Аксиома, не требующая доказательств

      Горничная, проворная и услужливая, уже протягивала Молли бархатное манто, отороченное соболем, но Шерлок почти неуловимым движением опередил её, взяв одеяние из рук служанки.       — Позвольте.       Он развернул накидку широким, плавным жестом. Молли инстинктивно сделала пол-оборота, подставляя спину, чувствуя, как тяжелый шелк подкладки скользит по её плечам. Движения были удивительно ловкими и точными. Он не просто набросил на неё одежду, а тщательно расправил складки, убедившись, что ни одна прядь волос не попала под воротник, и застегнул массивную серебряную застежку с предельной концентрацией на этом простом действии, которое вдруг обрело невыразимую значимость.       — Готовы?       Молли кивнула и позволила ему повести себя на улицу. Швейцар уже распахнул перед ними дверь, и на порог хлынул декабрьский вечер — морозный, звёздный и до краёв наполненный тишиной, нарушаемой хрустом снега под ногами.       Фонари, выстроившиеся вдоль подъездной аллеи, отбрасывали на искрящийся наст длинные, колеблющиеся тени. Свет их пламени, преломляясь в ледяной дымке, превращался в матовые сияющие ореолы. Их экипаж, темный и элегантный, уже ждал, запряженный парой нетерпеливо переступающих гнедых лошадей, чье дыхание вырывалось в ночь густыми облачками пара. Кучер почтительно спрыгнул с козел. Но Шерлок остановил его едва заметным движением руки.       Он сам распахнул массивную дверцу с гербовой бляхой, откинул подножку и подал Молли руку. Та, подобрав складки платья, легко взошла и устроилась на мягком сиденье, обитом темно-бордовым плюшем. И тогда, нарушив все условности и правила, которые старался соблюдать прежде, Шерлок уселся не напротив, а рядом с ней.       Его взгляд, обычно скользящий по деталям с безразличной скоростью, теперь с обманчивой рассеянностью отмечал каждую мелочь: не сел ли он на подол платья, чтобы ткань не помялась, не задел ли её локтем, удобно ли она расположилась. Это была не просто галантность, а какая-то неистовая концентрация на её комфорте, словно от этого зависела вся стабильность мироздания. Убедившись, что она сидит надежно, он дернул за шнур колокольчика, и экипаж плавно тронулся с места, увозя их от яркого света особняка.       Шерлок сидел, неестественно выпрямившись, уставившись в темное заиндевевшее окно, за которым проплывали призрачные очертания спящих улиц. Его профиль в полумраке кареты казался невероятно напряженным. Он молчал. Это было не то многозначительное молчание аналитика, погруженного в размышления, а растерянное, почти робкое молчание юноши, который совершил невероятную дерзость и теперь не знал, что делать дальше. Словно эта новая, неисследованная территория повергала его в панику. Была необходимость сказать что-то глубокое, значимое, что расставило бы всё по местам, но его словарный запас, обычно неисчерпаемый, внезапно иссяк.       И вся его недавняя уверенность куда-то испарилась.       Молли понимала его. Ей хотелось сказать что-то легкое, умное, но мысли путались, превращаясь в невнятный вихрь. Она перебирала складки платья, чувствуя, как дурацкая улыбка то и дело норовит появиться на лице. Захотелось засмеяться, заплакать и говорить без умолку, выложить ему всё, что накопилось на душе. Но стоило ей украдкой взглянуть на него, как все слова застревали в горле.       Внезапно Шерлок сделал незаметный, но глубокий вдох, как бы готовясь к сложнейшему в жизни эксперименту. Затем, с предельной концентрацией, медленно разжал левую руку, лежавшую на колене, и положил её на сиденье между ними — ладонью вверх. Жест был одновременно и вопрошающим, и беззащитным. Это был не требовательный призыв, а молчаливое предложение. Приглашение, которое можно было легко проигнорировать, если оно нежеланно.       Молли замерла, сердце её забилось чаще. Она поняла. И от волнения, повинуясь внезапному абсурдному порыву нервной реакции, у неё вырвалось первое, что пришло в голову — давно забытый, глупый и совершенно неподобающий анекдот:       — О, это напомнило мне одну историю, которую тетя Крессида считает верхом неприличия! — начала она голосом чуть выше обычного, уже не в силах остановиться. — Приходит как-то раз дама к доктору и жалуется: «Доктор, у моего мужа странная болезнь! Он уверен, что он — чайник». Она сделала маленькую паузу, глядя на его заинтересованное лицо, и продолжила уже быстрее: — Доктор прописал ему микстуру и говорит: «Через неделю зайдите». Через неделю она приходит, и доктор спрашивает: «Ну, как муж?». А она ему: «О, доктор, спасибо, ему гораздо лучше! Уже кипит!»       Молли выпалила это на одном дыхании и тут же осеклась, с ужасом осознав всю неуместность и дурашливость своих слов. Прикусив губу и не смея больше смотреть на него, быстро, словно боясь, что он передумает, положила свою маленькую ладонь в его ожидающую руку. Он издал едва слышный вдох глубочайшего облегчения, и его пальцы, лежавшие расслабленно, тут же сомкнулись вокруг её руки с осторожной твердостью.       Шерлок посмотрел на неё, и в его глазах читалось глубокомысленное, почти детское недоумение. — Чайник? — переспросил он, и в его голосе прозвучала та самая нота научной заинтригованности, с которой он обычно обсуждал пепел сигары или следы от колёс. — Любопытный клинический случай. — Наиболее вероятный диагноз — истерическая конверсия, вызванная, возможно, подавленным желанием… утреннего чаепития. Хотя, с точки зрения термодинамики, состояние кипения куда более энергозатратно, чем простая имитация предмета кухонной утвари. Следовательно, прогресс налицо. Однако кипение — процесс экстремальный и потенциально травматичный. Гораздо логичнее было бы занять позицию, скажем, сахарницы. Меньше рисков, стабильное присутствие на столе, постоянный контакт с… чаем.       Он произнёс это с такой серьёзной обстоятельностью, что абсурдность темы достигла апогея, Молли не выдержала и рассмеялась звонко и мелодично, заполняя этим звуком уютный полумрак кареты. И следом, к её собственному изумлению, раздался и его смех — басовитый, немного неуверенный, но совершенно искренний.       — Любопытно, — произнес он, не скрывая веселья в голосе, его взгляд скользнул по её губам, как будто изучая источник звука. — При смехе вы издаете легкий диссонирующий звук на вдохе, нечто среднее между фрикативным согласным и клокотанием. Напоминает... хрюканье морского котика.       Молли замерла, глаза её расширились от изумления. Это был комплимент, оскорбление или диагноз?       Шерлок выглядел абсолютно серьезно, но уголки его губ подрагивали.       — С анатомической точки зрения, — продолжил он, — это указывает на полное отсутствие искусственности. Звук порождается чистой, нефильтрованной эмоцией. Что, — он заключил с видом человека, сделавшего гениальное открытие, — акустически... очень приятно.       Молли просияла. Это был самый невероятный и самый дорогой её сердцу комплимент, который она когда-либо слышала. Из неё снова вырвался сдавленный, похрюкивающий смешок, и она инстинктивно прикрыла рот ладонью, смущенная и счастливая одновременно.       — Нет-нет, — произнес он с деловой строгостью. — Нельзя препятствовать сбору данных. Этот уникальный акустический феномен требует дальнейшего, более тщательного изучения. Необходимо установить все переменные, вызывающие его появление.       Молли почувствовала, что находится на грани того, чтобы снова заливисто рассмеяться, но вызов был принят. Она выпрямилась, пытаясь придать себе вид ученого коллеги.       — Ради науки, мистер Холмс, я готова на всё. Считайте меня своим самым преданным… объектом наблюдений.       — Объектом? — Он приподнял бровь, и в его взгляде мелькнула искорка озорства, редкая и ослепительная. — Я бы сказал, соисследователем. И, — он сделал небольшую паузу, слегка смутившись, но не отводя взгляда, — в качестве вашего… научного руководителя… я обязуюсь предоставлять вам больше поводов для сбора подобных данных. Это мой супружеский долг.       В этот момент экипаж мягко замедлил ход, и привычный лязг кованых колес по булыжнику сменился глухим хрустом утрамбованного снега подъездной аллеи. За окном проплыли знакомые кованые ворота, а затем и силуэт их особняка — мрачный, но в этот миг казавшийся самым желанным местом на земле.       Молли взглянула в окно, и её улыбка немного ослабла, уступив место легкому, приятному волнению.       Экипаж плавно остановился. Прежде чем кучер успел спуститься, Шерлок уже открыл дверцу изнутри и, несмотря на наледь, торопливо выпрыгнул, не дав ей возможности протестовать, и обернулся, протягивая руки. Молли подвинулась к краю сиденья, собираясь спуститься самостоятельно, как делала всегда, но он мягко, но настойчиво взял её одной рукой за талию, а другой под локоть и бережно, почти невесомо, помог ей сойти, как будто боясь, что она поскользнется на обледеневшем грунте.       И в этой гиперопеке не было ничего удушающего или собственнического. Напротив, Молли с радостным изумлением читала в ней пока что единственный доступный ему язык — язык действий, а не слов. Каждое его движение было тщательно выверенным логическим заключением: «Здесь скользко, следовательно, необходима максимальная поддержка». Это была та же безошибочная дедукция, которую он применял к уликам, только теперь она была направлена на её безопасность и комфорт. Его забота была молчаливой, конкретной и оттого невероятно искренней.       Он не отпустил её руку, пока они не миновали самый опасный участок крутых ступеней к парадной двери. Его шаг был нарочито замедлен, чтобы соответствовать её ритму в неудобном бальном платье. На последней ступеньке он на мгновение остановился, высвободил её руку и, не глядя, точным, доведенным до автоматизма движением достал из внутреннего кармана сюртука ключ. Щелчок в замке — и он толкнул тяжелую дубовую дверь, отступая на полшага, жестом приглашая её войти первой. Его взгляд на секунду скользнул по внутреннему пространству прихожей — быстрая, почти неосознанная оценка обстановки на предмет любых неожиданностей.       Затем он запер дверь, повернулся к ней, и в его движениях появилась та же странная, сосредоточенная неуклюжесть, что и в карете. Он помог ей снять манто, и его пальцы скользнули по шёлковой подкладке, на мгновение, касаясь её плеч, освобожденных от тяжелой ткани. Он аккуратно, почти церемонно развесил пальто и манто на вешалке, поправил складки, хотя в полумраке это было бессмысленно.       — Миссис Тёрнер уже удалилась, — произнес он, наконец, обрывая тишину. Его голос прозвучал немного громче, чем требовалось в спящем доме. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и его взгляд блуждал по комнате, избегая её глаз, словно он составлял мысленный список неотложных действий. — Вам холодно? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, продолжил, речь его заструилась быстрее, выдавая внутреннее напряжение: — Угли в гостиной, кажется, еще тлеют, но я могу раздуть камин в вашей комнате. Это не займет много времени.       Он сделал шаг по направлению к лестнице, уже готовый броситься исполнять этот план.       — Нет! — слишком поспешно вырвалось у Молли, и она тут же смягчила интонацию, видя, как он замер. — Нет, благодарю вас. Мне совсем не холодно. Пожалуйста, не беспокойтесь.       Она улыбнулась, пытаясь его успокоить, показать, что всё в порядке. Но её поспешный отказ сработал иначе. Шерлок застыл на месте. Мгновенная перемена произошла в его лице. Брови чуть сдвинулись, взгляд, наконец, устремился на неё, но в нем читалась уже не забота, а мгновенная, паническая расшифровка её слов. Он понял отказ как нечто совершенно иное. Как намек на двусмысленность его предложения. Мысль о том, что она может заподозрить его в неподобающих намерениях, в желании войти в её спальню под предлогом разведения камина, явно привела его в ужас.       Его щёки покрылись легким румянцем, видимым даже в тусклом свете. Он отступил на шаг, дистанцируясь физически.       — Прошу прощения, — выдохнул Шерлок, и его голос стал жестким, формальным, отточенным. Он отвел взгляд, уставившись в точку где-то над её головой. — Я, разумеется, не имел в виду… ничего подобного. Это было бы совершенно неподобающе. Я лишь беспокоился о вашем комфорте. Или, вернее, об отсутствии дискомфорта. — Он запутался в своих же словах, и это лишь усилило его смущение. Сделав над собой усилие, он выпрямился и коротко поклонился. — Спокойной ночи, миссис Холмс.       И, не дав ей возможности что-либо возразить, объяснить, успокоить, он резко развернулся и быстрыми, почти бесшумными шагами направился вглубь дома, оставив её одну в огромной, темной и внезапно очень тихой прихожей.       Молли поплелась в свою комнату, её ноги едва слушались, будто налитые свинцом от пережитого волнения, но сама она чувствовала себя невесомой. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней затылком, позволив тяжелому дереву принять на себя всю слабость в коленях. Глаза её закрылись, и на губы сама собой наплыла широкая, безумная улыбка, которую она больше не могла и не хотела сдерживать.       Он ушел. Опять. Но на этот раз всё было иначе. Его отступление не было бегством от неё. Это было бегство от возможности ее смутить, причинить ей дискомфорт, нарушить хрупкие границы, которые он сам же и выстроил с такой маниакальной тщательностью. В его паническом «прошу прощения» она услышала не отторжение, а предельную заботу о её чувствах. И в этом было больше нежности, чем в любом пылком признании.       Молли оттолкнулась от двери и, словно в тумане, подошла к зеркалу. Отражение в заставило её тихо ахнуть. Прическа была безнадежно испорчена. Помада была стёрта… его поцелуем. Пальцы дрожащей рукой коснулись губ, будто пытаясь заново ощутить то мимолетное прикосновение. В глазах, покрасневших от недавних слез, горел огонь, который не могли погасить ни усталость, ни потрясение. Это был огонь победы. Не над ним, а над невероятными шансами, над условностями, над их собственным упрямством.       Она была похожа на участницу кораблекрушения. И всё же она никогда в жизни не видела себя такой… красивой. Счастливой. Живой.       Молли сбросила туфли, которые сдавливали ноги, и плюхнулась ничком на покрывало, уткнувшись лицом в прохладный шёлк. Но спать она не могла и не хотела. Энергия, бушующая внутри, была похожа на электрический разряд — она колотилась в висках, заставляла пальцы подрагивать. Перевернувшись на спину, Молли уставилась в темноту потолка. Едва она успела опять подумать о поцелуе, как из-за стены, из его комнаты, донесся приглушенный стук — словно что-то тяжелое и неодушевленное глухо свалилось на пол. Затем — резкое шарканье ног, он в нетерпении прошелся по комнате. Молли замерла, прислушиваясь, и вдруг тихо хихикнула, прикрыв рот рукой. Она ясно представила его там, пытающегося с привычной методичностью «разложить по полочкам» катастрофический, не поддающийся классификации хаос, который она внесла в его жизнь, а вместо этого роняющего склянки или книги. Эта мысль была одновременно пугающей и восхитительной.       С насмешливым вздохом она перекатилась на бок и потянулась руками за спину, к ряду крошечных пуговиц. Пальцы нащупали первую, но тонкие петли не поддавались.       Молли тревожно вскочила на ноги и, перегнувшись через плечо, попыталась разглядеть в зеркале бесконечный ряд, доходивший до самой поясницы. Она снова завела руки за спину. С неимоверным усилием, кусая губу от напряжения, она расстегнула одну… Отчаяние накатывало волной.       Воспоминание о его пальцах, осторожно расстегивающих пуговицы в их первую брачную ночь, придало ей странную смелость. Тогда в его движениях была неловкая решимость управиться с практической задачей, но она помнила его концентрацию и осторожность. Он не причинил ей боли, не порвал ни одной ниточки, хотя это было актом отчаяния и раздражения. Всё было совершенно иначе — холодная необходимость, взаимная неприязнь, скрытая за маской формальности. Теперь же… каждый взгляд, каждое прикосновение было наполнено новым, тревожным и сладким смыслом.       Мысль была безумной. Абсолютно, совершенно неприличной и оттого невероятно волнующей. Стыд обжег её щеки жарким румянцем. Что, если он сочтет ее бесстыдницей?       «Он уже делал это. Он не оттолкнет», — сказала она себе, но ноги отказывались идти. Что, если он уже лёг? Что, если его комната — это та самая неприкосновенная лаборатория его разума, куда ей вход воспрещен? Мысль о том, чтобы нарушить это правило, заставляла сердце биться с бешеной силой.       Но затем она вспомнила его лицо на балконе. Не смирение, а ту самую, оголенную надежду. Она вспомнила его руку в карете — не требующую, а предлагающую. И его слова: «Всё моё имущество — ваше. Без всяких исключений».       Включая его самого.       Решимость, как и предчувствовала Молли, оказалась хрупкой и моментально испаряющейся. Едва она оказалась в темном коридоре перед его дверью, безумие затеи обрушилось на нее с новой силой, но она глубоко вздохнула и, прежде чем страх успел парализовать волю, энергично постучала по темному дереву.       Из-за двери донесся приглушенный, но отчетливый звук — будто что-то тяжелое и стеклянное с грохотом покатилось по полу. Однако у Молли не было времени испугаться, потому что дверь тут же распахнулась.       Шерлок возник на пороге, заслонив собой свет из комнаты. На его лице застыло выражение мгновенной неприкрытой тревоги. Он был без фрака и жилета, в сильно помятой белой полотняной рубашке с расстегнутыми на груди пуговицами, обнажавшими ключицы, и закатанными до локтя рукавами. В одной руке он сжимал увесистый фолиант в кожаном переплете, будто только что читал его, а услышав стук, вскочил, уронив что-то по пути.       — Молли? — голос прозвучал резко, сдавленно. Взгляд, аналитический и пронзительный, мгновенно скользнул по ней, выискивая признаки бедствия. — Что случилось? Вы в порядке?       Молли, застигнутая врасплох этой стремительной реакцией и его видом — таким неформальным, таким… непринужденным и резко контрастирующим с его обычной безупречной собранностью, на мгновение растерялась. Ее собственный подготовленный со смущением монолог рассыпался в прах.       — Я… мне нужна помощь, — выпалила она, чувствуя, как краснеет. — С платьем. Я не могу… — Она беспомощно жестом показала за спину. — А поскольку в доме нет другого джентльмена… в смысле, человека… В смысле, никого, кроме вас… — Она окончательно запуталась, сжала руки в замок и, не в силах выдержать его испытующий взгляд, опустила глаза. — Поэтому мне, видимо, придется… довольствоваться вашей помощью.       Шерлок замер, переваривая её слова. Панический испуг на его лице медленно сменился растерянным осмыслением. Его взгляд скользнул вниз, к её платью, будто он уже видел сквозь ткань ту самую проблему — бесконечный ряд крошечных пуговиц. Он кивнул, коротко и деловито, отступая назад и распахивая дверь шире.       — Да. Конечно. Входите.       Молли, выдохнув от облегчения, что он не выставил ее в столь поздний час, переступила порог, и её охватило странное чувство вторжения на неизведанную прежде территорию. Комната была поразительно аскетичной и, как ей показалось, меньше её собственной. Её покои были наполнены светом, пастельными тонами, акварельными пейзажами и безделушками, а здесь царил строгий, почти спартанский порядок, если не считать творческого хаоса на письменном столе.       Сам стол, массивный, темный, был завален грудой бумаг, испещренных стремительными записями и сложными схемами. Рядом лежали стопки книг, несколько химических реторт и одинокая пустая чашка холодного чая. В углу стояла простая кровать с темным деревянным изголовьем, покрытая шерстяным одеялом. Воздух был густым и насыщенным — пахло дымом от догорающих в камине углей, едва уловимо — химикатами и чем-то еще, сугубо мужским: кожей, табаком и легким, ненавязчивым запахом пота и его присутствия.       Молли сделала несколько неуверенных шагов вглубь и, набравшись смелости, повернулась к нему, подставив свою спину.       Шерлок немного замешкался, словно вычисляя оптимальный угол атаки для этой деликатной операции, но затем приблизился. Пространство между ними сократилось, и она почувствовала его учащенное дыхание на своей макушке.       — Двадцать семь пуговиц, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала знакомая нота научной констатации. — Стандартное количество для бального платья подобного фасона. Хотя расположение петель нельзя назвать эргономичным. Сильно затрудняет самостоятельное использование.       Не прикосновение, а прежде всего — осознание близости. Тепло его тела, еще не достигнув её кожи, уже излучалось сквозь тонкую ткань, согревая спину. Молли почувствовала, как по коже пробежали мурашки, задолго до того, как он начал действовать. Дыхание его стало ровным и глубоким, но не спокойным.       С почти церемониальной неторопливостью он приступил к делу. Каждое его движение было обдуманным и точным, лишенным суеты, но исполненным глубочайшего внимания. Он медленно, тщательно продвигался вниз, вдоль линии позвоночника, будто расшифровывая невидимый шифр, заложенный в узких петлях.       Когда он добрался до лопаток, его мизинец, совершая расчетную траекторию, случайно, по касательной, едва дотронулся до обнаженной кожи у её шеи. Молли вздрогнула от неожиданности, её плечи непроизвольно сжались. Прикосновение было мимолетным, но обжигающе интимным.       Шерлок замер, его пальцы застыли на очередной пуговице.       —Прошу прощения, — его голос прозвучал глухо, сдавленно. — Неловкость.       — Ничего страшного, — выдохнула она, — пожалуйста, продолжайте.       Он кивнул, больше самому себе, и снова погрузился в работу. Но теперь его движения изменились. Если до этого они были быстрыми и деловитыми, то теперь он замедлился, словно каждое крошечное перламутровое ядрышко, скользкое и упрямое, требовало от него сильнейшей сосредоточенности.       Молли не двигалась. Кожа на спине обостренно воспринимала каждое движение. Она чувствовала не просто прикосновение его пальцев. Она чувствовала тепло, исходящее от его рук, легкую дрожь, которую он, казалось, пытался подавить. Он расстегивал пуговицы с мучительной медлительностью. Пальцы скользили по краю ткани, ненадолго задерживаясь на каждом маленьком препятствии, осторожно проталкивая его через крошечное ушко. Она чувствовала, как задерживается его дыхание у неё над головой в тот миг, когда пальцы встречали сопротивление, и тихий, облегченный выдох, когда пуговица поддавалась.       Когда последняя, у самой поясницы, с тихим щелчком освободилась, Шерлок опустил руки. Он не отошел сразу, а просто стоял позади нее. Шёлк платья медленно пополз с её плеч, но она инстинктивно придержала его на груди, всё еще не поворачиваясь.       Тишина повисла между ними, напряженная и многозначительная. И в этой тишине он сделал едва заметный, прерывистый вдох, словно собираясь с духом, чтобы произнести что-то очень важное. Но Молли, внезапно охваченная порывом нервозности, опередила его:       — И… Шнуровка... Шнуровка корсета.       Она произнесла это слишком быстро, почти отчаянно, не давая ему ни секунды на ответ. И, не дожидаясь реакции, повинуясь внезапному импульсу, потянула ослабленное платье через голову.       Шёлк цвета шампанского, тяжелый и скользкий, застрял, намертво зацепившись за шпильки в ее развалившейся прическе. Молли издала короткий, подавленный звук, беспомощно дергая за ткань. Она оказалась в ловушке собственного наряда, с закутанной головой, унизительно уязвимая и нелепая.       — Не двигайтесь, — его голос прозвучал удивительно спокойно и собранно. — Вы только усугубите положение. Позвольте помочь.       Слова были произнесены с легким, почти неуловимым оттенком иронии, но в них не было насмешки. Молли застыла, прекратив бесполезные попытки высвободиться, и позволила ему действовать.       Шерлок осторожно прикоснулся к её голове, извлекая несколько шпилек с методичной аккуратностью, стараясь не выдернуть ни единого волоска. И тогда ткань наконец мягко и беззвучно поддалась. Платье соскользнуло с ее головы. Каштановые волосы, освобожденные от плена, мягко рассыпались по плечам и спине.       Молли молчала, не решаясь повернуться. Периферийным зрением она видела его движение. Он не скомкал платье, не бросил, а бережно встряхнул его в воздухе, давая опасть тяжелым складкам, и с деликатной тщательностью перекинул через резную спинку ближайшего стула. Этот простой, бытовой жест в его исполнении выглядел одновременно странно и трогательно. Это был не просто акт помощи, это было молчаливое, исполненное действием признание ценности того, что принадлежало ей.       Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной – звучной, наполненной осознанием того, что только что произошло. И сквозь неё Молли с унизительной, обжигающей ясностью осознала, в каком виде она предстала перед ним.       Тонкая батистовая сорочка, некогда скрывавшаяся под слоями шёлка и кружев, теперь прилипла к её спине, выдав линию лопаток, изгиб позвоночника и туго стянутую корсетом талию. Легкий ветерок, гуляющий по комнате, ласкал обнаженные плечи и шею, и каждый его порыв был подобен постыдному прикосновению. Молли опустила голову, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец. Это был не просто стыд. Это была оголенная уязвимость, странная и трепетная невинность, застигнутая врасплох в мужской обители.       И тут её взгляд, опущенный к полу, поймал то, от чего кровь хлынула к лицу с новой силой. Из-под короткого края панталон, едва прикрывавших колени, на полспальни вырывалась полоска яркого, жизнерадостного, дерзкого вишневого цвета. Её теплые шерстяные чулки. Та самая маленькая, скрытая дерзость, которая показалась забавной утром, теперь висела на ней несмываемым клеймом безвкусицы и ребячества.       Она зажмурилась, мысленно проклиная собственную глупость и несоответствующий выбор нижнего белья, когда из-за ее спины раздался на удивление ровный и задумчивый, без тени насмешки голос.       — Вишневый цвет, — констатировал Шерлок с научной интонацией, словно определял оттенок химического реактива. — Неожиданно. Но с точки зрения терморегуляции в условиях низких температур — весьма практичное решение. Шерсть, в отличие от шелка, обладает пористой структурой, лучше удерживающей тепло, а темный пигмент поглощает больше солнечной энергии, хотя, — он сделал микроскопическую паузу, — под платьем этот фактор, разумеется, нивелируется. В целом, одобряю. Рациональный выбор.       Молли не верила своим ушам. Абсурдность его комментария, дотошного и абсолютно серьезного, была настолько оглушительной, что она прикусила губу, пытаясь сдержаться, но из неё всё равно вырвался короткий, похрюкивающий звук, тот самый, который он так тщательно изучал в карете.       — Вы забыли про основной тактический плюс, мистер Холмс, — выдавила она, борясь со смехом и чувствуя, как напряжение начинает таять. — В случае нападения в тёмном переулке я могу ослепить нападающего этой расцветкой, пока он приходит в себя от эстетического шока.       За своей спиной она услышала короткий, сдавленный выдох — нечто среднее между смешком и одобрительным хмыканием.       — Гениально, — произнес Шерлок полным веселья голосом. — Настоящее психо-оптическое оружие. Заношу в протокол.       Его пальцы принялись за сложную систему завязок и бантов, удерживавших конструкцию жесткого каркаса кринолина. Ленты развязывались с легким шелестом.       — Инженерное решение, безусловно, впечатляющее, — заметил он, работая с узлами, — но с позиции практичности сомнительно. Напоминает экзоскелет некоторых ракообразных. Защита и объем ценой мобильности.       Молли, почувствовав, как тяжелая конструкция начинает ослабевать на её талии, не удержалась от улыбки. Она поняла, что Шерлок заметил её смущение и, несмотря на его собственное, нашел самый причудливый способ его развеять.       — Зато представьте, какой идеальной маскировкой он может послужить! — выпалила она, всё ещё глядя в стену, но уже с улыбкой в голосе. — С его помощью можно незаметно пронести на светский раут целый арсенал. Запасные теплые чулки, бутылку портвейна, вязание тети Крессиды, чтобы было чем занять себя во время сплетен... пару запрещённых романов миссис Брэддон... или, — она понизила голос до конспиративного шёпота, — в крайнем случае, собственного мужа, если он внезапно уснет от скуки во время речи о парламентских реформах.       Из-за ее спины раздался его смех — неожиданный, немного хриплый, но искренний и теплый. Звук, от которого по её коже пробежали приятные мурашки.       — Умно, — произнес Шерлок с одобрением в голосе. — И со стратегической точки зрения — обоснованно. Однако... — его пальцы развязали последний узел, и каркас с легким шелестом опал и сполз на пол. — …гипотеза требует проверки на практическую пригодность. Конструкция, безусловно, обеспечивает достаточный внутренний объем для скрытного размещения одного человека стандартной комплекции. — Он сделал паузу, явно наслаждаясь полётом фантазии. — Но громоздкий каркас сводит на нет фактор внезапности и полностью исключает возможность быстрого и бесшумного отступления. Тактически невыгодно.       Молли рассмеялась звонко и беззаботно. Шерлок, довольный произведенным эффектом и очарованный этим звуком, приступил к корсету. Пальцы его нашли туго зашнурованные ленты на её спине.       — А вот это, — заявил он тоном лектора, демонстрирующего неудачный экспонат, — это, безусловно, пережиток средневековья, возведенный в ранг социальной нормы. Конструкция, принципиально нарушающая анатомию. Деформирует рёбра, смещает внутренние органы, затрудняет оксигенацию крови и существенно ограничивает подвижность. Совершенно не функционально. — Он развязал верхний бант, и Молли почувствовала, как хватка стали и китового уса ослабла на йоту. — Я продолжаю задаваться вопросом: что заставляет разумный вид добровольно подвергать себя подобным мучениям?       Молли, все еще глядя в стену, ухмыльнулась.       — О, это не добровольно, уверяю вас. Это под страхом куда более страшной пытки — вечного безбрачия и общественного порицания. Увы, не все могут позволить себе явиться на бал в брюках, мистер Холмс. Общество не одобряет подобные вольности.       — Что является наглядным доказательством ущербности социальных конвенций, — тут же откликнулся он, ослабляя шнуровку. — Они принуждают индивида к действиям, идущим вразрез с его биологическим и интеллектуальным потенциалом. Это всё равно что надеть смирительную рубашку на бегуна накануне забега.       — Ну, не все же могут быть такими прогрессивными мыслителями, как вы, — с легкой иронией заметила Молли. — Для большинства это просто... вопрос эстетики. Предполагается, что это красиво.       Он на мгновение замер, и в тишине она услышала его сдержанный вздох, полный искреннего, научного возмущения.       — Это абсурдное утверждение, лишенное всякой логики. Пропорции вашей талии и так обладают оптимальным соотношением ширины плеч и бедер, а следовательно, эти тиски... — он с силой дернул за следующую петлю, и корсет ослаб еще на дюйм, — ...совершенно излишни. Вы... — он запнулся, и слова сорвались с его губ с той же неумолимой прямотой, с какой он констатировал бы химическую формулу, — ...вы прекрасны и без всего.       Он произнёс это с такой простой, неприкрытой искренностью, что у Молли перехватило дыхание. Но почти сразу же он замер, и она буквально физически ощутила за своей спиной волну паники. Его пальцы застыли на лентах.       — То есть... я хотел сказать... — он заторопился, начал запинаться, слова посыпались в спешке, запутанные и несвязные. — Я имел в виду... не «без всего» в буквальном смысле, это прозвучало неподобающе, я не... я не то чтобы... не в том контексте, который может показаться неподобающим! Прошу прощения. Это было совершенно некорректно. Я... — Он сделал резкий вдох, словно пытаясь втянуть обратно собственные слова. — Хотя, с чисто объективной, биологической точки зрения, ваше тело без искусственных ограничителей, безусловно, представляет собой безупречную и, следовательно, эстетически гармоничную форму, но я... я не это имел в виду!       Он умолк, и в тишине Молли услышала его сдавленный вздох. Казалось, он был готов провалиться сквозь землю. Она сжала губы, пытаясь сдержать смех — не от его смущения, а от нелепости этой ситуации.       — Я говорю исключительно о функциональности! О неэффективности данной конструкции! О том, что она бесполезна и вредна! И что... что ваши естественные... параметры... — он сглотнул, и Молли ясно представила, как он в отчаянии проводит рукой по волосам, — ...не требуют подобного варварского вмешательства! Вот что я хотел сказать!       — Шерлок. — Молли мягко произнесла его имя, перебивая сбивчивый поток оправданий. — Всё в порядке. Я прекрасно поняла, что вы имели в виду медицинскую и инженерную точку зрения. Анатомическую нецелесообразность.       За её спиной раздался громкий, облегченный выдох.       — Именно, — прошептал он с молитвенной благодарностью. — Анатомическую нецелесообразность. — Он кивнул, слишком быстро, и снова погрузился в молчание, сосредоточившись на лентах. Воздух в комнате наполнился осязаемым напряжением. Теперь каждое его движение было замедлено до предела, каждый освобождаемый дюйм давался с усилием.       Легкая, едва уловимая дрожь передавалась ей через тонкий батист сорочки, через кожу на спине. Он не просто развязывал узлы или тянул за шнурок. Он, казалось, с невероятной, мучительной осторожностью просовывал кончик ленты через каждую петлю, один за другим, высвобождая ее из металлических глазков сантиметр за сантиметром.       Его дыхание стало глубже, чуть более прерывистым, и она чувствовала его тепло на своей обнаженной шее. Он стоял так близко, что между ними едва ли оставалось пространство для воздуха. Вся его концентрация была направлена на эту единственную задачу — не причинить ей дискомфорта, не сделать резкого движения, не нарушить хрупкость момента.       Молли закрыла глаза, позволив голове чуть склониться вперед. Вот последняя петля. Корсет, потеряв натяжение, безвольно распахнулся, и тяжесть, сковывавшая её грудь и талию все эти долгие часы, наконец отступила. И вместе с этим вырвались слова, которые она не планировала произносить, подстегнутые облегчением, полумраком от единственного горящего святильника, этой близостью и собственной невидящей позиции.       — Я была уверена, — прошептала она, всё еще глядя в стену перед собой, — что вы запрещаете мне работать.       За ее спиной раздался резкий вдох.       — Лишить медицину вас — преступление против науки и здравого смысла. Ваша работа, ваша проницательность… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали как комплимент, но были бы непреложной истиной. — Вы — единственный человек, чьи наблюдения зачастую совпадают с моими по точности, хотя и достигаются иным, не менее ценным путем. Запретить вам работать — всё равно что добровольно ослепить себя. Я бы не посмел, — в его голосе впервые прозвучал нечто глубинное, почти личное. — Никогда.       Облегчение, хлынувшее на Молли, было таким волнующим и всепоглощающим, что она на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется странной, теплой слабостью. Это было не разрешение. Это было признание. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности.       — Я… — голос прозвучал сдавленно, — …ввёл вас в заблуждение. Своими действиями. Я не пытался вас ограничивать. Все эти договоры, условия… Это была попытка создать для вас пространство. Возможность выбора. А не тюрьму. — Он сделал паузу, подбирая слова, и они вырывались обрывисто и неуклюже. — Мне жаль. Мне бесконечно жаль, что я стал причиной ваших переживаний. Мне этого… не хотелось.       — И поэтому вы решили отказаться от меня? — не выдержала Молли, и ее голос прозвучал не как упрёк, а как горькое подтверждение догадки, которая жгла ее изнутри.       — Я не мог предположить… — он начал тихо, и его голос снова сорвался, стал хриплым, обнажая ту самую, тщательно скрываемую уязвимость. — Я не мог предположить даже на уровне гипотезы, что вы… по доброй воле… можете предпочесть жизнь здесь. Со мной.       В этих словах не было самобичевания. Была констатация факта, столь же неоспоримого, как закон тяготения. Абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что он не может быть объектом её привязанности. Он — инструмент. Орудие правосудия, машина для дедукции, странный и неудобный механизм, который можно терпеть, использовать, уважать за его функцию, но не любить. В этот миг Молли с пронзительной ясностью увидела его истинное лицо — не высокомерного гения, а человека, смирившегося с собственной чужеродностью в мире обычных чувств.       — Вы ошибались, — прошептала она, и голос её звучал тихо, но с безоговорочной правдой. — В вашей безупречной логике была чудовищная ошибка. Здесь, в этом доме, с вами… я обрела то, чего не знала никогда. Странный покой посреди бури ваших мыслей и волнение, от которого перехватывает дыхание, когда вы смотрите на меня. Я не могу, не хочу и не представляю, как мне быть… без вас. Это не выбор, Шерлок. Это — данность. Никаких больше договоров, — прошептала она, стыдливо опуская глаза. — Никаких пунктов. Я хочу свободы, которую нахожу в нашей лаборатории. Вызов, который получаю, работая с вами плечом к плечу. И тот странный, неудобный, совершенно нелогичный покой, что испытываю только здесь. Только с вами. Просто будьте со мной. И я буду с вами. Это единственное условие, которое мне нужно.       — Молли, — его голос был тише шепота, обжигающе интимным в тишине комнаты. — Вы позволите?       Она не поняла, о чем он просит. Её собственное сердцебиение заглушало все остальные звуки. Она лишь кивнула, не в силах что-либо сказать.       И тогда он наклонился. Его губы, теплые и удивительно мягкие, коснулись ее обнаженного плеча, чуть выше тонкой полоски кружевной бретельки. Это не было страстным или требовательным поцелуем. Это было прикосновение-вопрос, прикосновение-исповедь, невероятно нежное и почтительное. Он задержался так на мгновение, и она почувствовала его дыхание на своей коже, вдруг ставшей невероятно чуткой.       Затем прикосновение прервалось. Он медленно выпрямился.       Импульс, что сильнее стыда, сильнее разума, заставил ее обернуться.       Свет догорающего камина подчеркивал влажный блеск его широко раскрытых глаз, полных немого, ошеломленного изумления. В них читался слом всех его железных логических построений и робкая, не верящая надежда.       И в этот миг её девичья застенчивость уступила..Рука, маленькая и бледная на фоне мрачной обстановки его комнаты, медленно потянулась и нашла его руку — невероятно сильную, с длинными пальцами, хранящими память о тысячах экспериментов, шершавую от химикатов и мозолей, уверенную в любом деле, но податливую и безащитную в её прикосновении.       Не сводя с него сияющего взгляда, она стремительно поднесла его руку к своим губам, чувствуя сухую теплую кожу, пахнущую мылом, табаком и едва уловимым, горьковатым ароматом реактивов. Это был не просто поцелуй, а нечто большее — акт безоговорочного признания и непреложного чуда взаимности. Она чувствовала, как по ее щекам, горящим от волнения, катятся слезы, но это были слезы облегчения, сладостного, всепоглощающего умиротворения. Он любил ее. Этот сложный, колючий, гениальный человек, чей разум был неприступной крепостью, сдался. Он был её. И она была его — не по договору, не по принуждению, а по той единственной, неопровержимой причине, против которой не существовало контраргументов.       Она прижала его руку к своей щеке, чувствуя под ладонью учащенный пульс на его запястье. Шерлок очертил кончиком большого пальца линию её подбородка и приподнял её лицо. Взгляд, пронзительный и бездонный, на миг застыл на её губах, словно сверяя последние данные с неопровержимым выводом.       И тогда он поцеловал её.       Это не было стремительным натиском. Это было медленным, торжественным склонением. Его губы коснулись её губ с такой осторожной нежностью, что это лишило её воли, дыхания, самой способности мыслить. Мир сузился до этого сладкого, невесомого прикосновения, испепеляющего в прах все договоры, все условности, всю их выстроенную стену отчуждения.       Он положил руку на ее талию, и едва заметный, неосознанный вздох вырвался из её груди, заставив рот приоткрыться, и он снова прильнул к ней. Поцелуй углубился, будя в ней ощущения, которых она раньше не знала и не думала, что способна познать. Его губы были теплыми, чуть обветренными, влажными от слюны и неискушенной пылкой искренности, словно он изучал ее вкус, ее реакцию и сам феномен этого слияния.       