможного заключения. И это заключение переворачивало всё с ног на голову. Озарение на его лице сменилось задумчивостью. Исчезла боль отвергнутого поклонника, уступив место вдумчивому умозаключению офицера, разгадывающего маневр противника.       — Холмс, — произнес он тихо, но с новой, пронзительной очевидностью. — Он всегда на десять шагов впереди. Он просчитывает всё. Он наводил обо мне справки. Он знает о моих долгах, о моей храбрости в сражении при Камберленде, и о том, что я спас тонувшего товарища. Так зачем человеку, для которого всё — лишь набор деталей и логических цепочек, с таким трудом, с такой скрупулёзностью устраивать блестящее будущее для ненавистного ему мужчины, который, как он уверен, дорог женщине, которая ему не нужна? Зачем удостовериваться в моей чести? Зачем вкладывать столько сил, связей, вероятно, немалых денег, чтобы обеспечить мне карьеру, и как следствие благосостояние? Зачем, Молли? Зачем ему это? Чтобы просто избавиться? Нет. Слишком сложно. Слишком… благородно. Он мог бы просто исчезнуть. Игнорировать. Сделать твою жизнь невыносимой, чтобы ты сама сбежала. Вариантов было огромное множество. Простых и эффективных.       Он резко поднял на нее взгляд, и в его глазах вспыхнуло ослепительное, ужасное прозрение.       — Господи, да он же... Он не избавляется от тебя. Единственный логичный ответ… он обеспечивает тебе счастье. Ценой собственного. Это не расчетливость, Молли. Это самое настоящее, абсолютное самопожертвование.       Молли замерла, не в силах пошевелиться. Слова Эдмунда, произнесенные с холодной, военной логикой, врезались в ее сознание, как пули. Она видела его лицо, озаренное не ревностью, а чистым, почти профессиональным изумлением перед грандиозностью этого поступка.       — Он подарил тебе эти серьги, — продолжил Эдмунд, его голос снова обрел силу и убежденность. — Баснословно дорогие. Зачем? Ведь не для того, чтобы ты блистала здесь, на этом дурацком рауте. Нет. Это… это неприкосновенный запас. Чтобы в случае нужды ты могла их продать. Он… он обеспечил тебе финансовую независимость. От него. От меня. Ото всех.       Он замолчал, окончательно осознав масштаб замысла. Его собственное предложение руки и сердца, которое несколько минут назад казалось рыцарским жестом, теперь выглядело жалкой, детской затеей на фоне этой грандиозной, молчаливой жертвы.       — Очевидно, что он не отрекается от тебя, — произнес Эдмунд, и в его голосе звучало не горечь, а горькое, усталое понимание. — Просто мужчины… мы иногда абсолютные болваны в выражении собственных чувств. Даже таких простых, как...как...       Молли сидела, не двигаясь. Мир перевернулся с ног на голову за несколько секунд. Ледяная пустота внутри вдруг наполнилась огнем — ослепительным, жгучим, болезненным. В голове крутились его слова: «Воспоминания — это единственное, что у меня останется». Его сдавленное: «Ваше будущее уже обеспечено». Его лицо, когда он смотрел на неё, полное невыразимой тоски и обреченности.       Он не избавлялся от нее. Он прощался.       И это осознание требовало немедленных действий. С резким, порывистым движением она вскочила на ноги. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Эдмунд посмотрел на неё — на её расширенные от ужаса и надежды глаза, на дрожащие руки, и на его лице медленно расплылась улыбка — та самая, добрая, понимающая, с какой он провожал её в детстве на очередную шалость. Он достал из кармана идеально отутюженный белый платок и протянул ей.       — Вот, вытри слезы. Иди к нему. — Его низкий голос скрасила дружеская поддержка. — Объясни этому стратегу-самоучке, что его великий план потерпел полное и безоговорочное фиаско.       Молли сжала тонкий батист с бесконечной благодарностью. Она промокнула глаза, стирая следы слёз.       — Спасибо, Эдди. За всё. За то, что ты всегда был и остаешься моим другом.       На его усталом, но просветлённом лице появилась тёплая, по-братски нежная улыбка. Он поднял бокал, из которого она пила, и сделал едва заметный, но торжественный жест, словно салютуя ей — не как женщине, а как боевому товарищу, отправляющемуся на решающее сражение.       Больше не было нужды в словах. Молли резко развернулась и, подобрав тяжелое шелковое платье, бросилась прочь. Она почти выбежала в центральный зал, где дамы неспешно потягивали кофе и ликёр, погружённые в сплетни.       Её стремительное появление, с раскрасневшимся лицом и сияющими решимостью глазами — было подобно внезапному порыву зимнего ветра в удушливом тепле оранжереи. Несколько голов повернулось к ней с удивлением. Леди Каррутерс, восседающая в кресле, приподняла лорнет.       — Молли, милочка? — прокартавила она, сладко улыбаясь. — Что случилось? Пожар? Или за вами кто-то гонится?       Лёгкий, приторный смешок пробежал по кругу дам. Но Молли уже пронеслась мимо, не удостоив их ответом. Её единственной мыслью было найти его. Сейчас. Сию же секунду.       Она подбежала к тяжёлым, тёмным дубовым дверям кабинета, откуда доносились низкие мужские голоса и запах выдержанного портвейна. Не колеблясь ни мгновения, она распахнула дверь.       Просторный кабинет, укутанный сизым табачным дымом, замер на миг. Десять джентльменов, расположившихся в кожаных креслах у камина, с бокалами и сигарами в руках, разом обернулись на скрип двери. В густом воздухе висели обрывки фраз о последних парламентских прениях и колебаниях на бирже.       Все разговоры смолкли. Все взгляды, от сонно-равнодушных до любопытно-настороженных, уставились на неё.       — Мой муж, — выдохнула она, едва переводя дух и лихорадочно выискивая знакомые острые черты и высокую фигуру. Её голос прозвучал громко и чётко в гробовой тишине. — Где мистер Холмс?       Наступила ошеломлённая тишина. Сэр Томас Каррутерс, с раскрасневшимся от портвейна и добродушного веселья лицом, в изумлении поднял брови и ухмыльнулся.       — Мистер Холмс? Мы полагали, он томится среди дам и сплетен, не в силах вынести мимолетной разлуки в свой медовый месяц! Он здесь не появлялся, моя дорогая.       Полковник Эштон, сухой и жилистый ветеран с седыми усами, громко фыркнул, пуская колечко дыма от своей сигары. Его глаза, привыкшие оценивать, с насмешливым одобрением оглядели её фигуру. — Что ж, мистер Холмс, должно быть, чертовски счастливый человек, если его прелестная супруга устраивает за ним такую погоню!       Его грубоватый смех подхватили ещё несколько гостей, но он быстро затих, не встретив ответной улыбки. Молодой денди Джонатан Броуди, томно развалившийся в кресле, с едва заметной усмешкой прошептал что-то на ухо своему соседу, лорду Далтону. Тот, чопорный и надменный, лишь поднял бровь, выражая брезгливое недоумение такому неприличному вторжению.       Молли стояла, не двигаясь, чувствуя, как жар стыда и отчаяния поднимается к её щекам. Она видела не просто группу мужчин — она видела стену. Стену из усмешек, предрассудков и светского ханжества.       — Он… он не в библиотеке? — тихо спросила она, уже чувствуя тщетность.       Мистер Годфри, почтенный адвокат с лицом мудрой совы, покачал головой, его взгляд выражал скорее отеческую жалость, чем осуждение.       —Боюсь, нет, миссис Холмс. Может, вам подождать его в гостиной?       Но Броуди, явно развлекаясь, не унимался.       —О, оставьте, Годфри! — воскликнул он, играя с перстнем на пальце. — Я, например, нахожу эту сцену восхитительной. Прямо «Венецианский купец», только вместо сундуков — погоня за мужем. Драматично!       Его язвительность заставила Молли сжаться. Она почувствовала себя диковинкой в зверинце, выставленной на посмешище. Ещё один такой взгляд, ещё одна насмешка — и она расплачется прямо здесь, на пороге этого проклятого кабинета.       