Его пальцы слегка поднялись, и он запрокинул её голову, изменив угол поцелуя. И прежде чем отдаться во власть закрутившего ее вихря, она поняла, что целует его в ответ не менее пылко, чем он ее. Ее губы отвечали ему с той же неумелой, но безоглядной отдачей. Она чувствовала жар его рта, легкую солоноватость кожи, слышала прерывистый стон, не зная, чей он — его или ее. Её руки, забыв о стыде, поднялись и вцепились в складки мятой рубашки на широкой спине, прижимая его ближе.       Сквозь тонкую ткань своей сорочки и полотно его брюк она внезапно с абсолютной, обжигающей ясностью почувствовала новый, однозначный и неоспоримый факт. Твердый, напряженный упор, который прижался к её животу с неожиданной, почти пугающей, но желанной определенностью.       Её сознание, вопреки воле, мгновенно переключилось в аналитический режим. Кавернозные тела. Гидравлический механизм, обусловленный парасимпатической стимуляцией и притоком артериальной крови. Она знала это. Изучала по анатомическим атласам. Но столкнуться с живым, горячим доказательством теории, прижатым к ее собственному телу, было абсолютно иным, ошеломляющим опытом.       Шерлок, с его сверхчеловеческой восприимчивостью, уловил малейшее изменение в ее позе, крошечную задержку дыхания. Он оторвался от ее губ так резко, будто его ударили током, и отшатнулся, столь стремительно, что споткнулся о валявшийся на полу каркас кринолина и едва удержал равновесие, схватившись за спинку стула.       — Пожалуйста, простите! — выдохнул он, и его голос сорвался на высокую, паническую ноту. — Это непростительно. Абсолютная потеря контроля над рефлекторными функциями. Я… я не хотел вас напугать или оскорбить. Это физиологическая реакция на стимул, совершенно непреднамеренная, я заверяю вас! Симпатическая нервная система, в ответ на сенсорный…       Он говорил, тараторя, его взгляд метался по комнате, избегая её, словно он искал убежища в знакомых терминах. Он был похож на сломанный механизм, который, давая сбой, пытался зачитать вслух собственную инструкцию по эксплуатации.       Молли стояла, все еще ощущая на коже призрачное давление того самого «рефлекса». Ирония ситуации, наконец, пробилась сквозь стену ее собственного смущения. Уголки ее губ дрогнули. Она видела, как напряглась его спина, как сжались его пальцы. Её опасный соблазнитель выглядел как мальчишка, пойманный на краже яблок.       — Молли... Я… Я не рассчитал… Я…       Он не знал, что сказать. Весь его бесконечный словарь, все логические построения рухнули, столкнувшись с этой не поддающейся анализу реальностью.       Молли шагнула вперёд, сокращая дистанцию, которую он между ними возвел, и мягко коснулась пальцами его щеки, замяв это неуклюжее бормотание.       — Тихо, — прошептала она. — Никаких расчетов. Никаких сожалений.       Его взгляд был почти испуганным в своей интенсивности. Изумрудные искры в голубой глубине метались, выискивая в ее чертах подтверждение, тень сомнения, насмешки — и находили лишь безоговорочное принятие.       — Я боюсь, — признался он с обезоруживающей прямотой. — Я не владею ситуацией. Я не владею собой.       — Это и не требуется, — она провела большим пальцем по его нижней губе, чувствуя ее влажность и легкую дрожь.       Молли притянула его к себе и прижалась щекой к его груди. Сквозь ткань рубашки она чувствовала бешеный стук сердца. И он, застывший вначале, постепенно начал таять. Руки медленно, почти нерешительно, обняли ее. Пальцы начали медленное, гипнотическое движение. Он водил ладонями по спине, открывая для себя ее форму. Каждый изгиб, каждую линию он изучал с восторгом первооткрывателя. Его прикосновения были лишены жадности, в них была лишь жажда познания, смешанная с невероятным, сдерживаемым благоговением. Затем его руки остановились, и он посмотрел на нее, и в его глазах читался немой вопрос, полный такого изумления и робости, что сердце Молли сжалось от нежности.       — Вы позволите?… — вопрос вырвался шепотом, больше похожий на молитву.       Она снова кивнула, ее щеки пылали, но в глазах не было и тени сомнения. И он, повинуясь ее разрешению, медленно, с той же невероятной осторожностью, опустил ладони ниже. Его пальцы легли на округлости ее ягодиц, скрытые тонкой тканью панталон.       И тут с Шерлоком произошла перемена. Все его тело напряглось, дыхание захватило. Его глаза, широко раскрытые, уставились в пространство за ее плечом, но видели они, очевидно, нечто иное.       — Боже правый… — сорвалось с его губ не то с проклятием, не то с восхищением. Голос его был резким от нахлынувших чувств. — Это… это чистая геометрия.       Молли, ошеломленная, едва не рассмеялась сквозь навернувшиеся слезы умиления. Только он, только Шерлок Холмс в такой момент мог говорить о геометрии.       — Что? — прошептала она, отстранившись, чтобы увидеть его лицо.       Он смотрел на нее с видом человека, сделавшего эпохальное открытие, переворачивающее все его прежние представления о мире.       — Парабола, — выдохнул он, и его пальцы сжимались, мягко очерчивая форму под тканью. — Или, быть может, более сложная, совершенная кривая… Я… я всегда считал человеческое тело набором функциональных механизмов. Мускулы, сухожилия, кости… Но это… это чистая, воплощенная гармония. Математика, облеченная в плоть.       Он замолчал, пытаясь осмыслить невероятность своей находки. Его взгляд, наконец, сфокусировался на ее лице, полный растерянного восторга.       — Я изучал трактаты, — продолжал он, и слова лились стремительно, выдавая внутренний переворот. — Я знаю все кости скелета, все группы мышц. Но ни в одном анатомическом атласе, ни в одном научном труде не было и намека на… на эту совершенную полноту. На эту упругость…       Пальцы сжимались, и Молли чувствовала исходящее от его ладоней напряжение, сдерживаемую силу. Касание было не грубым, но в нем читалась такая сосредоточенная точность, будто он составлял карту её тела, запоминая каждую деталь, каждую реакцию.       Шерлок прижался лбом к её виску, закрыв глаза, полностью погруженный в ощущения, которые дарило ему её тело под его пальцами, и в этой точке соприкосновения мир сузился до двух осей координат: его дрожащих пальцев и кривой ее тела, которую он пытался постичь не как анатом, но как влюбленный математик, впервые увидевший живую поэзию в сухой формуле.       — Это не парабола, — прошептала Молли, и ее голос, тихий и немного дрожащий, прозвучал как откровение. — Это не уравнение. Это просто… я.       Эти слова, казалось, разбили чары его аналитического транса. Взгляд Шерлока, остекленевший от внутренних вычислений, сфокусировался на ее лице. Он видел не объект исследования, а женщину — смущенную, пылающую, но стоящую перед ним без тени страха. И в ее глазах он прочел разрешение на большую, чем геометрические изыскания, близость.       — Да, — выдохнул он, и это было не согласие, а капитуляция. — Это вы. Но я не знаю, что делать дальше, — признался он с той же шокирующей прямотой. — Теоретические знания… они кажутся сейчас такими же бесполезными, как фолиант по паукообразным в балетной школе.       — А я думала, вы все знаете, — сказала Молли, проводя рукой по его щеке.       — Я знаю, как работает сердце, — ответил он серьезно. — Но я не знал, что оно может… вырываться из груди и упасть к вашим ногам. Это пробел в образовании.       Он все еще смотрел на нее как на неразрешимую, но прекрасную загадку. Молли, ведомая внезапной уверенностью, сама сделала шаг назад, потянув его за собой, затем ещё один. Подколенные ямки коснулись жесткого края матраса, и она медленно, не отпуская его взгляда, опустилась на тёмное шерстяное одеяло.       Шерлок застыл, словно просчитывая траекторию, напряжение материалов и вероятность её побега. Потом, повинуясь безмолвному приглашению, опустился перед ней на колени. Его руки легли на одеяло по обе стороны от её бедер, заключая её в пространстве, но не ограничивая.       Он оказался так низко, что ей пришлось слегка склонить голову. И в этом взгляде, поднятом снизу вверх, не было ни тени покорности. Было обнаженное, оглушительное по своей силе благоговение. Он был похож на грешника, допущенного к святыне, и на ученого, стоящего на пороге величайшего открытия, которое перевернёт все его прежние теории.       Молли подняла руку и медленно, давая ему возможность отклониться, коснулась его волос. Они были удивительно мягкими, шелковистыми на ощупь, и всё еще влажными у висков от морозного воздуха с балкона.       Шерлок зажмурился на мгновение, прижавшись к её ладони, словно кот, ищущий ласки, а затем его взгляд, затуманенный и любопытный, скользнул вниз, остановившись на тонких лентах, врезавшихся в нежную кожу чуть выше колен. Дыхание его снова стало прерывистым.       — Могу я? — его голос прозвучал низко и хрипло, но в нем все еще читалась вопрошающая неуверенность и почтительная просьба.       Молли, не в силах что-либо сказать, кивнула.       И он приступил к делу с той же концентрацией, с какой разгадывал сложнейшее дело. Его пальцы дотронулись до банта на внешней стороне ее бедра. Он не дернул, не сорвал. Он развязал его с мучительной неторопливостью, будто разгадывал шифр, в котором была заключена тайна самого мироздания. Лента мягко ослабла, и он принялся, сантиметр за сантиметром, стягивать шерстяной чулок вниз.       Кожа под тканью обнажалась, и Молли почувствовала, как по ее ногам пробегают мурашки, не от холода, а от этого невыносимо интимного, неторопливого оголения.       Когда чулок соскользнул с ее ноги, Шерлок откинул его в сторону тем же точным, экономным жестом, каким откладывал улику. Его взгляд пристально изучал теперь уже обнаженную ногу, и в его глазах вспыхнула знакомая искра научного интереса, смешанная с чем-то гораздо более глубоким.       — Любопытно, — прошептал он, наклоняясь. — Волосяной покров. Практически рудиментарный. Напоминает пушковый ворс на спелом персике. Структура... поразительно совершенна, но с эволюционной точки зрения...       Молли, чье смущение уже готово было вылиться в нервный смешок, резко выдохнула, улыбаясь и краснея одновременно.       — Шерлок!       Он поднял на нее взгляд, и в его глазах читалось чистое, незамутненное недоумение. — Это наблюдение, а не критика. Эстетически и тактильно... более чем удовлетворительно.       Помолчав, он, казалось, обдумывал новую гипотезу. Его взгляд скользнул от ее колена к щиколотке, затем снова встретился с ее глазами.       — Существует теория, — начал он, и его голос вновь обрел лекторские нотки, хотя и приглушенные страстью, — что чувствительность различных участков кожи обратно пропорциональна толщине эпидермиса и плотности нервных окончаний. Предположение требует практической проверки. Вы... вы разрешите мне собрать данные?       Молли, поддавшись очарованию абсурдности момента и его серьезности, с игривым вызовом в голосе спросила:       — И каков будет ваш метод, мистер Холмс?       — Наиболее точный, — ответил он без тени улыбки. — Эмпирический. Прямое сенсорное воздействие.       Но вместо того чтобы прикоснуться пальцами, он неожиданно склонился. И поцеловал то место на её бедре, где только что была развязана лента. Его губы, теплые и удивительно мягкие, коснулись кожи с такой нежностью, что у Молли перехватило дыхание. И затем началось его молчаливое исследование.       С упорным энтузиазмом первооткрывателя Шерлок поцеловал колено, затем спустился губами по голени, сосредоточенно задержавшись на щиколотке, словно испытывая жажду познать каждую пядь неизведанной прежде территории. Потом он взял ее стопу в свою ладонь. Его пальцы, сильные и уверенные, мягко сжали ее, а губы прикоснулись к подъему. Молли чувствовала, как все ее существо, все ее сознание стягивается к этому маленькому участку прикосновения его губ. Это было похоже на головокружение, на падение в бездонный колодец собственных, незнакомых ей прежде ощущений. Горячее дыхание обжигало кожу, и она непроизвольно сжала грубое покрывало, откинув назад голову.       И вдруг прикосновения прекратились. Воздух застыл. Молли открыла глаза и встретилась с ним взглядом.       Он не требовал, не торопил. Он просто смотрел. Стоял на коленях перед ней, без тени оценки, поучения или привычной аналитической отстраненности. Только с чистым созерцанием. Он видел ее — растрепанную, раскрасневшуюся, с дыханием, сбившимся от волнения. И в этом взгляде не было ни капли осуждения, лишь тихое, оглушительное по своей силе признание ее красоты. Под этим взглядом она не чувствовала себя слабой или застигнутой врасплох. Она чувствовала себя… обольстительной. Желанной. Единственной.       Он давал ей время. Пространство для отступления. Шанс одуматься, оттолкнуть его, восстановить рухнувшие стены. Но это молчаливое предложение свободы стало для неё не ограничителем, а толчком.       Прилив смелости, теплый и решительный, заставил ее руки потянуться к нему без тени дрожи и найти первую пуговицу его рубашки. Белая ткань была тонкой, почти прозрачной в отсветах камина. Она расстегивала их одну за другой, торопливо, путаясь в непривычном деле, чувствуя под подушечками пальцев твердую плоскость грудной клетки, биение сердца, ритм которого совпадал с бешеным стуком в ее висках.       Последняя пуговица расстегнулась. Она раздвинула полы рубашки и, не колеблясь, прикоснулась ладонью к его ключицам. Шерлок выдохнул и инстинктивно потянулся к её прикосновению, подаваясь вперед, навстречу её ладони.       Кожа оказалась на удивление гладкой и горячей, как отполированный солнцем камень. Она скользнула ниже, ощущая под пальцами напряженную плоскость грудной клетки, редкие, мягкие волосы и напряжение мышц, созданных физическим трудом и фехтованием. Каждое движение ее рук было медленным, осознанным открытием. Она никогда не касалась мужчины в подобных местах, по крайней мере, живого. Сейчас же под ее пальцами пульсировала жизнь — учащенная, хрупкая, но невероятно сильная. Она потянула его за распахнутый воротник,и он послушно поднялся, заслонив собой свет камина. Теперь она смотрела на него снизу вверх.       И вот тогда она увидела его.       Он располагался под правым подреберьем — длинный, неровный, застарелый, бледно-перламутровый, но внушительный шрам. Линия была нехирургически чистой, а рваной, с тяжами спаек — след проникающего колото-резаного ранения, вероятно, с повреждением париетальной брюшины. Рука профессионала мгновенно оценила угол вхождения и силу удара: снизу вверх, с опасной близостью к печени. Холодная волна острого страха на мгновение погасила пламя в ее крови. За него. За ту боль, что он когда-то перенёс. Она медленно наклонилась и губами, нежными и теплыми, прикоснулась к шраму.       Это был не поцелуй страсти, а нечто более глубокое — прикосновение-принятие, прикосновение-исцеление. Словно она пыталась вдохнуть в эту омертвевшую плоть часть своей жизни, забрать на себя отголоски чужой жестокости. Шерлок резко вздрогнул всем телом, и из его груди вырвался сдавленный выдох.       Молли подняла на него взгляд, и в ее глазах читался безмолвный, но непререкаемый ультиматум: «позже мы об этом поговорим».       Затаив дыхание, она медленно встала с кровати. Они оказались так близко, что разделявшие их сантиметры воздуха казались плотными, заряженными тихим гулом. Она чувствовала исходящее от его обнаженного торса тепло, вдыхала терпкий, чистый запах его кожи, смешанный с дымом и чем-то неуловимо острым, мужским.       Её взгляд скользил по его лицу, залитому неровным светом догорающих углей. Она видела, как дрогнула тонкая кожа у его висков, как напряглись крылья носа от сдерживаемого дыхания. Он смотрел на нее с такой обнаженной интенсивностью, что это было почти осязаемо. И в этом взгляде, в этих его удивительных глазах, она наконец разглядела то, что всегда ускользало за мгновенной аналитической вспышкой. Зеленовато-голубой океан растекался вокруг зрачков, но это не был холодный аквамарин — это были глубокие, затягивающие воды северных морей, таящие в себе и бури, и штиль. И в этой глубине плавали золотистые искры — крошечные, как расплавленное солнце в каплях янтаря, бесчисленные крапинки, которые оживляли его взгляд, придавая ему не научную остроту, а почти мягкую теплоту. Они мерцали теперь, отражая трепетное пламя камина и ее собственное отражение.       На его высоком лбу, у линии волн темных волос, выступила легкая, почти невидимая роса пота. Капля скатилась к виску, и Молли проследила за ее путем, чувствуя странное желание стереть ее своим пальцем, ощутить эту влажность, это физическое доказательство его волнения. Его губы, удивительно полные и четко очерченные для мужчины, были слегка приоткрыты. Они дрогнули, словно он собирался произнести одно из своих бесконечных логических заключений, но слова застряли в горле, не в силах нарушить хрупкость момента. Вместо них был лишь короткий, прерывистый выдох, теплый и влажный, коснувшийся её лица.       Она видела могучее сложение его плеч, ключиц, грудной клетки — не грубую мощь кузнеца, а точную, выверенную силу рапиры или тетивы лука. Каждая мышца была видна под гладкой кожей, натянутой как холст, и по ней пробегали легкие судороги от сдерживаемого напряжения . Он стоял неподвижно, как изваяние, но вся его поза кричала о готовности сорваться, о внутренней буре, которую он едва сдерживал силой воли.       И тогда Молли потянулась к нему. Пальцы нашли отвороты его расстегнутой рубашки и легким, но решительным движением она стянула ткань вниз, и та, окончательно побежденная, упала бесформенной белой кучей.       Руки Шерлока поднялись и с невыразимой осторожностью, кончиками пальцев, коснулись её обнаженных плеч.       Прикосновение было подобно первому дуновению ветра на только что распустившемся лепестке – легкое, испытующее, полное боязливого восхищения. Пальцы скользнули по коже, оставляя за собой след из мурашек, к тонким локтям и обратно. Его взгляд вопросительно поднялся к ее лицу, ища последнее, самое главное подтверждение. И он нашел его – в её улыбке и лёгком кивке.       Тогда он, с предельной бережностью, взял край её сорочки. Молли послушно и доверчиво подняла руки, и ткань, легкая и тонкая, скользнула вверх, задержавшись на мгновение на растрепанных волосах. Шерлок стянул ее через голову, и она упала к его рубашке, оставив Молли в одних только панталонах.       Первый инстинкт был стремительным и жгучим — скрестить руки на груди, укрыться, отвернуться. Никто не видел её такой— обнаженной, уязвимой, лишенной всех тех слоев ткани и условностей, что отделяли её от внешнего мира. Воздух коснулся кожи холодом, и Молли непроизвольно сжалась. Она потупила глаза. «Только бы он не подумал, что я робкая... или нескромная.»       Но взгляд Шерлока остановил ее, парализовал порыв. Вся его привычная маска аналитической отстраненности рухнула, испарилась, оставив лишь чистое, незамутненное восприятие. Он не просто смотрел — он впитывал, и в его глазах не было ни оценки, ни сравнения, ни тени привычного ему категоричного суждения. Было лишь преклоненное, почти пугающее изумление.       И Молли передумала. Руки опустились, повинуясь не рассудку, а какому-то глубинному, новому чувству — что в этой уязвимости нет ничего постыдного, что его взгляд — это не вторжение, а причастие. Мысль о стыде показалась слишком мелкой и примитивной, ведь он уже завладел её душой.       Молли с внезапной ясностью почувствовала новое, прежде неведомое ей ощущение — настойчивую томную тяжесть, разливающуюся внизу живота, которая завязывалась в тугой узел, инстинктивно заставляя её сжать бёдра. Она резко втянула воздух, потрясенная пронзившим её предвкушением. Должно быть, она ужасно порочная, решила она, потому что единственным желанием было открыться ему.       Грудь, не обремененная больше тугой шнуровкой, свободно вздымалась в такт учащенному, сбивчивому дыханию. Она не была пышной, ее формы были скорее изящными и четкими — неброская, но совершенная в своей соразмерности выпуклость, мягкий изгиб, повторяющий линию ребер. Кожа на них казалась особенно хрупкой, почти прозрачной в тусклом свете, и на этом фоне темно-розовые ореолы сосков казались двумя сосредоточенными точками жизненной силы, маленькими мирами, вокруг которых вращалась вся геометрия её тела. Они были напряжены от прохлады и от этого пронзительного, обнажающего внимания.       