Не сказав больше ни слова, не извинившись, она резко захлопнула тяжелую дверь, оставив за собой слегка озадаченное молчание. Она метнулась обратно в холл, ощущая невыносимую волну паники. Что, если он уехал? Оставил её здесь одну, с Эдмундом, и их «блестящим будущим»?       Молли подбежала к большому арочному окну, выходившему на подъездную аллею. Стекло было покрыто морозными узорами, сквозь которые лишь угадывались смутные огни фонарей и тёмные очертания экипажей. Она прижала к ледяному стеклу ладонь, пытаясь растопить иней и проделать себе оконце для обзора. Остро ощущая холод, она не отдернула руку. И под её тёплым касанием лед растаял, образуя мутное круглое пятно.       Сердце бешено колотилось. Она вглядывалась в полумрак, выискивая знакомый силуэт и ливрею кучера... Но ничего определённого разглядеть не удавалось. Тени сливались в единую массу.       И вдруг, словно вспышка света в кромешной тьме, её осенило.       Балкон.       Тот самый балкон. То самое место. Где он поймал её на краю пропасти. Где её жизнь раскололась и началась новая, страшная и невыносимая. И единственная, которую она хотела.       Не раздумывая больше ни секунды, она, подобно кораблю, на всех парусах несущемуся к единственной видимой гавани, рванулась к бальному залу, поднимая сковывающий движения подол платья.       В дальней стене, затянутой темно-бордовым бархатом, виднелись высокие двери, ведущие на балкон. Они были массивными, из темного полированного дерева, с бронзовыми ручками в виде замерших грифонов. Стекло было матовым от морозных узоров.       Молли, почти не сбавляя шага, уперлась ладонями в холодное дерево и с силой распахнула створки. Ледяной воздух ударил в лицо, заставив ее резко выдохнуть.       Он был здесь.       Шерлок стоял спиной к ней, облокотившись на кованые чугунные перила, покрытые инеем. Его высокая, худая фигура, очерченная против ночного неба и заснеженных крыш, казалась неестественно неподвижной. Прямой и одинокой, как мачта корабля, застигнутого внезапным штилем. Облачко дыма медленно растворялось в ледяном воздухе, сливаясь с паром дыхания.       Скрип распахнутой двери заставил его резко обернуться. Его глаза, обычно всевидящие и пронзительные, в полумраке показались большими и тёмными. На мгновение в них мелькнуло что-то настороженное, почти испуганное. Он застыл, сигарета застыла на полпути к губам, и всё его существо, всегда пребывающее в движении, замерло в немом шоке. Затем сработал рефлекс. Он резко, почти с яростью, швырнул окурок вниз, и мгновенно сбросил с себя свой черный сюртук.       — Молли, — его голос, скованный холодом, прозвучал хрипло. Он накинул сюртук ей на плечи, натянул его на ее тонкое шелковое платье, укутывая с грубой, почти отчаянной стремительностью. Его пальцы на мгновение коснулись ее оголенных плеч, и они были ледяными. — Что случилось? Он вас обидел?       Она смотрела на него, на его бледное, резкое лицо, тени под глазами и напряженную линию сжатых губ, и видела в его лице неподдельную панику — не за себя, а за нее. И этот страх был последним ключом, последним доказательством. Она попыталась найти слова, собрать в кучу разрозненные, неистовые мысли, выстроить их в хоть сколько-нибудь связную речь. Но из груди вырывалось лишь прерывистое, частое дыхание, окрашенное морозным паром.       — Пожалуйста, не плачьте, — голос Шерлока зазвучал с непривычной, сокрушённой мягкостью, сорвавшись на низкую, вибрирующую ноту, которую она раньше не слышала. — Ваши слёзы... это самая неудачная реакция из всех, что я мог спровоцировать. И самая мучительная для наблюдения.       Его взгляд метался, не в силах сфокусироваться, беспомощно скользя по ее мокрым щекам, по подрагивающим губам. Он выглядел совершенно сломленным, побежденным тем единственным оружием, против которого у его безупречного интеллекта не было никакой защиты.       Молли не сразу поняла, что плачет. Она лишь ощутила жгучий холод на щеках, по которым ветер тут же проложил ледяные дорожки.       — Мне жаль, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до нее, унесенные ветром. — Я причинил вам боль там, где хотел... где должен был защитить... — Он замолчал, сжимая виски пальцами, будто физически пытаясь выдавить из себя правильные слова, те, что могли бы выразить бурю, бушевавшую внутри. — Я был слеп и жесток. Мне бесконечно жаль, что я посмел обвинить вас. — Он с силой выдохнул, и пар от его дыхания рассеялся в морозном воздухе. — Это было… бесчестно. И гораздо проще, чем признаться в истинной причине моего гнева. Простите мне те слова... вы... вы не должны были их услышать.       — Зачем? — тихо спросила она. — Всё это... протекция Эдмунда? Его... назначение...       В глазах Шерлока мелькнуло неподдельное изумление, смешанное с мгновенной, почти панической переоценкой ситуации. Он не ожидал, что она узнает.       — Потому что мне далеко не безразлично ваше благополучие, — прозвучало его признание, сказанное так, словно это была не добродетель, а неизбежная, мучительная данность. — Я не могу дать вам того, чего вы по-настоящему заслуживаете. Потому что там, где в вас свет, во мне — лишь тьма и холод. Я разбираю всё на части и не оставляю ничего целого. И я... я разрушу это. Я разрушу вас. Это не благородство, это... необходимость.       Он видел её смятение, её попытку осмыслить услышанное, и, казалось, решил рассказать всё, не оставляя ей ни малейшей лазейки для сомнений. Его голос, низкий и надтреснутый холодом, зазвучал с новой, пугающей откровенностью.       — Как ваш муж, пусть и номинальный, и невольник собственного понимания чести, я был обязан вызвать его на дуэль. — Он на мгновение замолчал, и в этой паузе Молли с ужасом увидела его — с пистолетом в руке на рассвете в туманном поле. — И, видит Бог, — голос Шерлока сорвался на шепот, в котором затряслась вся его сдерживаемая ярость, — я этого хотел. Не только из долга. Из ревности, чёрт возьми. Из той самой низменной, человеческой слабости, что во мне сидит.       Он произнес это с таким отвращением к самому себе, будто признавался в смертельном грехе. Для человека, ставящего логику и контроль превыше всего, эта примитивная вспышка была равносильна падению.       Молли непроизвольно вздрогнула, сердце ее бешено заколотилось, протестуя против этого чудовищного видения.       — Но вина за чью бы то ни было гибель легла бы тяжким грузом на ваши плечи. Запятнала бы вашу репутацию, вашу душу. И я… — он с силой выдохнул, и его плечи под сорочкой дрогнули, — ... я, как разрушитель по своей природе, не могу позволить себе разрушить и вас. Я не могу этого допустить.       Вся его тирада была не оправданием, а констатацией фактов, как он их видел. Он не просил понимания, он лишь излагал заключение, к которому пришел его аналитический ум: его присутствие в ее жизни равно уничтожению. И единственный логичный выход — самоустраниться, обеспечив ее безопасность и счастье извне. Это была чудовищная, изуродованная логикой жертва, и он приносил ее на алтарь своего восприятия реальности.       — Ваше сердце сделало свой выбор. И пусть. — Он почти выплюнул это слово, отсекая себя от всякой надежды. — Я принимаю этот выбор. И я выбираю… ваше счастье. Пускай и с другим. Это единственное, что я могу дать вам, не осквернив.       В его голосе не было ни капли смирения. Лишь горькая, выстраданная решимость, стоившая ему, она чувствовала, всех душевных сил.       — Ваше счастье не стоит всех этих формальностей. Забудьте о нашем договоре. — Он отрезал, и это прозвучало как приказ, как окончательный и бесповоротный разрыв. — Я защищу вашу честь, что бы ни случилось. Всегда.       Молли не отрываясь смотрела на мучительную уязвимость в его глазах, и ее рука, казалось, повинуясь глубинному, неоспоримому порыву, медленно поднялась и коснулась его щеки.       