Шерлок не двигался. Он, казалось, перестал дышать. Его взгляд, обычно сканирующий реальность с быстротой секундомера, замедлился до предела, впитывая каждую деталь с почти болезненной интенсивностью. Он изучал ее не как уникальный, не поддающийся классификации феномен. В его замершей фигуре, в чуть приоткрытых губах, в широких зрачках, поглотивших сине-зеленую радужку, читалось глубочайшее, детское потрясение. Он смотрел на нее так, будто видел перед собой не свою жену, а разгадку к тайне, которую искал всю жизнь, даже не подозревая о ее существовании.       — Вот я, — прошептала Молли, и её губы тронула улыбка, полная нежности и понимания. — Вся. Со всеми моими данными. Все улики в вашем распоряжении, детектив. Что вы с ними сделаете?       Взгляд Шерлока медленно поднялся от её груди к лицу, но на этот раз в нём не было анализа, лишь глубокое осознание. Он видел не только обнажённое женское тело. Он видел доверие, которое было страшнее и ценнее любой тайны. Он видел любовь, которую нельзя было разложить на составляющие.       — Я… — его голос сорвался, и он попытался сглотнуть. — Я буду охранять эти данные с большей тщательностью, чем все государственные тайны Британской империи, вместе взятые. Я буду изучать их всю оставшуюся жизнь и каждый день открывать в них что-то новое. — Он медленно, с поклонением, протянул руку и прикоснулся к её волосам, пропустив каштановые пряди между пальцами. — И я обязуюсь… никогда не считать их данностью.       И снова она нарушила все его расчеты.       Не ожидая, что он посмеет сам нарушить эту хрупкую дистанцию, Молли взяла его руку и мягко, с безмолвным вопросом, прижала к своей щеке. Ладонь, шершавая от химикатов и мозолей, хранившая память о тысячах опытов, ощущалась прохладной на её пылающей коже.       Шерлок следил за этим движением, не отрываясь, его взгляд был прикован к тому, как её маленькие пальцы обвились вокруг его запястья. Он слегка приоткрыл рот, словно хватая воздух, которого внезапно перестало хватать, но не издал ни звука.       Затем она повела его руку вниз. Медленно, с почти ритуальной неторопливостью. От щеки к шее, где под тонкой кожей пульсировал неистовый ритм жизни. Его большой палец непроизвольно, сам собой, провел по этой хрупкой линии, ощущая под собой стук ее сердца. Это было не движение, а скорее дыхание, легкий, инстинктивный жест, рожденный тактильным открытием.       И тогда, на мгновение задержав дыхание, она провела его руку еще ниже, через дугу ключицы — хрупкий оплот под тонким фарфором кожи. И затем, не останавливаясь, опустила туда, где выпуклость груди начинала свой мягкий изгиб.       Прикосновение было огненным и ледяным одновременно. Шерлок ошеломленно выдохнул, и этот выдох прозвучал в звенящей тишине комнаты как откровение. Его пальцы неподвижно застыли, парализованные чудом этого дозволенного вторжения. Взгляд, потрясенный и вопрошающий, метнулся к ее лицу, выискивая малейшую тень сомнения, отторжения, страха.       И не найдя отпора, а только бездонную, сияющую глубину согласия, он с боязливой, но неотвратимой и плавной определенностью сжал пальцы, нежно облекая мягкую тяжесть ее груди.       Звук его дыхания заполнил пространство между ними — глубокий, сдавленный, почти стонущий выдох, за которым последовал прерывистый, шумный вдох. Его грудная клетка, мощная и обнаженная, вздымалась и опадала в ритме, который был слышен ей гораздо четче, чем бой настенных часов.       — Я составлял в уме каталоги всех совершенных вещей, спецификацию всего прекрасного, — прошептал он хрипло, отдавая её лицо жаром своего дыхания. — Кристаллические решётки, математические формулы, музыкальные гармонии… Но это… вы… — его большой палец провёл по напряженному соску, и она вздрогнула. — Это затмевает всё, — другая рука поднялась и пытливо сомкнулась на её талии. — Абсолютная, осязаемая эстетика.       Впервые в жизни Молли поняла, что это может быть правдой.       Было что-то порочное и возбуждающее в подобном искушении, но она не испытывала сомнений и не чувствовала ничего, кроме неодолимого желания коснуться своего мужа. Ладони поднялись и нежно обхватили его лицо. Шерлок прикрыл глаза, большой палец его руки, всё ещё лежавшей на ее груди, бессознательно выписал круг. Из неё вырвался короткий сдавленный стон чистого изумления.       — Вы — выдохнул Шерлок, опустив голову, — мой самый важный, мой единственный по-настоящему неразгаданный и самый желанный случай.       И в этот миг, когда слова иссякли, растворившись в зыбком воздухе между ними, Молли сама стала ответом. С внезапной непоколебимой уверенностью её губы прижались к его губам в сводящем с ума поцелуе. Это было не продолжение, а новое начало — стремительное и безоглядное. Ее губы, уже знакомые с его прикосновением, на этот раз были инициативными, почти требовательными. Она вкладывала в них всю накопившуюся дрожь, все немые вопросы, все ослепительные открытия этой ночи. И он ответил ей с такой обезоруживающей силой, что у нее перехватило дыхание. Все его аналитическое бесстрастие испарилось, сгорело в одно мгновение в пламени чистейшего, нефильтрованного чувства. Его губы были жаждущими, влажными, безудержными в своем желании, а язык — настойчивым и пламенным исследователем, который уже не просил доступа, а завоевывал его, встречая такой же яростный отклик.       Мир сузился до хаотичной симфонии ощущений: горячее скольжение, вкус кожи, прерывистые, влажные вздохи, теряющиеся в пространстве между их ртами. Её сознание помутилось, тело вспыхнуло единой, раскаленной точкой. Непроизвольно, от нахлынувшей волны сладостного напряжения, поджались пальцы ног — крошечный, судорожный жест абсолютной самоотдачи.       Она прерывисто вдохнула, отстранившись на секунду, и этого мига расставания хватило, чтобы увидеть его ошеломленное лицо. Но он снова поймал её губами, не дав опомниться.       Неловким, спотыкающимся движением он уселся на кровать, увлекая ее за собой. Они рухнули на темное одеяло, и он оказался над ней, не разрывая поцелуя, его колено инстинктивно раздвинуло ее сжатые бёдра. Тяжесть его тела, чужая, но неотторжимая, придавила ее, и это рождало не страх, а пьянящее чувство защищенности. Она тонула в нем, в этом шторме, и не желала спасения.       Его поцелуи уже не были единым потоком, а россыпью жадных, исследующих прикосновений. Они сползали с ее губ, выжигая влажные тропинки по подбородку, вдоль линии челюсти, к впадине у основания горла, заставляя её запрокидывать голову.       Он удерживал свой вес на локтях, создавая между ними иллюзию пространства, но Молли почувствовала всю полноту его желания — твердый, уверенный упор между её ног. Ткань его брюк и её панталон вдруг показалась ей непроницаемой, досадной преградой, грубым щитом, скрывавшим от них истину прикосновения. Неосознанно и инстинктивно она приподняла бёдра, прижимаясь к нему, в немом, но красноречивом жесте, давая понять, что непреодолимо хочет большего.       И в этот миг он оторвался. Не отстранился, а замер в сантиметре от ее лица. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. В глазах, затемненных до цвета грозового неба, бушевала буря, но голос, когда он заговорил, был низким, собранным и невероятно серьезным:       — Скажите мне, если я должен буду остановиться.       Эти слова повисли в воздухе не как просьба, а как последний бастион, возведенный его волей на краю пропасти. Слова были бессильны, но Молли ответила, приглаживая его взъерошенные волосы.       — ..Любите меня..       Тихий приказ, отзвучавший в пространстве между их губами, стал тем последним рубежом, что рухнул, сметая все барьеры. Не было больше места сомнениям, логике, страху. Была лишь она, её голос, её глаза, темные и бездонные, дерзнувшие потребовать того, чего он так опасался и так жаждал.       Шерлок зажмурился, будто от вспышки ярчайшего света, и с глухим, сдавленным стоном приник к ней. Он погрузил лицо в теплое пространство между ее шеей и плечом, в спасительную тень, где пахло только ею — пудрой, потом и чем-то неуловимо сладким. Здесь, в этом укромном уголке, он пытался обрести хоть крупицу самообладания, унять трепет, сотрясавший его изнутри, усмирить бурю, что грозила смести рассудок. Губы его прижались к её коже в отчаянном молчании, вдыхая ее аромат как единственный источник кислорода.       Но передышка была недолгой. Едва успев перевести дух, он двинулся вниз, ведомый новой, всепоглощающей целью. Его путь лежал через трепетную впадину между ключицами, мимо учащенно пульсирующей ямочки у основания горла, к возвышенностям ее груди.       Он целовал каждую поочередно, но уже не с прежней робостью. Теперь в его прикосновениях сквозила почтительность, смешанная с нетерпением и неутолимым голодом. Кончик языка скользнул по напряженному, как спелая ягода, соску, и Молли вздрогнула, её пальцы впились в его волосы, не в силах сдержать новый, сдавленный стон. Он отвечал на эту мольбу, заковывая упругое возвышение в пламенный круг, то лаская, то слегка покусывая, пока её тело не изогнулось под ним в томительной истоме.       Его путь отмечали горячие печати поцелуев, что он оставлял на ее трепещущей коже. Он миновал изгиб талии, впадину пупка, пылающее плато живота. Его трясущиеся руки нашли тесемки её панталон. Пальцы, обычно столь ловкие и уверенные, сейчас казались неуклюжими, с трудом развязывая узлы, но он не торопился, будто разгадывая последнюю, самую важную загадку.       Наконец, ткань поддалась, и он, затаив дыхание, медленно стянул ее, открывая взору треугольник темных, вьющихся волос, влажный намек на тайну, что билась в такт ее учащенному пульсу. Молли не пыталась прикрыться, не отворачивалась. Она лежала, отдавшись ему волей и телом, и смотрела на него с безграничным доверием, позволяя насытить взор тем, что прежде было сокровенно.       Он упивался зрелищем, впитывая каждую деталь, каждый оттенок, каждую линию. Затем его руки мягко, но настойчиво раздвинули ее согнутые в коленях ноги, разводя их в стороны. Ладони его легли на внутреннюю поверхность бёдер, и он провел ими вверх, к самому источнику тепла, ощущая под пальцами шелковистость кожи, содрогающейся от каждого прикосновения.       И тогда он наклонился. Не для того, чтобы коснуться пальцами, как она, затаив дыхание, надеялась. Он прильнул к ней лицом, так близко, что его дыхание обожгло самую сокровенную часть ее. Он вдыхал ее аромат — терпкий, пряный, животный, пьянящий, и потерял последние остатки рассудка.       И тогда он прильнул к губам, что между ног.       Молли вскрикнула — резко, коротко, от неожиданности и обрушившейся на нее лавины ощущений. Это был не просто поцелуй. Это было посвящение, поклонение, падение в бездну, трепетное прикосновение губами к самой сокровенной тайне ее тела. Он целовал её там с той же сосредоточенной нежностью, что и её плечо, и ключицу — как будто стремился запечатлеть каждый миллиметр этой хрупкой, пламенеющей тайны.       А потом, в порыве слепого, инстинктивного любопытства, его язык, мягкий и влажный, непроизвольно скользнул чуть глубже, коснувшись не просто плоти, а маленького, спрятанного бугорка.       Реакция была мгновенной и оглушительной. Тело Молли вздрогнуло, как от удара током, из ее горла вырвался короткий, обрывающийся на полвздохе стон, и ее бёдра непроизвольно рванулись вверх, навстречу этому прикосновению. Она сама, казалось, была ошеломлена силой этой реакции.       И в этот миг в его сознании, затуманенном ароматом ее кожи и гулом крови в висках, вспыхнула ослепительная, кристально ясная догадка. Это не было умозаключением. Это было откровением, вспышкой света, озарявшей все предыдущие, смутные наблюдения. Все эти вздохи, содрогания, напряжение — все они вели сюда, к этой единственной, невероятно чувствительной точке.       Его охватило изумление первооткрывателя, нашедшего потерянный город. Весь его научный аппарат, все его дедуктивные методы в одно мгновение сфокусировались на этой крошечной цели. Он замер на секунду, ощущая под своими губами трепетную пульсацию, и затем, с новой, старательной точностью, повторил движение. На этот раз — намеренно, целенаправленно.       Язык лёг на нее, и снова — тот же резкий, сладкий спазм, тот же приглушенный крик, пальцы Молли впились в его волосы. И тогда он начал свое исследование. Он изучал ее реакцию. Легкое, едва заметное движение — и она замирала в ожидании. Более настойчивое, круговое — и её дыхание срывалось в прерывистый, влажный стон. Он варьировал ритм и давление, находя темп, который заставлял ее тело выгибаться в немой мольбе, и сладостно замирать, вслушиваясь в каждое ощущение.       Он понял бездну власти, которую она ему добровольно отдала, и бездну наслаждения, которое он мог ей даровать. И с этой ясностью пришла новая, всепоглощающая цель — довести ее до края, заставить забыть всё на свете в вихре ощущений, что он так старательно вызывал, следуя безошибочным откликам её плоти.       Его движение ускорилось, подчиняясь новому, безошибочному алгоритму, выведенному её собственными реакциями. Он был уже не просто исследователем, а виртуозом, узнавшим секрет самого сложного инструмента. Одна его рука крепко держала ее за бедро, фиксируя, не давая ей выскользнуть из поля этого интенсивного изучения. Другая поднялась и вновь нашла ее грудь, но на сей раз прикосновение было иным — не робким, а властным и утверждающим. Ладонь сомкнулась вокруг упругой окружности, и Молли задышала чаще.       Ее сознание, еще пытавшееся цепляться за отдельные образы — мерцание углей, тень их тел на стене, — внезапно оборвалось. Мысль, что она вот-вот сорвется в это сладкое ничто, пронеслась последним судорожным всплеском, и тогда всё сложилось в поражающую, ослепительную очевидность. Это была не гипотеза, а истина, вспыхнувшая у нее под веками, жгучая и совершенная в своей простоте.       Замерло всё. Всё исчезло. И единственным живым чувством стало его прикосновение. Напряжение, копившееся с каждой секундой, достигло своего апогея и разорвалось изнутри ослепительной, беззвучной вспышкой. Это было падением и полетом одновременно, стремительным распадом на миллиарды частиц и мгновенным, целостным собиранием вновь.       Сжатые в отчаянии губы со стоном раскрылись. Дыхание стало прерывистым рвущимся из груди короткими, беспомощными выдохами, в которых тонули обрывки его имени, а в ушах отдавались только быстрые, непрерывные толчки её собственной крови. Мурашки, жаркие и стремительные, заливали кожу, заставляя пальцы с силой сжимать его волосы, но она была слишком увлечена, чтобы это заметить.       Молли, отдавшись чистой, бездумной радости момента, инстинктивно стиснула ногами его голову, пытаясь удержать, вобрать в себя, остановить это стремительное, ослепляющее падение. Сладкая судорога пробежала по всему телу, заставив ее выгнуться, а потом безвольно расслабиться.       Она лежала, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к отголоскам бури, медленно отступавшей, оставляя после себя лишь легкую, приятную дрожь в коленях и абсолютную, сияющую пустоту в голове. Омываемая медленным, ласковым потоком ощущений и неторопливых мыслей, сквозь полуприкрытые веки она не сразу поняла, что Шерлок застыл и смотрит на нее. Он поднялся над ней, его лицо было залито странным выражением торжествующего изумления, словно он стал свидетелем редчайшего природного явления. В его широко раскрытых глазах читалась смесь благоговейного трепета и неподдельного научного интереса.       Он медленно провел языком по губам, словно пробуя на вкус некий сложный химический состав, и на его лбу появилась задумчивая складка.       — ...Любопытно, — произнес он наконец, и его голос, низкий и слегка хриплый, прозвучал с абсолютно серьезной, исследовательской интонацией. — Биохимический состав и кислотно-щелочной баланс, судя по органолептическим свойствам, имеют выраженную индивидуальную характеристику. Напоминает... — он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, — ...слегка подсоленный манго до начала сезона. Неожиданно, но... — он облизал губы, и в его глазах мелькнула искорка, — ...эмпирически приятно.       Молли, все еще находящаяся в сладкой прострации, поднялась на локтях, и из её груди вырвался смех — счастливый, легкий, все еще прерывистый от пережитого. Её щеки пылали, но в глазах светилась игривая нежность.       — Неспелое манго? — повторила она, качая головой. — Мистер Холмс, ваши гастрономические аналогии нуждаются в срочной корректировке.       И прежде чем он успел что-либо возразить, она потянулась к нему, притягивая его лицо к своим губам. Этот поцелуй был медленным, глубоким и бесконечно ласковым, полным безмолвного понимания и благодарности. И в этот момент она с новой, обжигающей остротой ощутила тонкий, терпковатый, совершенно уникальный оттенок — свой собственный вкус на его губах. Это осознание было таким поразительно интимным, волнующим и порочным, что она выдохнула ему в рот, сливая воедино их дыхание.       Движимая этим жгучим, неистребимым любопытством и внезапно обретенной смелостью, ее пальцы, всё еще дрожащие от пережитого, потянулись к пуговице его брюк. Шерлок отпрянул от поцелуя.       — Молли… — его голос был серьезным и предостерегающим. — Нам… вовсе не обязательно. Мы можем остановиться. Я не хочу, чтобы вы чувствовали… обязанность.       Она не ответила словами. Ее упрямый, хоть и неуверенный взгляд был ответом красноречивее любых фраз. Пальцы снова принялись за свою задачу, и на этот раз он не сопротивлялся, лишь следил за ней, затаив дыхание. Шерлок чуть привстал, чтобы помочь ей, и темные брюки легко соскользнули, смешавшись с грудой одежды на полу.       И тут она увидела.       То, что предстало перед ней сейчас, не имело ничего общего с её теоретическими знаниями, бездушными иллюстрациями или безжизненными образцами. Это была плоть, живая, напряженная, исполненная такой мощной, первозданной энергией, что у неё на мгновение перехватило дыхание.       Он был совершенен в своей физиологической правде. Длинный, упругий, увенчанный темно-розовой, почти багровой, идеально очерченной головкой, чуть приоткрывавшей свое устье. Натянутая кожа лоснилась в свете камина, демонстрируя налившуюся кровью вену, биение пульса, что, казалось, отдавалось эхом в ее собственном теле. Это была не просто эрекция. Это было воплощенное желание, скульптурное, пугающе прекрасное в своей откровенности и всецело обращенное к ней.       Молли подняла глаза и посмотрела на его смирно сидящую позу, покорные глаза, на открытое, лишенное всякой защиты лицо, и увидела нечто большее, чем просто желание, и поняла. Поняла свою власть над ним. Не власть принуждения, а ту, что рождается из добровольной слабости, из безоговорочного доверия. Он был её. Полностью. И в этом знании заключалась и её собственная безраздельная принадлежность ему.       Её рука медленно потянулась, преодолевая последние сантиметры, отделявшие неведение от знания и легла на его живот, чувствуя, как напрягаются мышцы под её ладонью. Затем она опустила её ниже, ощущая под пальцами упругие волоски.       Затем медленно, едва касаясь, она обхватила основание, и Шерлок вздрогнул. Из его приоткрытых губ вырвался короткий, стремительный и сдавленный шипящий выдох, словно воздух был выбит из него одним прикосновением. Мышцы живота резко напряглись, а веки на мгновение сомкнулись.       Глаза Молли расширились от испуга, всё сияющее любопытство в одно мгновение утонуло в ледяной волне паники.       — Я… я не хотела сделать вам больно! — выпалила она, и голос ее дрогнул от искреннего ужаса. Она отпрянула, прижимая ладонь к груди, словно пытаясь скрыть улику собственной неловкости. — Прошу, простите…       Шерлок не отодвинулся, не попытался прикрыться. Его лицо, за мгновение до этого искаженное судорожным напряжением, внезапно смягчилось. Уголки губ дрогнули, и на нем расцвела безоружная, тёплая, полная безграничного понимания улыбка. Он покачал головой.       — Мне не больно, — его голос прозвучал как ласковое опровержение всех её тревог. — Совсем наоборот.       Молли кивнула и сделала маленький, почти незаметный вдох, собираясь с духом, и ее пальцы, на этот раз без тени дрожи, снова двинулись вперед, обхватывая его одновременно невесомо и уверенно. Она двинула рукой снизу вверх и обратно — подражая тому, что инстинктивно почувствовала правильным. Бёдра Шерлока непроизвольно дернулись навстречу ее прикосновению. Она повторила движение, и он откинул голову назад, обнажив напряженную шею.       