Кожа под ее пальцами была ледяной, обожженной морозом и ветром, и от этого контраста ее собственное тело вспыхнуло внутренним жаром. Она провела ладонью по его скуле, ощущая резкую, угловатую линию, легкую щетину, и ту странную, непереносимую хрупкость, которую он так яростно скрывал от всего мира.       Его веки сомкнулись, длинные, темные ресницы, усеянные мельчайшими кристалликами инея, легли на бледную кожу. Глубокий, сдавленный вздох вырвался из его груди, больше похожий на стон. Это был звук окончательной капитуляции, полного и безоговорочного разоружения.       Он накрыл её ладонь на его щеке своей, полностью отдавшись этому мигу, этому единственному, невозможному прикосновению. Казалось, все его существо, вся его легендарная сила воли были сконцентрированы здесь, на этом клочке холодной кожи под ее теплой ладонью, чтобы не упустить ни секунды, впитать в себя это ощущение, как единственное доказательство реальности происходящего.       — Я предпочитаю быть вашей женой, пусть и формальной, чем чьей-то ещё — по-настоящему.       Его веки медленно поднялись.       Он смотрел на нее, и в его глазах не осталось ни льда, ни анализа, ни защиты. Только бездонная, оголенная надежда, такая огромная и пугающая, что перехватывало дыхание. Он искал в ее взгляде тень сомнения, насмешки, жалости — и не находил ничего, кроме правды, что прозвучала в её словах.       И тогда то, что должно было случиться, случилось.       Он наклонился к ней.       Это не было стремительным движением. Это было медленным, почти торжественным склонением. Его рука коснулась ее лица. Длинные, изящные пальцы, все еще холодные от мороза, дрожа, провели по ее щеке, сметая остатки слез, задержались на виске, погрузились в волосы у ее шеи.       Его дыхание смешалось с ее дыханием, образовав в морозном воздухе единое облачко. Он замер на мгновение, давая ей последний шанс отступить, оттолкнуть его.       Но Молли сама сделала последний шаг навстречу.       Когда их губы встретились, мир не перевернулся. Он, наконец, встал на свою ось. Хаотичное вращение мыслей, страхов и сомнений, длившееся дни, недели, а может, и всю жизнь, внезапно прекратилось, сменившись ясной, неумолимой тишиной. В этой тишине существовало только простое физическое ощущение: холод кожи, тепло дыхания, влажность слез на щеках и оглушительная, всепоглощающая правота этого поцелуя. Она не думала о последствиях, о будущем, о логике. Она просто чувствовала. И этого было больше, чем все аргументы, все доводы и все когда-либо выстроенные логические цепочки.       Поцелуй был нежным, почти робким, бесконечно вопрошающим. Простое касание сомкнутых губ, явившееся откровением. Он не пытался взять, завладеть, доказать. Он лишь испытывал реальность, прикасаясь к ней с благоговейным изумлением и бесконечной нежностью, со всей безмолвной, накопленной тоской, и словами, которые так и не были сказаны. Мир сузился до точки соприкосновения, до запаха табака и ветра, свистящего в ушах. Терпкий вкус вина, которое он пил, ударил в голову, и Молли усомнилась, что устоит на ногах.       Почти бессознательно ее руки поднялись и уперлись раскрытыми ладонями в его грудь. Через тонкую ткань мокрой от сырости сорочки она ощутила под пальцами частое, глухое биение его сердца и мелкую, почти неосязаемую дрожь, пробегающую по телу. Он замерз. И, казалось, совершенно этого не замечал.       Осознание его физической уязвимости пронзило ее острее любой страсти. Она мягко отстранилась, с бесконечным сожалением разорвав поцелуй. Его глаза медленно открылись, в них прочиталась растерянность и немой вопрос, будто он боялся, что совершил ошибку.       