Каждый миллиметр этой новой, незнакомой территории она изучала с трепетным вниманием, словно пытаясь запечатлеть в памяти его форму, температуру и саму суть. Он был твёрдым, как сталь, и обжигающе горячим под её неумелыми ласками.       Большой палец, нежный и осторожный, провел по чувствительной головке и собрал выступившую жемчужную каплю. Шерлок с силой выдохнул её имя. Голос сорвался на низкий, хриплый стон. Этот звук, полный неподдельной, ничем не сдерживаемой страсти, стал для нее наградой и поощрением.       Ободренная, она потянулась к нему и поймала его губы в поцелуе, желая слиться с ним в этом единстве ощущений. Шерлок ответил ей с такой стремительной, обжигающей непосредственностью, что у нее перехватило дыхание. Он втянул ее нижнюю губу, а затем его язык, влажный и требовательный, проник в ее рот. Физический и чувственный натиск сбил её с толку, лишая контроля. Её рука инстинктивно сжалась сильнее и ускорилась.       Внезапно он оторвался от её губ с глухим, прерывистым стоном. Его рука, горячая и сильная, мягко накрыла ее пальцы, заставив их замереть. Дыхание его было тяжелым и рваным, грудь вздымалась, а в затуманенных глазах, отражались огоньки камина, смешиваясь с последними проблесками рассудка.       — Подождите… — выдохнул он натужным голосом и зажмурился, пытаясь совладать с волной, что грозила вот-вот накрыть его с головой. — Я не… не так… Не сейчас.       Эти слова повисли в воздухе, обжигающие и непонятые. Молли замерла, её рука всё еще лежала в его горячей хватке. Растерянная пустота на мгновение воцарилась в ее глазах, сменив блаженное опьянение. Она почувствовала, как по ее щекам разливается предательский румянец, а сердце болезненно сжимается от неверного истолкования. Ей показалось, что она все испортила, что её неумелость вызвала отторжение.       Но затем ее взгляд скользнул вниз. Увидел его, все еще напряженного, полного силы, готового, пульсирующего в ее руке, которую он сдерживал не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы… удержать. И до неё дошло. Это была не просьба остановиться. Это была мольба о передышке, отчаянная попытка оттянуть кульминацию, чтобы не завершить всё преждевременно, когда он так отчаянно жаждал чего-то большего.       Шерлок сидел на краю кровати, опустив босые ноги на прохладный пол, как бы ища точку опоры в физическом мире, чтобы не сгореть дотла в этом пожаре. Молли поджала под себя ноги, её обнаженная спина была идеально прямой, а взгляд, полный внезапного прозрения, был прикован к его профилю.       Он провел свободной рукой по лицу, переводя дух.       — Если вы продолжите… — начал он, и слова давались ему с видимым усилием, — …моя нервная система достигнет точки невозврата гораздо раньше, чем я смогу… — он запнулся, подбирая научный, безличный термин, чтобы описать невыразимое и признать, что его тело может предать его, что железный контроль имеет предел, — …А я… я этого не хочу.       Молли высвободила свою руку из-под его ослабевшей хватки, и он глубже вдохнул, когда прикосновение исчезло. На её губах расцвела медленная, понимающая улыбка, в которой смешались нежность, торжество и лёгкая, озорная усмешка.       — Что ж, раз так… — тихо произнесла она, и её голос прозвучал как ласковое эхо в наступившей тишине.       Шерлок повернул голову. Его несфокусированный взгляд, устремился на неё.       — Молли… нам вовсе не обязательно… мы можем остановиться на этом. Сейчас. Сию секунду. Я могу… я могу уйти, дать вам пространство, я… — он сделал резкое движение, будто собираясь подняться, но его тело отказалось повиноваться, оставаясь неподвижным, прикованным к ней невидимыми нитями.       Молли мягко покачала головой, её каштановые волосы рассыпались по обнажённым плечам.       — Уйти? — переспросила она, и в её голосе зазвучала тёплая снисходительность, смешанная с лёгкой иронией. — И куда же вы уйдёте, мистер Холмс? Это ведь ваша комната.       Он замер, её слова, произнесённые с такой простотой, казалось, на мгновение поставили его в тупик. Брови чуть сдвинулись, взгляд, все еще затуманенный страстью, приобрел привычную сосредоточенность, словно его мозг, даже в состоянии полной дезориентации, мгновенно проанализировал логическую ошибку в её утверждении.       — Технически, да, — согласился он, его голос вновь обрёл привычные, хоть и слегка нервные нотки. — Однако, при необходимости, я могу трансформировать свою локацию с минимальными затратами энергии. Опции варьируются от лаборатории до гостиной. — Он сделал короткую паузу, его взгляд стал отстранённым, будто он оценивал возможности на местности. — В крайнем случае, существует ковёр. Его фактура, хоть и не идеальна для продолжительного контакта с кожей, но может послужить приемлемым акустическим и визуальным барьером, если я свернусь в рулон. Это наиболее эффективный способ занять минимальный объём в пространстве и тем самым исключить любой потенциальный ваш дискомфорт.       Он произнёс это абсолютно серьёзно, как если бы докладывал о результатах сложного эксперимента. Абсурдность образа — он, Шерлок Холмс, великий сыщик, добровольно закатанный в ковёр, как древняя мумия, дабы не стеснять свою жену, — была настолько оглушительной, что Молли сначала просто уставилась на него, а затем из её груди вырвался тот самый, сдавленный, похрюкивающий смешок, который он обожал.       — Вы… вы завернётесь в ковёр? — переспросила она, давясь смехом. — Как сарделька в тесте?       — Я бы охарактеризовал это скорее как логичный акт самоликвидации из уравнения, где я являюсь переменной, вызывающей диссонанс, — ответил он, и его губы дрогнули в сдержанной улыбке.       — О, нет, — прошептала Молли, её смех постепенно стих, сменившись безграничной нежностью. Она приблизилась к нему, её колено коснулось его бедра. — Это уравнение не решается методом исключения. Оно требует… сложения.       Она взяла его руку в свою, переплетая пальцы. Шерлок замер, его дыхание вновь участилось, но на этот раз в его глазах не было паники, лишь глубочайшее, почти боязливое внимание.       — Но...       — Никаких «но», — мягко, но непреклонно прервала его Молли. Она медленно, давая ему время отстраниться, улеглась на подушку и потянула его за собой. — Ваше место здесь. Рядом со мной. Все остальные переменные… мы исключим вместе. Эмпирическим путём.       Он лег рядом на подушку, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, разделенные лишь трепетным пространством, наполненным прерывистым дыханием и отзвуками недавней бури. Тусклый свет лампы отбрасывал тени на его черты, делая их моложе и беззащитнее.       Его рука снова нашла ее пальцы и сомкнулась вокруг них, уже не с трепетной нерешительностью, а с тихим, обретенным правом.       — Знаете, — тихо начал Шерлок, выводя ленивые круги на её костяшках, — с самой первой нашей встречи… я испытывал к вам интерес, который не поддавался никакой логической классификации.       Молли медленно моргнула. Легкая, недоверчивая улыбка тронула её губы.       — Я думала, вы меня презираете. Вы смотрели на меня так, будто я неудачный экспонат в кунсткамере.       — Вовсе нет, — он покачал головой, и уголок его рта дрогнул. — Я был озадачен. Вы не вписывались ни в одну из моих категорий. Это было… раздражающе. И бесконечно интересно.       — Раздражающе? — она снова хихикнула.       — Чрезвычайно. Как нерешённое уравнение, постоянно маячащее на периферии зрения.       Они замолчали на мгновение, и тогда Шерлок произнес, и его голос стал тише, почти уязвимым:       — А я… я был уверен, что вы меня ненавидите.       — Нет! — её ответ вырвался слишком поспешно, горячо и искренне. Затем она увидела, как он приподнял одну бровь с тем самым веселым, но выразительным скептицизмом. Молли смущенно отвела взгляд. — Ну… временами, — сдалась она, и снова хихикнула.       — Временами, — повторил он, и в его глазах вспыхнули восторженные искорки, которые она успела полюбить. Он приподнялся на локте, возвышаясь над ней, и его лицо приняло преувеличенно задумчивое выражение. — Давайте уточним. Я веду точный учет. На данный момент мной зафиксировано триста сорок семь случаев «временами», из корых двадцать один сопровождался тем, что вы в сердцах называли меня «невыносимым чудовищем», одиннадцать — «бесчувственным болваном», а остальные включали в себя творческие вариации на тему моей предполагаемой родословной с участием различных беспозвоночных.       Молли фыркнула.       —Вы считали? Серьезно?       — Я считаю всё, миссис Холмс. Это моя профессия. Собирать данные. И по моим подсчетам, — он наклонился чуть ближе, и его губы почти коснулись её щеки, — в последние два часа коэффициент вашей ненависти стабильно держится на отметке «ноль». Более того, наблюдаются явные признаки… благосклонности.       — О, это просто статистическая погрешность, — ответила Молли, пытаясь сохранить серьезность, хотя улыбка так и рвалась наружу. — Возможно, сбой в приборах. Или у исследователя просто закружилась голова от недостатка кислорода, когда он уткнулся лицом в… в поле своих изысканий.       Он откинул голову и рассмеялся — низко, искренне, от всего сердца. Звук был настолько непривычным и счастливым, что Молли почувствовала, как что-то теплое и огромное распирает ее грудь.       Его смех растаял в тишине, превратившись в тихий, счастливый вздох. И тогда Молли, ведомая внезапным порывом нежности и желания, сама потянулась к нему и поцеловала. Это был медленный, глубокий поцелуй, в котором не было прежней робости, а лишь твердая, обретенная уверенность.       Затем, не разрывая поцелуя, она мягко потянула его за собой, прижимая к груди. Шерлок послушно последовал за ее движением, и в этот миг их тела соприкоснулись во всей полноте. И она снова ощутила его — твердый, горячий, упрямо прижатый к ее бедру. Напряжение, которое, казалось, немного отступило во время их разговора, вернулось с новой, удвоенной силой. Молли непроизвольно выдохнула ему в рот — короткий звук, полный осознания и предвкушения.       Этот выдох стал для него одновременно и разрешением, и призывом. Шерлок замер на мгновение, его тело стало неподвижным, а затем, с тихим стоном, он накрыл ее собой, приняв упор на вытянутые руки, чтобы не обрушить на неё всю свою тяжесть.       — Молли... Это… это необратимо. Если мы продолжим… отступления не будет.       Он произнес это как последнее предупреждение, как границу, за которой нет пути назад. Не просьбу остановиться, а исповедь человека, осознающего всю меру ответственности и силу точки невозврата. Её рука поднялась, и она провела ладонью по его мокрому от пота виску. Улыбка, медленная, сияющая и безоговорочно доверчивая, озарила ее лицо.       — Отступать некуда, — прошептала она, и ее голос прозвучал удивительно твердо, несмотря на лёгкий страх перед неизвестным. Пальцы мягко скользнули с его виска на затылок, впутываясь в темные влажные пряди. — Все пути вели нас сюда.       Она увидела, как в его глазах, темных и бездонных, будто вобравших в себя весь ночной мрак за окном, что-то окончательно сломалось, капитулировало. Последняя преграда, возведенная разумом, рухнула под натиском чувства, которое было сильнее всех его логических построений.       — Тогда… Простите мне мою… неопытность.       Рука, лежавшая на подушке у ее головы, скользнула между их тел, и он направил себя в не6е медленным, невероятно контролируемым движением, исполненным такой сосредоточенной осторожностью, будто он боялся разрушить хрупкую реальность происходящего.       Молли ощутила твердое, настойчивое, но не грубое вторжение. Веки сомкнулись, и из груди вырвался короткий, сдавленный выдох — не боли, а предельной концентрации на новом, всепоглощающем ощущении наполнения, столь полного, что границы их тел перестали существовать.       И в этот миг с Шерлоком случилось то, что не поддавалось никакому анализу. Его рот приоткрылся в беззвучном вздохе. Дыхание, которое он пытался контролировать, сорвалось с самых глубин его существа — короткое, порывистое, застрявшее в горле. Это был не стон и не крик, а нечто более первозданное — физическое воплощение изумления, шока от этого абсолютного, не поддающегося систематизации слияния. Веки его сомкнулись от невозможности осознать происходящее. Вся его гипертрофированная восприимчивость сузилась до одной-единственной точки соприкосновения, до того, как ее плоть обнимала его, принимала, заключала в себя.       Шерлок замер, полностью погруженный в это ощущение. Вся его жизнь, все его знания, все схемы рухнули, превратившись в прах перед этим простым, абсолютным фактом: он был внутри неё. Они были едины. И это было невыразимо.       Он оставался абсолютно статичен, застыв в этом первоначальном, сокрушительном проникновении, как монумент, воздвигнутый на грани двух миров. Вся его воля была направлена на то, чтобы дать ей время — привыкнуть, осознать, принять. Дыхание его было тяжелым и частым, но тело оставалось неподвижным, жертвуя собственным неистовым желанием ради ее комфорта.       И тогда ее руки поднялись. Ладони, нежные и теплые, легли на его напряженные плечи, ощущая под собой их гранитную твердость, застывшую в невероятном усилии. Пальцы слегка сжались, и она мягко, но настойчиво потянула его вниз, к себе, стирая последние миллиметры разделявшего их пространства. Ее губы нашли его — не в нерешительном прикосновении, а в глубоком, влажном, требовательном поцелуе. В нем не было просьбы — в нем был ответ. Столь же стремительный, безоглядный и полный отдачи.       Он сделал первое движение — плавное, пробное, почти неуверенное. Тягучее, интимное сопротивление её тела вызвало у него сдавленный стон прямо в её губы.       Ноги Молли инстинктивно обвились вокруг его бедер, пытаясь притянуть его глубже, принять его полностью, заставляя его дрожать от напряжения, от усилия сдерживать стремительный, животный ритм, который его тело било в унисон с бешено стучащим сердцем. Он начал двигаться снова.       Воздух в комнате наполнился новыми мягкими, влажными звуками соединения их тел. Сдавленными выдохами, которые они не в силах были сдержать. Ритмичным и ненавязчивым скрипом старой кровати под их общим весом. Шерлок дышал ей в губы, его лоб упирался в её лоб, глаза были закрыты, все его существо было сосредоточено на этом одном, всепоглощающем ощущении.       Он то замедлялся, опасаясь причинить боль, то, увлекаемый чувствами, ускорялся, и тогда их бедра встречались с чуть слышным мягким шлепком. Он пытался найти угол, ритм, который вызовет у нее ответ, но его собственное тело постоянно вмешивалось, грозя сбить с толку все его благие намерения мучительной, нарастающей слабостью внизу живота.       — Подождите… — его голос прозвучал хрипло, он остановился, опершись на локти, и глубоко, с дрожью, вдохнул. — Мне нужна… секунда.       Он зажмурился, пытаясь отогнать накатывающую волну, овладеть собой, сосредоточиться на чем-то другом — на зернистой фактуре простыни под его ладонью, на холодке воздуха на его мокрой от пота спине, на звуке её дыхания. Но все это растворялось в огненном море, центром которого была она, теплая, влажная и невероятно тесная.       Молли понимала. Она сама была полна странных, новых чувств. Изначальное ощущение растяжения и наполненности сменилось глубоким, томным теплом. Ей было неловко, она не знала, что делать со своими руками, как дышать, куда смотреть. Его вес прижимал ее, его потная кожа липла к ее коже, и это было одновременно и порочно, и бесконечно правильно.       — Всё хорошо, — прошептала она, и ее голос прозвучал чуть сипло.       Он лишь кивнул, не в силах вымолвить слово, и снова начал двигаться. На этот раз его движения стали более уверенными, более настойчивыми. Он нашел ритм — не быстрый, но глубокий и ровный, как удары огромного колокола, отзывающиеся эхом во всем ее теле. Его пальцы сплелись с ее пальцами, прижимая ее ладони к простыне по обе стороны от головы. Этот жест, одновременно и соединяющий, и немного ограничивающий, заставил ее сделать резкий вдох. В этом жесте, в этой добровольной слабости, было нечто, от чего сжималось сердце и кружилась голова. Она была не просто пассивной участницей — она была пленницей, желанной и оберегаемой, и в этом заключалась своя, странная, пьянящая свобода.       Ее сознание начало медленно и неотвратимо таять, растворяясь в физическом опыте. Мысли превращались в хаотичные вспышки, лишенные слов, но полные смысла. Её тело, ведомое древним инстинктом, начало отвечать ему. Бёдра, вначале неподвижные, начали встречать его толчки едва заметным, робким движением. Это было неумело, почти неосознанно, но Шерлок почувствовал это мгновенно. Из его груди вырвался сдавленный стон, полный изумления и благодарности, и его ритм стал более настойчивым, более уверенным.       Молли слышала его голос, шепчущий ей на ухо что-то бессвязное, слова любви, восхищения, благодарности, перемешанные с ее собственными бессмысленными возгласами. Мышцы судорожно напрягались и расслаблялись в такт его толчкам. Томная теплота внизу живота сгущалась, превращаясь в сладкую, тяжелую пульсацию, которая, казалось, синхронизировалась с биением сердца. Это не было стремительным шквалом, ведущим к обрыву, а медленным, неумолимым, но интенсивным нарастанием, подобным приливу, заливающему каждый сантиметр ее сознания. И заставляющим сжимать пальцы ног от трепетного напряжения.       Она открыла глаза и увидела его мокрое от пота лицо и глаза, полные такого сосредоточенного благоговения, что у нее перехватило дыхание. В этот миг он был для нее не гениальным детективом, не сложным, колючим мужем, а просто человеком, полностью отдавшимся ей в этот миг, таким же уязвимым и захваченным чувством, как и она сама.       Ее ноги сильнее сомкнулись на его пояснице, и она выдохнула его имя — не крик, а тихий, срывающийся шепот, полный признания.       — Шерлок...       Его тело напряглось, движения стали резче, отчаяннее, он уже не мог сохранять прежний размеренный контроль. Он погрузил лицо в её шею, дезориентированный волной ощущений.       — Я… не могу… — он выдохнул, и в его голосе прозвучало предчувствие неизбежного конца. Его движения стали менее скоординированными, более порывистыми, хотя он изо всех сил пытался сохранить медленный, почтительный темп. — Молли, я… — это было последнее связное предупреждение, обрывающееся на полуслове. И тогда его рот, ища спасения, прильнул к ее губам в отчаянном поцелуе.       Шерлок задрожал, его пальцы с силой сжали ее ладони, и из него вырвался едва слышный, протяжный, вибрирующий стон, почти болезненный в своей интенсивности. Он был тихим в своей кульминации, вся буря выразилась в немом, продолжительном вздрагивании, в судорожном выдохе и в том, как его мышцы сначала напряглись до предела, а потом безвольно обмякли.       Он не рухнул на нее всем весом, не отшатнулся в смущении. Это было медленное, церемониальное опускание. Он вышел из нее с тихим, сдавленным вздохом, который прозвучал как эхо только что пережитого шторма, и затем, все еще дрожа, всей своей мощью, внезапно лишенной напряжения, лег рядом. Пространство между их телами исчезло в один миг. Его рука скользнула под ее спину, и он притянул её к себе с такой безоговорочностью, будто это был единственно возможный закон мироздания.       Молли уткнулась лицом в его кожу. Её рука легла на его грудь, чувствуя под ладонью бешеный, постепенно затихающий пульс. Никто не говорил ни слова. Говорили их тела — учащенное дыхание, выравнивавшееся и сливавшееся в один ритм, дрожь в мышцах, медленно уступавшая место блаженному расслаблению, теплота, наконец-то нашедшая покой в полном единении.       Мир за стенами этой комнаты, со всеми его условностями, опасностями и логическими построениями, перестал существовать. Остались только они — два берега, между которыми больше не было бурного моря, а лишь тихая, бездонная гавань.       Шерлок повернул голову, и его губы, безмятежные и принадлежащие ей, коснулись влажного лба. Все договоры были исполнены, все условия — преодолены. И в тишине комнаты, озаренной лишь догорающими углями, не было больше ни детектива, ни врача, ни условий. Были только они — мужчина и женщина, нашедшие, против всех логических доводов, свой единственно верный и неопровержимый вывод.

***

      Первым ощущением было глубокое, пронизывающее, разлитое по всему телу тепло. Затем — тяжесть. Твердая, уверенная рука, лежащая поперек ее живота. Медленно, сквозь вуаль сна, до Молли стало доходить: это была его рука. А сзади, повторив форму её тела, прижимаясь к ней от затылка до пяток, спал Шерлок.       Молли не открывала глаз, боясь спугнуть восхитительную хрупкость этого утра. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию у своего уха, чувствуя, как его грудная клетка медленно поднимается и опускается в такт её собственному дыханию. В памяти всплывали обрывки ночи, как вспышки света в темноте: его губы на ее коже, жар прикосновений, сокрушительная нежность в его глазах, когда он вошел в неё, и тот тихий, надломленный стон, когда он потерял над собой контроль. Это было не просто физическое единение. Это было растворение границ, за которыми не осталось ни страха, ни условностей, только он и она, и вселенная, сузившаяся до размеров этой кровати. Это было абсолютно совершенно.       Осторожно, стараясь не шелохнуться, она приподнялась на локте и окинула взглядом комнату. Утро освещало знакомые очертания: заваленный бумагами стол, темный камин, стопки книг на полу. Воздух по-прежнему пах дымом, кожей и им — его уникальным ароматом, теперь смешавшимся с чем-то новым, сладковатым и интимным.       Она медленно перевернулась на спину, чувствуя, как приятно, но настойчиво ноет между ног — немое свидетельство его ретивых ласк. Легкая улыбка тронула её губы.       Шерлок спал на боку, повернувшись к ней лицом. Его темные, вьющиеся волосы, обычно уложенные с небрежной точностью, сейчас были растрепаны и мягкими кудрями разметаны по подушке. Губы чуть приоткрыты. Лицо, лишенное привычного напряженного выражения, казалось удивительно молодым и беззащитным.       Но тут же, словно холодной водой, ее окатила волна паники. А как выглядела она? Взлохмаченная, помятая, с остатками пудры на лице. Она украдкой поднесла ладонь ко рту и быстро выдохнула.       Нежность и восторг мгновенно сменились жгучим, девичьим смущением. Так нельзя. Он не должен был видеть её такой.       С затаенной осторожностью, отточенной за месяц жизни с невероятно чутким человеком, Молли приподняла его руку. Его пальцы слегка сжались во сне. Она задержала дыхание, дождалась, пока его хватка вновь ослабнет, и тогда медленно-медленно, сантиметр за сантиметром, высвободилась из его объятий.       Ощущение прохлады, сменившее тепло его тела, заставило ее вздрогнуть. Она перевернулась и села на край, спустив босые ноги на пол. Дерево было холодным под ступнями. И тогда она почувствовала влажное, липкое ощущение между бедер. По щекам разлилась новая волна жара, на этот раз — от осознания произошедшего. Из нее вытекал он. Его семя, след их страсти, физическое, неоспоримое доказательство того, что случившаяся ночь была реальностью, а не сном.       Сердце забилось чаще, смесь стыда, смущения и какой-то странной, животной гордости сковала ее. Она сидела на краю их брачного ложа и понимала, что ее мир перевернулся окончательно и бесповоротно. И что, несмотря на всё смущение, она не хотела бы ничего менять.       Тишину разорвал не звук, а изменение ритма дыхания за ее спиной. Ровный, глубокий вдох сменился короткой заминкой, затем — осознанным, чуть более напряженным выдохом. Молли замерла, сидя на краю кровати, ее спина, обнаженная и покрытая легкой рябью от утренней прохлады, внезапно почувствовала на себе тяжесть его взгляда.       Она медленно, почти нехотя, повернула голову.       Шерлок не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. И не просто смотрел — его взгляд был расфокусированным, полным того умиротворенного, ленивого тепла, которое бывает только на рассвете, после долгой и глубокой ночи. Уголки его губ были приподняты в едва заметной, но неоспоримо счастливой улыбке. В его глазах, тех самых, обычно стремительных и пронзительных, сейчас плескалось спокойное, бездонное море, и в них не было ни тени анализа, ни привычной критической оценки. Только тихое, безоговорочное обожание.       Этот взгляд, такой непривычный и обжигающе прямой, смутил ее сильнее, чем любая ночная ласка. Кровь бросилась в лицо, сердце застучало где-то в горле. Инстинктивно, повинуясь порыву стыдливой паники, она резко дернула на себя край одеяла, пытаясь прикрыть обнаженные плечи и грудь.       Но расчет был неверен. В своей нервозности она не рассчитала силу. Одеяло, которое прикрывало и его, соскользнуло с его бедра, обнажив длинную ногу, плоский живот и… то, что было скрыто. Молли ахнула, её глаза расширились от ужаса. Теперь она сидела, прижимая к груди комок ткани, пытаясь одновременно и прикрыть себя, и набросить одеяло обратно на него, что было физически невозможно. Ее руки метались в панике, лицо пылало.       — Простите! Я не… я не хотела! — пробормотала она, окончательно запутавшись.       Шерлок не сделал ни малейшей попытки прикрыться. Он лишь наблюдал за ее суетливыми движениями с тем же спокойным, завороженным выражением.       — Молли. Успокойтесь. Вы можете не стесняться.       — Это неприлично! — выпалила она и потянула одеяло еще сильнее, пытаясь укрыться с головой, но лишь сильнее обнажила его.       — Милейшая моя, — ответил Шерлок с притворной важностью, но глаза его смеялись, — после событий нынешней ночи понятие «неприлично» в нашем словаре, я полагаю, требует серьезного пересмотра. Кроме того, — он продолжил, — мое зрение, как вам известно, обладает исключительной памятью. Я уже всё видел.       Молли на мгновение застыла, затем её плечи сжались от нового приступа смущения. — Но… но не при таком свете! — отчаянно прошептала она, имея в виду безжалостно яркое утреннее солнце, заливавшее комнату и, как ей казалось, выставлявшее напоказ каждую несовершенную деталь.       Шерлок не ответил сразу. Вместо этого он сел и медленно потянулся к ней. Пальцы, удивительно нежные для такой сильной руки, коснулись ее подбородка. Он мягко поднял её лицо к себе, и его взгляд, всё такой же глубокий и ясный, скользнул по её чертам — от растрепанных волос до широко раскрытых, смущенных глаз, к припухшим от поцелуев губам.       — При таком свете, — начал он, и его голос был тихим, но каждое слово падало с весом неоспоримой истины, — вы прекрасны. Ночью, в полумраке... все это могло быть иллюзией, игрой теней и воображения. Но сейчас… — его большой палец провел по ее нижней губе, прикушенной в беспокойстве. — Сейчас солнце ложится на вашу кожу, и я вижу каждую ресницу, каждую родинку, каждую черточку, которую не разглядел бы при искуственном освещении. Когда я смотрю на вас сейчас, Молли… — он сделал паузу, подбирая слова, и это было непривычно — видеть его столь тщательно обдумывающим свою речь. — Я вижу не совокупность частей. Я вижу… тишину посреди хаоса. Я вижу мягкий свет, который не слепит, а согревает. Я вижу отражение утра в самых глубоких омутах, какие я когда-либо видел — в ваших карих глазах. В них есть такая глубина и такое спокойствие, что, кажется, можно забыть обо всех загадках мира, просто глядя в них. Я вижу румянец на ваших щеках. Я вижу следы сна на вашем лице и отголоски нашей ночи в глубине ваших зрачков. И всё это, все эти мельчайшие, подлинные детали… они не умаляют вашей красоты. Они делают её единственно верной. Реальностью, которую не нужно расшифровывать.       Он говорил не как ученый, констатирующий факт, и не как влюбленный, произносящий заученный комплимент. Он говорил как человек, нашедший после долгих блужданий единственный верный ориентир. Его слова были настолько просты и искренни, что обожгли Молли сильнее страстного признания.       Сомнения, стыд, страх — все это испарилось под теплотой его взгляда и тихой силой его слов. Руки, сжимавшие одеяло, разжались. Ткань медленно соскользнула с плеч, упала на колени, открывая всю ту «неприличную» реальность, которой она так боялась — утреннюю, помятую, беззащитную, но живую.       Он видел её такой. И в его глазах не было ни сожаления, ни разочарования. Только бездонное, безмолвное признание. Он не просто принимал её. Он видел в этом совершенство.       Солнце, поднимающееся выше, золотило её кожу, и под его лучами она чувствовала себя не обнажённой, а… озарённой. Его взгляд был тем самым солнцем, что не слепило, а высвечивало самые потаённые, самые настоящие части её души.       Ошеломление медленно отступало, уступая место новому, дерзкому чувству. Если он видит в ней такую силу, такую красоту, даже в её неловкости, значит, она может позволить себе быть собой. Полностью. Со всеми её страхами, сомнениями и… глупыми шутками, которые всегда вырывались наружу в самые неподходящие моменты.       Уголки её губ дрогнули, и в карих глазах, этих «глубоких омутах», что он только что воспел, вспыхнул озорной огонёк.       — Значит, — начала она, и её голос приобрёл игривые нотки, — если я — это «тишина посреди хаоса», а вы — сам этот хаос… то наша брачная ночь, выходит, была квинтэссенцией теоретической физики? Нарушением всех законов термодинамики? Хаос стремится к порядку, а порядок… с радостью этому поддался.       Она произнесла это, смотря на него с вызовом, и её улыбка, наконец, расцвела во всю силу — счастливая, немного смущённая, но без тени прежней неуверенности.       Шерлок замер на мгновение, его мозг, всегда работавший быстрее света, мгновенно обработал метафору. Серьёзное выражение сменилось на его лице редкой, беззаботной ухмылкой, от которой в уголках его глаз лучиками разбежались мелкие морщинки.       — Гипотеза требует эмпирической проверки, — парировал он с той же деловой серьёзностью, но с совершенно несерьёзным блеском в глазах. — Однако, если исходить из классической механики, любая система стремится к состоянию с минимальной потенциальной энергией. А в ваших объятиях, миссис Холмс, я, кажется, нашёл ту самую точку абсолютного покоя. Следовательно, хаос был не более чем неустойчивым переходным состоянием. — Он склонился к ней чуть ближе, его дыхание коснулось её губ. — Или, если угодно, весьма шумным и энергозатратным процессом достижения гармонии.       — О, — прошептала Молли, чувствуя, как её сердце делает кувырок где-то в районе горла. — Значит, я — ваше конечное состояние равновесия?       — Единственно возможное, — без тени сомнения подтвердил он, и в его голосе прозвучала та самая, непоколебимая уверенность, с которой он объявлял решение сложнейшего дела.       И тогда Молли, повинуясь порыву, который был сильнее всякого стыда, сама закрыла оставшееся между ними расстояние. Её губы прижались к его губам в поцелуе, который был уже не исследованием, не вопросом, а утверждением.       Шерлок ответил ей немедленно, его руки поднялись, чтобы обнять её, прижать к себе. Одна ладонь легла на ее обнаженную спину, прижимая ее ближе, а другая — в ее растрепанные волосы. И именно тогда, в точке их максимального сближения, Молли ощутила твердый, горячий, недвусмысленный упор его возбуждения, прижавшийся к ее бедру. Знакомое, но от этого не менее волнующее доказательство его желания.       Он издал тихий, сдавленный стон прямо ей в губы, и его руки попытались мягко, но настойчиво развернуть её, уложить на спину, явно намереваясь повторить вчерашний сценарий.       Волна смелости, подогретая его словами и этим пьянящим ощущением власти над его телом, заставила её сопротивляться. Она упёрлась ладонями в его грудь и, разорвав поцелуй на секунду, чтобы перевести дух, мягко, но настойчиво оттолкнула его.       Шерлок замер в недоумении, его глаза, затуманенные страстью, вопросительно округлились. В них мелькнула тень неуверенности, почти страха, что он мог сделать что-то не так.       — Нет, — прошептала Молли, и её голос дрожал, уже не от смущения, а от предвкушения. — Позвольте мне...       Не давая ему опомниться, она движением, более плавным и уверенным, чем можно было от неё ожидать, перевалилась через него, оказавшись сверху. Ее длинные каштановые волосы, как завеса, рассыпались по обе стороны от его головы, отгородив их от всего мира, создав интимный шатер из полупрозрачной пелены шелковых прядей, сквозь которые он видел ее озаренное решимостью лицо.       Молли наклонилась к нему, и их губы снова встретились в поцелуе. На этот раз он был медленным, сладким, бесконечно нежным. Она чувствовала, как дрожат его руки на её коже, как учащённо бьётся его сердце под её ладонью, прижатой к его груди.       И тогда, не прерывая поцелуя, почти не дыша от собственной дерзости, она опустила правую руку между их тел. Её пальцы, ещё неуверенные, но твёрдо знающие, чего хотят, нашли его. Обжигающе горячего, твердого и бархатистого на ощупь, и сомкнулись с трепетным благоговением.       Шерлок резко вздохнул, его губы на мгновение замерли под её губами. Из его груди вырвался глубокий, сдавленный стон, полный такого нетерпения и обожания, что у Молли перехватило дыхание. Он был полностью во власти её прикосновения, её решения.       Опираясь на левую руку, лежащую на груди Шерлока, Молли приподняла бёдра и, направляя его рукой, невероятно медленно опустилась.       Ощущение наполнения, глубокое и неумолимое, заставило её зажмуриться и откинуть голову назад.       Из Шерлока вырвался тихий, дрожащий выдох, когда он заполнил её полностью. Его руки инстинктивно впились в ее бедра, не чтобы остановить или направить, а просто чтобы держаться, ища опоры в этом головокружительном падении. Его веки сомкнулись, не в силах вынести интенсивность ощущения.       Молли замерла, давая себе время привыкнуть к ошеломляющей полноте и головокружительному осознанию. Затем она экспериментально подняла бедра и резко опустилась. Мышечная память ее тела, пробужденная ночью, уже подсказывала ритм, но сейчас она слушала не её, а реакцию Шерлока. Ловила мельчайшие изменения в его лице: как размывались острые черты в блаженном забытьи, как темнели его глаза, когда она полностью принимала его, за едва заметным подрагиванием его бедер, сдерживающим порыв ускорить ее неторопливое покачивание.       Она находила отклик в каждом его вздохе, в каждом напряженном движении под ней. Он был единственным ориентиром, ее картой в этом путешествии. И когда ее движения достигли плавной, глубокой частоты, его руки скользнули с её бедер, обхватив ягодицы с такой внезапной, поощряющей силой, что она на мгновение сбилась с темпа. Его большие пальцы впились в мягкую плоть, помогая ей, направляя, придавая ее движениям новый, более интенсивный размах.       Затем Шерлок приподнялся на локте, и с глубоким, вибрирующим, почти мурлыкающим звуком обхватил губами её грудь, обводя напряжённый кончик языком.       Из Молли вырвался приглушённый всхлип, бёдра двинулись резче, а пальцы вцепились в его плечи.       Их тела были покрыты легкой испариной, а воздух наполнился влажными шлепками кожи о кожу, который казался непристойным и в то же время бесконечно естественным. Она ускорилась, ведомая его ртом, теряя всякий контроль, подчиняясь лишь нарастающему давлению внизу живота.       И тогда пальцы Шерлока скользнули между их тел, точно и уверенно коснувшись той самой чувствительной точки над местом их соединения. Нежно, но с уверенным, точным нажимом он начал выводить быстрые, крошечные круги, идеально синхронизированные с её движениями.       Эффект был мгновенным и оглушительным. Ритм сбился, плавные движения превратились в беспорядочные, судорожные толчки. Разрядка нарастала изнутри, горячая и неотвратимая, смывая все мысли, всю осознанность. Освобождение накатило серией коротких, стремительных спазмов, грудь вздымалась, ловя воздух. Внутри нее всё сжималось и плавилось, пульсировало жаром. И она лишь смутно ощущала, как ее собственные мышцы продолжают сжиматься и разжиматься в последних судорожных отголосках.       Тело Шерлока напряглось под ней, его бёдра начали встречное движение, короткое и резкое, лишенное всякого контроля. Дыхание вырвалось стоном. Руки обвили её с отчаянной нежностью. Одна ладонь вплелась в её влажные от пота волосы на затылке, притягивая её голову, а другая скользнула по спине, ощущая под пальцами мелкую дрожь, пробегавшую по коже.       Он вздрогнул в последнем, абсолютном усилии — глубоком и окончательном, и его дыхание вырвалось тяжелым, согревающим стоном ей в ухо. Затем напряжение разом покинуло его, и он, совершенно обессиленный, увлек ее за собой на подушку.       Они лежали, прислушиваясь к общему, затихающему ритму дыхания. Утро, наконец, вступило в свои права, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, отбрасывал длинные, теплые полосы на спутанное одеяло.       Молли прижалась щекой к его груди, чувствуя биение его сердца. В этом молчании, в этом простом единстве был покой, как тишина после долгожданного дождя. И это было совершенным концом одной истории и бесконечно прекрасным началом другой.

***

      Нежность разлилась по ее телу следом за сладкой истомой. Они снова уснули, сплетенные воедино, и сон их был глубоким и безмятежным, как вода в лесном озере.       Их второе пробуждение было более постепенным. Молли медленно всплывала из пучин сна, ведомая ощущением, которое было ни с чем не сравнимо: легкие, как пух, поцелуи, которые он оставлял у нее на шее, и медленные, задумчивые круги, которые его палец выводил на ее обнаженном животе. Она потянулась, как котёнок, под его ладонью, и тихий, довольный вздох вырвался из её груди.       — Ммм… — пробормотала она, еще не открывая глаз. — Это новое направление в криминалистике? Картография неведомых земель?       — Скорее, составление кадастра самых ценных владений, — без запинки ответил Шерлок, касаясь губами её плеча.       Но идиллию нарушил настойчивый физиологический сигнал. Молли нахмурилась, пытаясь игнорировать давление, но оно лишь усиливалось, внося прозаическую ноту в возвышенную гармонию утра.       — Шерлок, — начала она, стараясь придать голосу научную отстраненность. — Моя мочевыделительная система сигнализирует о необходимости экстренной эвакуации избыточной жидкости, накопленной в процессе гидратации. Давление в резервуаре достигает критической отметки.       Шерлок замер на секунду, его мозг, даже в состоянии утренней расслабленности, мгновенно обработал информацию. На серьезном лице дрогнули уголки губ, а в глазах вспыхнули знакомые искорки интереса, смешанного с теплой усмешкой.       — Понимаю. Неотложная миссия, — произнес он с полной серьезностью и убрал руку с её живота. — Могу я вас проводить?       — Я справлюсь сама, — улыбнулась она, поворачиваясь и встречая его взгляд. — Пока что мои навыки автономного передвижения по дому не атрофировались.       С этими словами она скользнула с кровати, с наслаждением потянулась и, подняв с пола его сорочку, накинула ее на себя. Ткань пахла им, дымом и их общей ночью. Она уже направлялась к двери, когда его голос остановил ее.       — А что насчет водных процедур? Гигиенический протокол после… интенсивного лабораторного эксперимента?       Молли обернулась, опершись о косяк двери.       — Водные процедуры желательны. Я бы даже сказала, абсолютно необходимы. Рассмотрю ваше предложение после выполнения мной неотложной задачи!       Вернувшись из уборной, она застала его стоящим у двери в смежную комнату, откуда доносился соблазнительный запах его мыла и пар, застилавший воздух легкой дымкой.       — Вы… вы что, нагишом спускались вниз? — не удержалась Молли, с ужасом представив эту картину.       Шерлок поднял бровь с видом полного непонимания такой эксцентричности.       — Время только полдесятого. А поскольку вы, как правило, спите до десяти, миссис Тёрнер, свободная от утренних обязанностей, уже отбыла на рынок. Кроме того, — он добавил с легкой усмешкой, — маршрут был тщательно выверен на предмет отсутствия свидетелей. Все данные указывали на безопасность операции.       Молли рассмеялась, покачала головой, и позволила ему взять себя за руку и провести в ванную комнату.       Воздух здесь был густым, влажным и ароматным. Большая медная ванна, поблескивая в свете из окна, была до краев наполнена горячей водой. Рядом на маленькой скамеечке лежали пушистые полотенца, мыло и его халат.       — Позвольте, — голос Шерлока прозвучал прямо у уха, и его пальцы принялись расстегивать пуговицы сорочки, которую она накинула.       На этот раз его движения были не торопливыми и церемонными, как вчера, а быстрыми, практичными и удивительно нежными. Ткань соскользнула с ее плеч, и он помог ей шагнуть в воду. Молли погрузилась в благодатную теплоту с тихим стоном наслаждения, откинув голову на медный край.       Она ожидала, что он уйдет, предоставив ей уединение, но вместо этого Шерлок, скинув с табурета полотенце, уселся рядом с ванной.       — В качестве вашего научного консультанта я обязан проследить за ходом эксперимента, — заявил он, подхватывая губку. — Во избежание технических ошибок.       Молли улыбнулась, тронутая до глубины души этой его практичной заботой.       —Ну, раз уж вы проявили такую оперативность, мистер Холмс, то, по законам научной коллаборации, просто обязаны разделить со мной плоды своих трудов. В целях… экономии ресурсов. И… если уж вы настоящий ученый, то для чистоты эксперимента вам просто необходимо погрузиться в ту же среду. Иначе как вы сможете адекватно оценить её температуру, концентрацию мыла и… прочие переменные?       Шерлок не заставил себя упрашивать. Мгновением позже он уже забрался в ванну, заставляя воду подняться до самых краев и выплеснуться на пол. Пространства было катастрофически мало, их ноги переплелись под водой, его длинные конечности занимали все свободное место. Это было неудобно, тесно и совершенно восхитительно.       Он устроился позади неё, и Молли откинулась спиной на его грудь, чувствуя, как его кожа, горячая и влажная, прилипла к ее спине. Комната наполнилась тишиной, нарушаемой плеском воды.       Шерлок взял мыло и губку. Его движения, когда он начал намыливать ее плечи и спину, были удивительно методичными, но лишенными клинической холодности. Каждое прикосновение, каждый взгляд, скользящий по её мокрой коже, был наполнен тихим, сосредоточенным обожанием.       Затем он принялся за ее волосы. Его пальцы, сильные и ловкие, массировали ее кожу головы с таким умением, что Молли чуть не застонала от наслаждения. Глаза ее сами собой закрылись, и она полностью отдалась этому ощущению.       — Ваши волосы, — проговорил он задумчиво, пропуская темно-каштановые пряди между пальцами, — обладают уникальной структурой. При намокании их цвет становится глубже, напоминая мокрый каштан у обочины после дождя. А текстура… — он растер мыльную пену в ладонях, — …подобна шёлку, но с большим коэффициентом трения.       — Вы составляете каталог? — лениво поинтересовалась она, не открывая глаз.       — Естественно. Это важнейшие данные.       Затем он попросил ее задержать дыхание и осторожно окатил ее чистой водой из кувшина, следя, чтобы мыло не попало ей в глаза. Когда она снова открыла их, то увидела его лицо — серьезное, сосредоточенное и абсолютно прекрасное.       Когда он смыл пену и ее волосы упали на спину тяжелыми, чистыми прядями, Молли перевернулась к нему лицом. Вода снова хлюпнула через край.       — Теперь моя очередь, — объявила она, выхватывая у него из рук мыло. — Научная добросовестность требует взаимности.       Он не стал спорить, лишь приподнял бровь с интересом. Молли принялась за дело с тем же усердием, омывая его сильные руки, широкую грудную клетку, покрытую редкими темными волосами, плоский живот. Вода стекала с него ручейками, и она следовала за ними губкой, чувствуя, как под её ладонью вздымается и опадает его грудь.       Молли с деловитым видом выжимала губку ему на плечи, старательно следуя рельефу мышц.       — Объект исследования демонстрирует повышенную мышечную плотность в области плечевого пояса, — бормотала она, вживаясь в роль. — Вероятно, результат многолетних упражнений со смычком и погонь за преступниками.       — И ношения пальто, — серьезно добавил Шерлок. — Не стоит сбрасывать со счетов вес шерстяной ткани.       — Принято к сведению, — кивнула Молли, перемещая губку к груди. — А вот здесь… — она провела пальцем по одному из его сосков, и он непроизвольно вздрогнул, отчего по воде пошла мелкая рябь. — Наблюдается повышенная рефлекторная зона. Чрезвычайно интересно. Терпите, мистер Холмс, это для науки.       Она наклонилась, чтобы намылить ему ноги, которые были вынужденно поджаты в тесном пространстве. В этот момент ее собственное колено соскользнуло и рефлекторно дернулось, нанеся под водой неожиданный, но точный удар в весьма уязвимое место.       Шерлок издал звук, средний между хриплым вздохом и клокотанием, и схватился за край ванны, отчего она громко заскрипела. Его лицо на мгновение исказилось гримасой, в которой смешались боль, удивление и попытка сохранить достоинство.       — Протокол… — он с трудом выговорил, — …техники безопасности… явно требует доработки.       Молли, сначала испугавшись, заключила его в объятья. Игривое настроение мгновенно сменилось волной раскаяния.       — О Боже, простите! Я не хотела нанести ущерб… продолжению рода Холмсов!       — Не беспокойтесь, — он откашлялся, медленно возвращая дыхание в норму. — Род Холмсов всегда славился своей… устойчивостью к внешним воздействиям. Однако я вынужден констатировать, что ваш неосторожный жест поставил под угрозу как минимум один будущий эксперимент.       — Я все компенсирую! — пообещала она, хихикнув. — Позвольте мне провести реабилитацию.       Она потянулась к губке, но Шерлок остановил ее руку.       — Позвольте мне усомниться в ваших терапевтических способностях на данный момент, — сказал он, но в его глазах снова играли искорки. — Я считаю, данный этап эксперимента следует завершить, пока один из ученых не лишился главного инструмента для дальнейших изысканий.       — Имеется в виду ваш дедуктивный метод? — невинно спросила Молли.       — Не только он, — парировал Шерлок, начиная выбираться из остывающей воды. Он протянул ей руку, помогая подняться. Вода с громким плеском хлынула на пол, образуя огромную лужу. — Первоочередная задача теперь — не научное открытие, а срочная утилизация последствий потопа. Иначе наша хозяйка, миссис Тёрнер, выдвинет вполне обоснованную теорию о том, что мы пытались развести в ванной карпов.       Они стояли, капая на деревянный пол, глядя на озеро вокруг ванны и друг на друга — мокрые, розовые от горячей воды и смеха.       — Значит, доклад будет подан? — спросила Молли.       — Безусловно, — ответил Шерлок, закутывая ее в полотенце с неожиданной нежностью. — В нем будет сказано, что эксперимент по совместной гигиене был успешен, но сопряжен с высокими рисками для инфраструктуры и… отдельных частей организма. Рекомендация на будущее: проводить в более просторном резервуаре. И в защитных доспехах... или просто чаще, чтобы выработать навык.       Молли рассмеялась еще раз, прижимаясь к его мокрой груди, как вдруг его тело напряглось. Он отстранился, и в его глазах вспыхнула искра внезапного озарения.       — Эврика! — воскликнул он, и его голос прозвучал с такой же интонацией, как если бы он обнаружил улику, вот-вот готовую исчезнуть. — Элементарная, но критическая ошибка! Пропущенный фундаментальный параметр!       — Что? Что такое? — насторожилась Молли, озираясь в поисках невидимой опасности.       — Катаболизм! — объявил он, сжимая её плечи. — Ваш метаболизм. Уровень глюкозы должен быть катастрофически низок после ночи, потраченной на интенсивный энергообмен. Вас надо срочно покормить!       С этими словами он торопливо, по-деловому, накинул на нее свой халат, запахнул полы и завязал пояс, будто упаковывая ценный, но хрупкий артефакт для срочной транспортировки.       — Шерлок, я не умру с голоду в ближайшие пять минут, — попыталась она возразить, но он уже исчез в спальне.       Оттуда донеслись звуки энергичной, хоть и несколько хаотичной деятельности: шум ящика, стук падающего ботинка, бормотание: «Брюки… Где брюки?». Мгновением позже он появился в дверях, натягивая на влажную кожу чистую, но явно помятую рубашку. Он не стал застегивать ее до конца, оставив открытой шею и часть груди, и заправил одну полу в брюки, а вторую — нет.       — Идеально, — констатировала Молли, с умилением наблюдая за его поспешными сборами.       — Внешняя эстетика — дело десятое, когда внутренние органы подают сигналы бедствия, — ответил он, на ходу пытаясь пригладить мокрые вихры. — Кухня. Немедленно. Ваша печень уже исчерпала все запасы гликогена.       Молли фыркнула, но позволила ему взять её за руку и потащить вниз по лестнице.       Столовая встретила их мягким утренним светом и уютной чистотой. Шерлок, все еще с мокрыми волосами и криво застегнутой рубашкой, усадил Молли за стол с церемонной важностью, как королеву перед аудиенцией, и торжественно вручил ей булочку из буфета.       Молли с благодарностью приняла булочку, внимательно осмотрела ее с видом настоящего эксперта-криминалиста и объявила:       — Внешние параметры обнадеживают: отсутствие видимой плесени, умеренная упругость. Предварительное заключение — продукт годен к употреблению.       — Превосходно, — подхватил Шерлок, отламывая себе кусок от второй булки. — А мои наблюдения подтверждают, что процессы ретроградации крахмала еще не достигли критической фазы.       Он решительно сунул кусок в рот и начал жевать с сосредоточенным видом дегустатора.       —Текстура удовлетворительная, — заключил он, — хотя и лишена гастрономической эйфории свежеиспеченного хлеба. Чувствуются едва уловимые ноты тмина и легкое отчаяние пекаря.       — «Отчаяние пекаря»? — рассмеялась она. — Шерлок, это булочка из соседней пекарни, а не улика с места эмоционального преступления.       — Каждое творение рук человеческих несет на себе отпечаток психологического состояния создателя, — ответил он с набитым ртом. — В данном случае — явная спешка и легкая обида на недооценку его таланта владельцем пекарни, который вчера приобрел некачественную муку.       Он говорил так уверенно, что Молли на секунду задумалась, не стоит ли ей действительно сходить и проверить этого несчастного пекаря. Вместо этого она отломила еще кусок.       — А что скажете о моих навыках потребления? — она с преувеличенным усилием прожевала свой кусок. — Наблюдаются ли признаки голодной истерии или я держусь в рамках приличий?       Шерлок откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком и с притворной серьезностью осмотрел её.       — Поза расслабленная, но собранная. Частота жевательных движений — оптимальная. Однако наблюдается микронапряжение в левой надбровной дуге, что может свидетельствовать о скрытом желании иметь на столе что-то, помимо этих, безусловно, восхитительных, но несколько аскетичных булочек.       — Бинго, — улыбнулась Молли. — Ваш дедуктивный метод и в кулинарии на высоте.       Шерлок вскочил с места и направился к буфету.       — Элементарно. Недостающий параметр. Гидратация после энергозатратных процедур. — Он с торжественным видом налил в два стакана кипяченой воды из графина и вернулся к столу, расставив их с видом сомелье, подающего редкое вино. — Вода, мадам. Температура — комнатная, что идеально для утреннего пищеварения.       Молли с благодарностью приняла стакан, чокнувшись с Шерлоком с таким видом, будто в их бокалах было самое редкое бургундское. —За гидратацию! И за то, что мой научный консультант не дал мне превратиться в обезвоженный гербарий.       — Базовая забота о подопытном образце, — ответил он, пригубив воду с серьезным видом дегустатора. — Хотя, должен отметить, ваши показатели жизнедеятельности сегодня исключительно высоки. Цвет лица улучшился на 27% по сравнению с вчерашним замером.       — Это все благодаря интенсивной водной терапии и… массажу волосистой части головы, — улыбнулась Молли, доедая последние крошки булочки.       В этот момент взгляд Шерлока упал на подоконник, где на фаянсовом блюде под клетчатой салфеткой лежали три румяных яблока. Его брови поползли вверх с выражением внезапного открытия, будто он обнаружил недостающее звено в сложном деле.       — Пропущенное вещественное доказательство! — провозгласил он, вставая. — Фруктоза! Натуральные сахара для мгновенного восполнения энергии и клетчатка для… — он запнулся, подбирая слово.       — Для бесперебойной работы внутренних механизмов? — подсказала Молли.       — Именно! — Он уже был у блюда, сдернул салфетку с таким трепетом, будто это была крышка саркофага фараона, и выбрал самое красивое яблоко. — Объект «А». Идеальная форма, равномерная пигментация, отсутствие видимых повреждений кожуры.       С этими словами он помчался к тазу с водой, где с той же серьезностью, с какой, вероятно, обрабатывал улики, принялся мыть яблоко, бормоча себе под нос: «Удаляем все поверхностные загрязнения, возможные следы пестицидов и… следы отпечатков пальцев миссис Тёрнер».       Вернувшись, он с галантным поклоном вручил блестящее мокрое яблоко Молли.       — Для вас, моя леди. Гарантированно чистое и безопасное для потребления.       — О, благодарю! — Молли приняла дар с улыбкой, в которой таилось и умиление, и веселье. — Я съем его с таким же благоговением, с каким археолог изучает древний артефакт.       Она громко хрустнула, откусив большой кусок.       — Восхитительно! — промолвила она, тщательно прожевывая. — Напоминает яблоки из сада моей тёти Крессиды. Только те червивые. Но это, я уверена, прошло строжайший криминалистический отбор.       — Естественно, — кивнул Шерлок. — Черви были бы нежелательными свидетелями процесса потребления.       Молли протянула ему яблоко.       —Вот, разделите со мной плод вашей детективной деятельности. Для чистоты эксперимента, разумеется. Нужно же убедиться, что оно не отравлено.       Шерлок взял яблоко, их пальцы ненадолго встретились. Он откусил точно с противоположной стороны, его взгляд не отрывался от неё. Они сидели, попеременно передавая яблоко друг другу, пока от него не остался огрызок.       Молли вытерла пальцы о льняную салфетку, взгляд ее смягчился, став серьезным и теплым.       — Знаете, Шерлок, — начала она тихо, — если бы мне кто-то сказал, что лучший завтрак в моей жизни будет состоять из черствой булочки, воды и яблока, вымытого с криминалистической точностью… я бы, наверное, покрутила пальцем у виска.       Она посмотрела на него, на его мокрые, торчащие кудри.       — Но это был самый лучший завтрак. Абсолютно.       Шерлок замер. Его острый, всегда работающий ум, казалось, на секунду остановился, пораженный простой и такой искренней благодарностью. Все его дедуктивные методы, все его протоколы и анализ оказались бессильны перед этой теплой репликой, исходящей от нее. Уголки его губ дрогнули.       Он медленно потянулся к ней. Его рука коснулась ее щеки, отводя прядь волос за ухо.       — Молли… — голос потерял все следы научной интонации, став бесконечно нежным.       Он наклонился, и его губы коснулись ее губ, еще сладких от яблочного сока. Это был не страстный, а нежный, благодарный поцелуй. Поцелуй, в котором было «спасибо», «я здесь» и «тоже». В нем был вкус простого утра, общей глупости, черствой булки и самого лучшего в мире яблока.       Он обнял ее, притягивая к себе, одной рукой ловко развязывая пояс халата. Его теплые пальцы скользнули под бархатную ткань, уже нащупав изгиб её талии, когда дверь в столовую с легким скрипом распахнулась.       На пороге, с подносом, на котором стояла порция каши и чашка кофе, которые, судя по всему, собиралась унести Молли в комнату, застыла миссис Тёрнер. Её глаза, обычно нейтрально-равнодушные, округлились до невероятных размеров. Поднос в её руках дёрнулся, чашки звякнули, но чудом удержались на месте.       Молли взвизгнула — короткий, перепуганный, совершенно детский звук — и инстинктивно рванула полы халата на себя, пытаясь скрыть и свою наготу, и то, как Шерлок прижимал её к себе. Её лицо залилось густым, постыдным румянцем.       Воцарилась тяжёлая и неловкая тишина.       И её нарушил Шерлок.       Низкий, искренний, абсолютно беззастенчивый смех вырвался из его груди. Он не отпускал Молли, лишь слегка развернул её, чтобы прикрыть своим телом от смущённого взора экономки.       — Миссис Тёрнер, — произнёс он, едва сдерживая хохот, — ваше своевременное появление, как всегда, безупречно. Вы словно обладаете даром предвидения, чтобы застать самые… показательные моменты.       Экономка, всё ещё багровая от смущения, судорожно выпрямилась. — Мистер Холмс! Миссис Холмс! Я… я приготовила завтрак… я не знала, что вы уже… что вы здесь…       — Не извиняйтесь, — отмахнулся Шерлок, — Кофе, я уверен, превосходен, как всегда. Моя жена оценит его позже. А сейчас, — он взглянул на Молли, которая, казалось, готова была провалиться сквозь пол, — мы будем вынуждены удалиться. Миссис Холмс, кажется, испытывает лёгкий дискомфорт от сквозняка.       С этими словами он, не медля ни секунды, легко подхватил Молли на руки. Она вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею, всё ещё сжимая в кулаке полы халата.       — Мистер Холмс! — прошептала она в ужасе, — что вы делаете?!       — Обеспечиваю соблюдение условий вашего комфорта, дорогая, — невозмутимо ответил он, шагая к двери мимо остолбеневшей миссис Тёрнер, как будто так и было заведено — разгуливать по дому с полуобнажённой женой на руках. — И, кажется, слегка нарушаю правила приличий. Но, как показывает практика, именно так и совершаются самые интересные открытия.       Он пронёс её через коридор и уверенно толкнул ногой дверь в её спальню.       Комната была другой. Не его аскетичное, строгое пространство, а её мир. Здесь пахло духами, пудрой и чем-то сладким. На кровати с изящным деревянным изголовьем лежала горка пуховых подушек и стёганое одеяло с цветочной вышивкой. На туалетном столике в беспорядке лежали щётки, шпильки, та самая фарфоровая баночка с помадой. На стене висело несколько акварелей — лёгких, воздушных, совсем не похожих на мрачные гравюры в его комнате.       Шерлок остановился на пороге, впервые за всё время их странного совместного проживания внимательно оглядывая это пространство. Его взгляд, обычно сканирующий и оценивающий, сейчас был заинтересованным и… мягким.       — Так вот где вы прячетесь, — прошептал он, наконец опуская её на мягкую перину.       — Вы… вы не заходили после того, как я поселилась здесь? — спросила Молли, всё ещё пытаясь прийти в себя после этого безумия и присутствия миссис Тёрнер.       — Это было бы нарушением границ, — ответил он просто, окидывая взглядом комнату. — Наша сделка предполагала формальность, а не вторжение. — Он сделал шаг вперёд, подошёл к туалетному столику и взял в руки ту самую баночку с помадой. — Но теперь, — он повернулся к ней, и в его глазах снова вспыхнул тот самый нежный огонь, — границы, кажется, пересмотрены.       Он бросил баночку обратно на стол и наклонился к ней, снова зажав её между своими руками на мягком ложе. — И я должен признать, ваши условия содержания куда комфортнее моих, миссис Холмс. Пуховые одеяла… — он провёл рукой по стёганому покрывалу, а затем эта же рука легла на её обнажённое колено, заставляя её вздрогнуть, — …гораздо практичнее…       Молли попыталась что-то сказать, но он уже накрыл её своим телом, а его губы нашли её губы, и все слова потеряли смысл. Её халат окончательно распахнулся, и на этот раз не было ни миссис Тёрнер, ни условностей, ни сделок. Была только мягкая кровать, запах её духов и он — её муж, наконец-то переступивший порог её комнаты и её сердца, чтобы остаться там навсегда.

***

      Воздух в подвальном помещении Бартса был густым и неподвижным, пропахшим формалином, хлором и подспудной, неистребимой сладостью тления. Догорающие свечи в тяжелых канделябрах отбрасывали тревожные тени на кафельные стены и полки с глиняными горшками, где в мутной жидкости плавали образцы тканей и никому не нужные органы.       За центральным мраморным столом, под ярким светом газовой лампы, склонилась невысокая фигура в белом хирургическом халате. Доктор Морис Хоппер, молодой, но подающий надежды патологоанатом, с невероятной концентрацией работал над вскрытием тела. Его движения были точными, выверенными, изящными. Ловкие пальцы в перчатках, забрызганных бурыми пятнами, держали скальпель с уверенным мастерством опытного художника.       На лице доктора красовались пушистые усы, а волосы, скрытые под темно-русым париком, были аккуратно заправлены. Ничто, кроме разве что необычайно тонких запястий и азартного блеска в глазах, не выдавало в нём миссис Молли Холмс.       В углу, на табурете, сидел Шерлок. Он откровенно скучал. Его длинные ноги были вытянуты вперед, а пальцы барабанили по крышке пустого ящика с инструментами. Он уже пятнадцать минут наблюдал, как Молли с ювелирной точностью отделяет соединительную ткань, и его терпение подходило к концу.       — Интересно, — раздался задумчивый голос сбоку. — Обратили ли вы внимание на асимметрию в развитии мускулатуры правого и левого предплечий? Явно указывает на его основную профессию. Вероятно, он был не трубочистом, а… браковщиком на фабрике по производству канатов. Постоянное вращательное движение.       Молли, не отрываясь от работы, вздохнула.       — Мистер Холмс, ваша дедукция, как всегда, ослепительна. Но его легкие чернее сажи, а в кармане нашли мешочек со щетками. Так что, скорее всего, он всё же был трубочистом. Теория о браковщике канатов, хоть и остроумна, но, увы, несостоятельна. Пожалуйста, не двигайтесь. Вы заслоняете свет.       — Я? Заслоняю? — Шерлок приподнял бровь с преувеличенной обидой. — Я являюсь источником просвещения, сударыня. В прямом и переносном смысле. Без меня вы бы, к примеру, никогда не узнали, что у этого бедолаги была привычка грызть ногти исключительно на левой руке, что свидетельствует о скрытой леворукости и, возможно, подавленных творческих порывах.       — Потрясающе, — откликнулась Молли, аккуратно помещая печень на весы. — Теперь я могу с чистой совестью вынести вердикт: причиной смерти стало не падение с высоты, а нереализованное призвание к живописи.       — Любопытно, — снова начал Шерлок, — обладает ли печень средних лет, склонная к пьянству, какими-то особыми, криминалистически значимыми свойствами, или её исследование — это дань вашему перфекционизму, дорогой доктор?       Молли даже не подняла головы. — Если вы сейчас не сядете смирно и не перестанете издавать звуки, мистер, — сказала она ровным, профессиональным тоном, — то я, вооружившись этим самым скальпелем, продемонстрирую вам наглядно, какие именно свойства может приобрести ваша собственная печень при близком знакомстве с холодной сталью.       Шерлок приподнял бровь, но уголки его губ дрогнули.       — Угрозы? В рабочее время? И от человека, чей основной инструмент — это пила для вскрытия черепа? Я поражен. Я, конечно, знал о ваших… нежных чувствах к моей персоне, моя леди, но чтобы до такой степени…       — Это не угроза, это прогноз, — подыграла Молли, наконец бросив на него быстрый взгляд. Она улыбалась от серьезности его тона. — Основанный на наблюдении за вашим разрушительным поведением в замкнутом пространстве. Теперь сидите смирно и помолчите хотя бы пять минут. Еще чуть-чуть, и я закончу.       — Пять минут? — Шерлок нахмурился. — Вы требуете невозможного. Мой мозг, лишенный внешних стимулов, начнет перерабатывать сам себя. Вы же не хотите, чтобы я начал анализировать узор плесени на потолке или вычислять, сколько именно тараканов проползло за этой плиткой за последнюю неделю?       — Мне кажется, ваш мозг справится, — не сдавалась она, не скрывая смешливого тона. — Иначе я придумаю для него более практичное занятие. Например, перемыть все банки с образцами.       Она снова погрузилась в работу. Шерлок замолчал, но его восхищение росло с каждой секундой. Он наблюдал, как её пальцы совершали тончайшие манипуляции. Как её взгляд, сосредоточенный и ясный, выхватывал малейшие детали — едва заметный шрам, изменение цвета ткани, крошечную частицу грязи под ногтем. В этом подвале, в этом нелепом обличье, она была абсолютно на своем месте. Она была мастером. Художником смерти, читающим её последние письмена.       Внезапно он встал и подошел к столу. Молли вздохнула, готовясь к очередной саркастичной реплике. Но Шерлок ничего не сказал. Он просто смотрел на нее. На ее склоненную шею, на влажные от напряжения пряди парика на лбу, на эти смешные, но до абсурда милые накладные усы.       — Что? — спросила она, не отрываясь от работы. — Нашли очередной повод для критики? Форма желудка не соответствует вашим дедуктивным теориям?       — Напротив, — тихо произнес Шерлок. — Я нахожу это до невозможности прекрасным.       Молли на мгновение замерла, почувствовав, как тепло разливается по щекам.       — Вы отвлекаете меня, мистер Холмс.       — Это моя святая обязанность, миссис Холмс.       И прежде чем она успела среагировать, он наклонился, обхватил её за плечи и поцеловал. Прямо в губы. Накладные усы защекотали его кожу. Это было одновременно нелепо, возбуждающе и бесконечно трогательно.       Молли застыла на мгновение, затем рассмеялась ему в губы, но не стала отстраняться.       В этот самый момент дверь в морг со скрипом отворилась.       — Хоппер, я по поводу вчерашнего дела с почтовой каретой... — начал инспектор Лестрейд и замер на пороге, как вкопанный.       Его глаза, обычно мрачные и озабоченные, привыкшие к видам насильственной смерти, округлились от шока, который не шел ни в какое сравнение с увиденным ранее. Взгляд метнулся от Холмса, склонившегося над доктором Хоппером, к самому доктору Хопперу.       — Холмс! — выдохнул он, и в его голосе смешались ужас, отвращение и торжество человека, нашедшего последнее недостающее доказательство полного безумия подозреваемого. — Я… я всегда знал, что вы психопат! Но чтобы до такой степени… вы… вы еще и… — он запнулся, его мозг лихорадочно искал подходящее, ругательное слово, — … содомит!       Шерлок медленно, не спеша, оторвался от губ Молли. Он не выглядел ни смущенным, ни раздраженным. Напротив, он был поразительно спокоен. Он посмотрел на бледного, трясущегося от негодования Лестрейда с легкой, снисходительной улыбкой.       — Инспектор, вы, как всегда, безупречно точны в своих выводах, — произнес он бархатным тоном. — Вы застали приватную беседу. Поздравляю с проявленной проницательностью. А теперь, будьте так добры, избавьте нас от вашего общества. Доктор Хоппер как раз устанавливает причину смерти этого несчастного, и ваше присутствие нарушает стерильность… как рабочего процесса, так и атмосферы.       — От вас… от вас, доктор, я такого не ожидал! — трагически воскликнул Грег. — Вы всегда казались таким порядочным человеком! Спокойным! Не склонным к… эксцессам!       Сказав это и не в силах вынести открывшееся ему «ужасное зрелище», инспектор резко развернулся и, не закрывая дверь, зашагал прочь по коридору, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное про «проклятых извращенцев» и «моральном разложении».       Как только его шаги затихли на лестнице, в морге раздался сдавленный смешок, который тут же перерос в заливистый, безудержный хохот.       — Ну вот, — вздохнула Молли, делая вид, что сердится, хотя глаза ее сияли. — Теперь пойдут ужасные сплетни. Весь Скотленд-Ярд будет считать, что добропорядочный доктор Хоппер состоит в порочной связи с вами. Бедный Морис, он прежде в опрометчивых поступках замечен не был.       Шерлок, прислонившись к столу, посмотрел на неё с обожанием.       —А моя репутация вас не тревожит, доктор? — поинтересовался он с притворной серьезностью. — И, если уж на то пошло, репутация моей законной супруги?       Молли фыркнула.       — Ваша репутация, дорогой мой, и так находится на уровне канализационной решётки. А репутация вашей супруги… — она метнула ему игривый взгляд, — … достаточно прочна, чтобы пережить слухи о том, что её муж целуется в морге с усатым патологоанатомом.       — Для меня честь быть замешанным в скандале с блестящим патологоанатомом. Даже если у него… такие ненадежные усы, — сказал он, протягивая руку и приглаживая её растительность на лице. — Закончим скорее с этим бедолагой, доктор Хоппер. Миссис Холмс ждёт меня дома к ужину. И я слышал, она не любит, когда я опаздываю.