Но Молли не отпустила его. Руки скользнули с груди на плечи, ощутив под тонкой тканью напряженные мышцы, и она обняла его, пытаясь согреть своим теплом. Он бессильно опустил голову и приник лбом к её виску, дыхание было горячим и прерывистым на её коже.       — Шерлок… — прошептала Молли, и её голос прозвучал тихо, но с невероятной нежностью, растворяя формальности. — Вы замерзли. Пойдёмте внутрь.       Он уткнулся в её волосы, полностью поглощенный случившимся. Ее слова, полные простой, бытовой заботы, дошли до него не сразу. Он застыл, прислушиваясь к их звучанию, к тому, как его имя легко и естественно слетело с ее губ. Затем он медленно поднял голову, и в его глазах, еще затуманенных пережитым потрясением, мелькнуло испуганное осознание. Он словно совершил непростительное преступление против ее благополучия, подвергнув ее опасности простудиться.       — Простите, я… — начал он глухо, но не успел договорить.       В этот самый момент массивная дверь на балкон с оглушительным грохотом распахнулась, выплеснув в ночь волну теплого, спертого воздуха, густого от запаха духов, вина и всеобщего любопытства.       На пороге, озаренная светом из зала, стояла целая делегация. Мистер Каррутерс, сияющий от счастья быть в центре столь пикантного события, шагнул, пропуская вперёд группу джентльменов из кабинета и несколько дам, привлечённых шумом.       Шерлок не отшатнулся, не попытался создать видимость дистанции. Он взял её за руку с чувством собственности, которое требовало доказательств.       Один из джентльменов, тот самый, что ранее отпустил колкость в кабинете, громко присвистнул.       — Ну, конечно же! — прогремел он, и его голос, грубый от портвейна, казалось, сотрясал балконные перила. — Балкон! Ну, само собой разумеется! Мистер Холмс, дорогой мой, вы, я вижу, человек поразительного постоянства в своих… э-э-э… методах расследования!       Полковник Эштон фыркнул, подхватывая шутку:       —Или, быть может, он экспериментальным путем выясняет, замёрзнет ли страсть при нулевой температуре? Надо признать, научный подход к делам сердечным!       В этот момент мистер Броуди, чье лицо побагровело от обилия выпивки и возбуждения от скандала, громко фыркнул и толкнул локтем соседа. —Эксперименты, говорите? — просипел он, хрипло смеясь. — Ну, конечно! В прошлый раз, если я правильно помню, эксперимент был на тему падения... с моральной высоты! Кажется, мистер Холмс облюбовал это место для своих самых... интимных исследований!       Шерлок с отрешенным видом смотрел только на Молли. Он не оправдывался, не парировал остротами. Его взгляд, внимательный и интенсивный, искал ответ только на ее лице. Видит ли она в этом унижение?       Но в её глазах он увидел не стыд, а странное, новое для неё чувство – полное, абсолютное безразличие к этим людям, к их шуткам и к их условностям. Ее пальцы сжали его руку в ответ, и в уголках ее губ дрогнула тень улыбки – не смущенной, а почти вызывающей, готовой разделить с ним любую насмешку, лишь бы не отпускать его руку.       Это было все, что ему нужно было знать.       — Ваша проницательность, сэр, достойна лучшего применения, — произнес Шерлок отточенным тоном. — Вы абсолютно правы. Я действительно провожу исследование. Изучаю, при какой именно температуре пошлые намёки и банальности, исходящие от ограниченных умов, замерзают в воздухе, не долетая до адресата. — Он сделал небольшую паузу, позволив словам достичь цели. — Предварительные данные обнадёживают: критическая точка уже близка.       Броуди, позволивший себе шутку, покраснел, как рак, и откашлялся, потупив взгляд.       И сквозь эту натянутую, полную фальшивой неловкости тишину, словно колокольчик, прозвучал легкий, почти неуловимый смех Молли. Это был не смущенный смешок, а ясный, обезоруживающе искренний звук, полный внезапно обретенной свободы.       Услышав её смех, Шерлок на мгновение встретился с ней взглядом, и в его глазах мелькнула та самая, редкая искорка — не сарказма, а почти что шаловливого торжества. В этот миг они были заговорщиками, единым фронтом против фальшивого, напыщенного общества.       — Наш экипаж ждет, — произнес Шерлок громко и четко, и его голос, спокойный и ровный, перекрыл наконец наступившую неловкость. Он не просил разрешения уйти, не извинялся. Он констатировал факт. Его взгляд скользнул по замершей группе в дверях. — Мы удаляемся. Прошу немедленно расступиться.       Его тон не оставлял места для возражений. Толпа у дверей инстинктивно расступилась, образуя узкий проход. Шерлок не стал ждать ответной реплики или церемонных прощаний. Крепко сжав руку Молли в своей, он повел её вперед, стремительно минуя ошеломленных гостей. Они шли, не оборачиваясь на вяло звучавшие вслед недоуменные возгласы и приглушенный шепот.       Пересекая бальный зал, они на мгновение переглянулись. И в этот миг в их глазах вспыхнула одна и та же мысль. Уголки губ Шерлока дрогнули в едва заметной, но самой что ни на есть настоящей улыбке. Молли в ответ улыбнулась ему широко и беззаботно. Они почти бегом спустились по широкой лестнице.       В полумраке просторного мраморного холла, у высокой колонны, застыла одинокая, подтянутая фигура в военном мундире. Он не уехал. Он ждал.       Услышав их шаги, Эдмунд обернулся. Его взгляд скользнул по их сплетённым рукам, по её лицу, сияющему следами слёз, но без тени былого отчаяния. И на лице капитана, вместо боли или горечи, медленно расцвела спокойная, светлая улыбка. Улыбка человека, который увидел именно то, на что надеялся.       Шерлок замедлил шаг, а затем остановился. Его пронзительный взгляд на секунду задержался на Лейтоне, оценивая, ища скрытый вызов или упрек. Но он увидел лишь искреннее облегчение и тихую радость.       Молли, встретившись взглядом с Эдмундом, улыбнулась ему — улыбкой, полной благодарности и старой, доброй дружбы. Она хотела что-то сказать, но Эдмунд почти незаметно покачал головой, словно говоря: «Не надо слов. Я всё понимаю».       И тогда Шерлок, к её величайшему удивлению, сделал шаг вперёд. Он не сказал ни слова. Вместо этого он протянул Эдмунду руку. Жест был сдержанным, но абсолютно искренним, полным глубокого, безмолвного уважения.       Эдмунд, не колеблясь ни секунды, принял протянутую руку. Их ладони, сильные и твёрдые, сомкнулись в крепком, красноречивом рукопожатии. В этом жесте не было примирения соперников — было взаимное понимание двух людей, которые, каждый по-своему, любили одну женщину и в итоге выбрали её счастье.       — Капитан, — тихо, но отчётливо произнёс Шерлок.       —Мистер Холмс, — так же тихо и значительно ответил Эдмунд.       Больше ничего не потребовалось. Шерлок кивком головы попрощался с капитаном, снова взял Молли под руку, и они пошли дальше, к гардеробной.       Молли на ходу обернулась, чтобы послать Эдмунду последний прощальный взгляд. Он стоял всё так же прямо, у колонны, и смотрел им вслед. Поймав его, он поднёс руку к козырьку в лёгком, почти невесомом, но исполненном глубочайшего смысла салюте.       В холле было тихо и пусто, лишь где-то в глубине доносились приглушенные голоса прислуги. Основная волна отъезда еще не началась, и их внезапное появление застало гардероб в полубездействии. Суетливая горничная, увидев их, бросилась помогать.       И только тут Молли с удивлением поняла, что до сих пор на ее плечах лежит тяжелый черный сюртук Шерлока, согретый теперь теплом ее тела. Она сняла его с легким смешком и протянула ему. — Кажется, я прихватила вашу собственность, мистер Холмс, — сказала она с игривой ноткой в голосе.       Шерлок взял сюртук, и его пальцы на мгновение коснулись ее ладони. —Владение вполне оправданно, — отозвался он уверенно, с той самой редкой, мягкой улыбкой, которая предназначалась лишь для неё. — И, смею заверить, взаимно. Всё моё имущество — ваше. Без всяких исключений.