***

      Прошло два с половиной месяца. Солнечный свет, бледный и жидкий, как разбавленное молоко, с трудом пробивался сквозь тяжелые плюшевые занавески в столовой леди Крессиды Марлоу. Воздух был густым от запаха старой мебели, воска и лавандового попурри.       Молли сидела, как на иголках, на позолоченном стуле с гобеленовой обивкой, старательно отламывая крошечные кусочки от безвкусного песочного печенья. Её тетя, леди Крессида, облаченная в лиловое платье, напоминавшее надутую парусину, не умолкала ни на секунду.       — …и я сказала леди Фоксворт, что такие шляпки — прямой путь к вырождению нации! — провозгласила она, сверкая глазами. — Перья страуса — это еще куда ни шло, но перья цесарки, да еще и подкрашенные в лиловый? Это же вопиющая безвкусица! Твой муж, кстати, дорогая, с его… проницательным умом, наверняка разделил бы мое возмущение. Хотя, — она снисходительно вздохнула, — где уж ему, мужчине науки, разбираться в тонкостях женских туалетов.       Молли, поймав себя на том, что мысленно вычисляет коэффициент аэродинамического сопротивления шляпки леди Фоксворт, лишь вежливо улыбнулась.       — О, Шерлок обладает удивительной способностью замечать детали, тётя. Уверена, он мог бы определить не только вид птицы, но и регион ее происхождения, а также имя модистки, пришивавшей перо, по одному лишь взгляду на износ нитки.       Леди Крессида на мгновение застыла с открытым ртом, переваривая эту информацию, затем махнула рукой. — Ну, разумеется, эксцентричность… это его конёк. К слову об эксцентричности, миссис Плимсолл вчера видела его в Ботаническом саду. Он, представь себе, стоял на коленях и изучал муравейник! С помощью лупы! В самом центре Ричмонда! Что с ним, дорогая? Он не болен?       — Он… составлял справочник видов для Британского энтомологического общества, — нашлась Молли, чувствуя, как теплая волна нежности накатывает на неё при этом воспоминании. Он и её притащил туда, восторженно объясняя социальную иерархию муравьёв.       — Энтомология… — протянула леди Крессида с выражением человека, услышавшего о новом виде психического расстройства. — Ну, что ж… Лишь бы не на улице. А ты, моя милая, — её взгляд стал пристальным и обеспокоенным, — выглядишь бледной. Совсем алебастровой! Тебе хватает железа? Миссис Тёрнер хорошо тебя кормит? Или, — ее голос понизился до конспиративного шепота, — это он… своей странностью тебя изматывает? Бегает по ночам, скрипит склянками? Говорит загадками?       В углу, у камина, её кузина Эдит, восемнадцатилетняя девушка, погруженная в томик сомнительного романа «Любовь пленного итальянца», лишь презрительно фыркнула, не отрываясь от чтения. По мнению леди Крессиды, она была еще недостаточно взрослой для «дамских бесед», что, судя по содержанию книги, было весьма спорным утверждением.       — Нет, тетя, всё прекрасно, — поспешно заверила Молли, чувствуя, как подступает знакомая усталость от этого разговора. — Просто… немного не выспалась. Шерлок действительно иногда работает допоздна, но это не беспокоит.       Она солгала. Беспокоил. Но не скрип склянок, а его привычка будить её среди ночи, чтобы поделиться внезапной догадкой, затянувшимися поцелуями в полумраке библиотеки или просто тихими разговорами в постели, пока за окном медленно светало. От этого она иногда не высыпалась. И была счастлива.       — Говяжья печень с тушеной капустой! Обед, дамы! — возвестила горничная в безупречно накрахмаленном фартуке, внеся большое серебряное блюдо под колпаком.       Вторая служанка с подносом, полным столового серебра, проследовала за ней. Воздух наполнился густым, тяжелым ароматом.       Горничная с торжественным видом подняла колпак.       И тогда на Молли обрушилось это. Волна. Горячая, резкая, неумолимая. Запах печени, жирный и металлический, смешался с едким, сернистым духом тушеной капусты. Ее желудок, который до этого момента вёл себя вполне прилично, совершил резкий, болезненный кульбит.       Рот наполнился кислой слюной. Горло сжалось. Глаза застилила пелена.       — Дорогая, ты же обожаешь… — начала леди Крессида.       Но Молли уже не слышала. Она вскочила так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад. Рука прижалась ко рту.       — Прошу прощения… — выдохнула она, задыхаясь, и, не глядя на ошеломленные лица тетки и кузины, пулей вылетела из столовой, прислушиваясь к паническому крику леди Крессиды:       — Дорогая! Ты же любишь говяжью печень и капусту! Эдит, нюхательную соль! Немедленно! У неё, я уверена, нервная горячка! Или… о Боже… этот негодяй все-таки отравил ее каким-то своим жутким химикатом!       Молли едва успела добежать до уборной, как содержимое её желудка потребовало выхода с невежливой настойчивостью. Прижавшись лбом к прохладной деревянной стойке умывальника, она слышала, как за дверью раздался тревожный голос леди Крессиды.       — Молли, милая! Сара уже побежала за доктором Уорбертоном! Он живет всего в двух улицах, он будет здесь через мгновение!       — Не надо доктора, — слабо пробормотала Молли, вытирая рот мокрым платком и с содроганием думая о том, что чопорный старый Уорбертон сейчас будет тыкать в нее своими холодными пальцами. — Я в порядке… просто небольшое расстройство.       Но тетушка, подкрепленная чувством исполняемого долга, уже ворвалась в уборную вместе с Эдит, чье лицо выражало смесь испуга и сильной обеспокоенности.       — Ни слова возражений! — властно изрекла леди Крессида. — Эдит, помоги мне. У неё может кружиться голова. В будуар! Немедленно!       Они взяли Молли под руки и, не слушая ее слабых протестов, потащили по коридору в тетушкину комнату, прозванную «будуаром» — большое, душное помещение, заставленное золоченой мебелью и задрапированное тяжелым бархатом, пахнущее парфюмерией.       Молли безвольно уложили на кровать с горой шелковых подушек. От резкого запаха духов, витавшего в комнате, её снова замутило.       — Откройте окно, пожалуйста, — простонала она, чувствуя, как комната начинает медленно плыть перед глазами.       Эдит бросилась исполнять просьбу, но леди Крессида остановила её властным жестом.       — Сквозняк? При кишечном гриппе? Дорогая моя, ты совсем себя не бережешь! Немедленно валерьяновых капель с нашатырём! — скомандовала леди Крессида, суетясь вокруг племянницы. — И мятной настойки для желудка! Эдит, не стой столбом, неси мой ридикюль!       Леди Крессида, вооружившись веером из страусиных перьев, принялась так энергично обмахивать бледное лицо племянницы, что у Молли взметнулись волосы.       — Эдит, не зевай, мой ридикюль! — скомандовала тетушка, не прерывая ветряной атаки. — И чтобы кто-нибудь немедленно отправил слугу за мистером Холмсом! Сию секунду!       — Нет, тетя, умоляю, не надо! — взмолилась Молли, пытаясь увернуться от воздушного вихря. — Мне уже значительно лучше. Я просто пойду домой, прилягу…       — Молчи, дитя моё, и береги силы! — приказала тетушка, и веер в ее руке заработал с удвоенной энергией.       В комнату впорхнула Эдит, неся огромный, утыканный бусинами и бисером ридикюль.       — Вот, мама! Валерианка, нашатырь, мятные капли... — она выкладывала флакончики с видом фармацевта, разносящего яды.       — И где же доктор?! — воскликнула леди Крессида, с отчаянием глядя на дверь. — Сара! Сара! Пошлите кого-нибудь немедленно за мистером Холмсом! Пусть бросит все свои склянки и мчится сюда.       — Нет! Мне уже значительно лучше! — Молли попыталась приподняться, но улеглась обратно, боясь получить веером по лицу.       Но её слова потонули в скрипе открывающейся двери. На пороге, запыхавшаяся и важная, стояла горничная Сара, а за её спиной высилась суровая, как скала, фигура доктора Уорбертона. Доктор был немолод, одет в безупречно черный сюртук, а в руке держал внушительных размеров медицинский саквояж.       — Доктор Уорбертон! — встрепенулась леди Крессида. — Благодарю вас за поспешность! Моя бедная племянница, миссис Холмс, внезапно поражена недугом!       Доктор молча кивнул, его взгляд, похожий на два высверленных буравчика, уставился на Молли. Он приблизился к ложу, отстранил леди Крессиду с её веером легким движением руки и склонился над пациенткой.       Осмотр начался без предисловий. Доктор грузно уселся на край кровати, заставив пружины жалобно скрипнуть, и, достав из жилетного кармана массивные золотые часы, взял Молли за запястье. Он считал пульс, сверяясь с циферблатом.       — Семьдесят два... В пределах нормы для истерической конституции, — изрек он, пряча часы.       Он приставил к ее глазу увесистую серебряную лупу, потом к другому, внимательно изучая зрачки.       —Гм... Реакция на свет присутствует. Не похоже на ботулизм. Теперь язык.       Молли покорно высунула язык. Доктор Уорбертон наклонился так близко, что она почувствовала запах портвейна и чесночной колбасы.       — Налет белый... Не критично. Так... — он выпрямился, сложив руки на животе. — Что вы употребляли сегодня в пищу?       Молли, стараясь не смотреть на тётю, которая жадно ловила каждое слово, перечислила:       — На завтрак... тост с мармеладом и чай. На обед... куриный суп. И... печенье с чаем у тёти.       — Гм, — доктор бросил многозначительный взгляд на леди Крессиду, будто обвиняя её в том, что она потчует гостей печеньем. Затем наступила пауза, долгая и неловкая. Доктор кхыкнул. — Милостивая сударыня, — начал он, и его голос приобрел назидательные, слегка брезгливые нотки. — Следующий вопрос необходим для диагностики. Как часто... гм... вы отдаете своему супругу долг?       Эдит, стоявшая у изголовья, издала тонкий писк и, вся алея, отвернулась к окну, делая вид, что её невероятно заинтересовала пролетевшая ворона. Леди Крессида, напротив, придвинулась ближе.       Молли, все еще чувствуя слабость, простодушно, без тени смущения, ответила:       — Ежедневно.       Доктор Уорбертон поперхнулся, и его багровое лицо стало пунцовым.       — Ежедневно? — переспросил он, словно она призналась в ритуальных жертвоприношениях в саду Кенсингтона. — Без выходных и церковных праздников?       — Ну да, — кивнула Молли. — Иногда и дважды.       — Дважды?! — доктор отшатнулся, будто от внезапной вспышки света. — Но это же... это форменное распутство! Организм не выдержит такого... такого систематического истощения! Особенно женский! Это противоестественно!       Молли хотела возразить, что чувствует себя прекрасно, если не считать текущего момента, но доктор Уорбертон, хмуро бормоча что-то о «моральном упадке современного общества» и «гибели империи», вдруг задумался. Он снова уставился на неё своими буравчиками.       — Когда у вас были последние регулы? — спросил он резко.       Молли замерла. Она попыталась сосредоточиться, перебрать в памяти дни, недели...       — Месяц назад... — прошептала она. — Или... два? Я... я не помню.       И тут, словно молния, её осенило. Внезапно, ослепительно, невероятно. Всё сложилось в одну простую, ясную и оглушительную картину. Ее глаза расширились, наполняясь изумлением, восторгом и паникой одновременно. Она приоткрыла рот, но не смогла издать ни звука.       Доктор Уорбертон, наблюдая за её реакцией, удовлетворенно кивнул. — Что ж, сударыня, — произнес он с видом человека, разгадавшего величайшую тайну. — Поздравляю. Все симптомы с абсолютной точностью указывают на одно. Вы в интересном положении. Ожидаете прибавления.       В комнате повисла гробовая тишина, а затем её разорвал оглушительный, пронзительный визг леди Крессиды.       — О, слава Господу! Наследник! Я всегда знала, что в этом браке есть что-то... перспективное!       Эдит, забыв про приличия, ахнула и уронила книгу «Любовь пленного итальянца» на пол.       Слова доктора Уорбертона повисли в воздухе, превратившись из медицинского диагноза в нечто большее — в ослепительную вспышку света, от которой у Молли перехватило дыхание. Это было землетрясение, тихое и сокрушительное, из недр которого медленно, неумолимо поднималось нечто новое, огромное и ослепительно яркое.       Ребенок.       Мысль, не оформленная в слово, а ощущаемая всем существом. Внутри неё билась вторая жизнь. Их жизнь. Её и Шерлока. Плод тех безумных, нежных, порочных и прекрасных ночей.       Мир в одно мгновение сузился до размеров этой душной комнаты, а затем взорвался, разлетевшись на миллиарды новых, сияющих частиц. Всё встало на свои места — странная усталость последних недель, капризы желудка, обострившееся до боли обоняние, слезливость, которую она списывала на счастье. Это не было болезнью. Это была жизнь. Новая, крошечная, пульсирующая жизнь, которая зародилась в ней и настойчиво заявляла о себе.       Её рука инстинктивно потянулась к животу, еще плоскому, ничем не выдавшему свою тайну, и легла на него раскрытой ладонью. Не для защиты, а для благословения. Сердце забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпорхнет из груди и улетит в распахнутое окно, унося с собой эту невероятную новость. Её охватило чувство, подобного которому она не знала никогда. Это была не просто радость. Это было всепоглощающее, титаническое изумление перед чудом. Чувство завершенности, предначертанности, как будто сама вселенная, наконец, вставила на место последний, недостающий пазл их странного, но прекрасного союза. Ей хотелось смеяться — громко, безумно, до слёз, и тут же рыдать от переполнявшей ее нежности и благодарности. Каждая клетка её тела пела, ликовала, трепетала в едином, мощном хоре. Шерлок. О, Боже, Шерлок.       И тут же, как ледяная вода, её окатила волна паники. Они никогда не говорили о детях. Никогда. Это была территория, совершенно неизведанная, не обозначенная на карте их договора. Его мир был выстроен из логики, фактов, дедукции. Мир без хаоса, без непредсказуемых переменных. А что могло быть более хаотичным, более непредсказуемым, чем ребёнок? Маленький, кричащий, требовательный комок неподконтрольных эмоций и физиологических процессов.       Что, если он увидит в этом не чудо, а проблему? Ошибку в расчетах? Угрозу его упорядоченной системе? Обузой, которая отвлечет его от дел? Помехой работе, его главному идолу? Мысль о том, что его пронзительный, аналитический взгляд может холодно оценить эту новость как «нецелесообразную» или «несвоевременную», заставила её сжаться внутри. Страх, холодный и липкий, сковал горло, погасив сияние счастья.       Она лихорадочно перебирала в уме слова. Как сказать? Как донести эту хрупкую, оглушительную истину до человека, мыслящего категориями улик и доказательств? «Мистер Холмс, я должна проинформировать вас, что ваша репродуктивная функция достигла своей биологической цели»? Кошмар! «Результаты наблюдений указывают на успешную имплантацию зиготы». Нет! «Урон вашей репродуктивной системе был не так велик, как вы предполагали»? Это звучало как оскорбление. Просто. Надо говорить просто. «Шерлок, я жду ребенка. Вы станете отцом». Да. Прямо и без обиняков. Это был единственный способ.       Внезапно в коридоре раздались быстрые, нервные шаги, такие знакомые, такие родные — твердые, но сейчас сбивчивые, почти бегущие. Дверь в будуар с силой распахнулась, ударившись о стену, и в проеме, заслонив собой весь мир, возник он.       Шерлок Холмс. Его волосы были всклокочены, словно он все это время бежал сломя голову, сюртук расстегнут, на шее болтался шарф, накинутый наспех. Его лицо, обычно являющее собой маску сосредоточенности, было искажено откровенным, неприкрытым ужасом. Бездонные глаза метались по комнате, выхватывая детали: плачущую леди Крессиду, смущенно отворачивающуюся Эдит, важную фигуру доктора Уорбертона и, наконец, её — бледную, растерянную, лежащую на шелковых подушках.       Шерлок не видел никого, кроме Молли. В три шага он преодолел расстояние от двери до кровати и рухнул перед ней на колени. Его руки, сильные, дрожащие, схватили ее маленькие, холодные ладони.       — Молли? — его голос был хриплым, сдавленным, в нем не осталось и следа привычной уверенности. Это был голос человека, стоящего на краю пропасти. — Что с вами? Где вам больно? Скажите мне! Доктор, что с ней?       Его взгляд скользил по её лицу, выискивая признаки болезни, страдания, физического ущерба. Он был слеп ко всему, кроме её возможного несчастья.       Молли, всё еще находящаяся во власти бури противоречивых чувств, увидела в его глазах не отстраненного гения, а напуганного до смерти мужчину. Это придало ей сил. Она отрицательно покачала головой, сжимая его пальцы в ответ, пытаясь передать хоть крупицу того тепла, что переполняло её. Слезы, которые она пыталась сдержать, предательски подступили, застилая глаза влажной пеленой. Она должна была сказать ему. Сейчас. Пока хватает смелости.       И вместо выверенной, простой фразы, которую она готовила, из её груди вырвалось нечто иное — глупое, нелепое и продиктованное нервной реакцией:       — Помните теорию о сложении в нашем уравнении? Так вот, похоже, у нас не просто сумма. У нас... производная, — прошептала она, и голос ее дрогнул, сорвавшись на смешок, похожий на всхлип, — ...появилась новая переменная, растущая в геометрической прогрессии.       Она произнесла это, глядя ему прямо в глаза, по щекам её текли слезы, но на губах дрожала улыбка — смущенная, испуганная и бесконечно счастливая.       Слова Молли, облеченные в математическую терминологию, повисли в воздухе, ударив по Шерлоку с силой физического воздействия. Он замер, его пальцы, сжимавшие её руки, на мгновение ослабели. Взгляд, секунду назад полный панического ужаса, стал остекленевшим, уставившись в пространство, будто он с невероятной скоростью перебирал и анализировал все данные: утренняя тошнота. Повышенная чувствительность к запахам. Эмоциональная лабильность. Усталость. Отсутствие менструаций в течение... двух месяцев. Ежедневные... контакты.       Казалось, он не дышал.       Все присутствующие застыли в ожидании. Доктор Уорбертон смотрел на Шерлока с плохо скрываемым презрением, ожидая взрыва негодования или, на худой конец, проявления мужской несостоятельности. Эдит, забыв о приличиях, уставилась на Шерлока, завороженная зрелищем великого ума, столкнувшегося с чем-то, что, казалось, не поддавалось никаким вычислениям.       Шерлок резко, почти отталкивающе, выпустил её руки и отшатнулся. Он поднялся с колен, отступил на шаг, потом на другой, пока его спина не уперлась в резной комод, заставив звякнуть стеклянные баночки и безделушки.       В этот момент леди Крессида, до этого застывшая в ступоре, нашла в себе силы. Она увидела лицо племянницы, на котором ошеломленная радость гасла, сменившись растерянностью, перед реакцией мужа.       — Доктор Уорбертон, Эдит, выйдите! — её голос, обычно визгливый, сейчас прозвучал с неожиданной властностью. — Немедленно! Дайте им побыть наедине!       Она буквально вытолкала ошеломленного доктора и перепуганную Эдит за дверь и захлопнула её, оставив их одних в душном, наполненном тревогой будуаре.       Молли сидела на кровати, не в силах пошевелиться. Он был не готов. Он видел в этом проблему. Ошибку. Непредвиденную угрозу, мешающую его упорядоченному миру.       Шерлок прошелся из угла в угол быстрыми, нервными шагами, его взгляд был прикован к узору на ковре, но он видел не его. Он видел схемы, графики, целые миры потенциальных опасностей.       — Статистическая вероятность… — он начал, и его голос, обычно острый и уверенный, прозвучал приглушенно, с трудом выталкивая слова, — …была крайне высока. Элементарная биология. — Он сделал паузу, словно проверяя правильность вычислений. — Но теория… теория никогда не может в полной мере подготовить к практическому подтверждению. К эмпирическому факту. Особенно когда переменная… обладает такой невероятной значимостью.       Молли кивнула, чувствуя, как комок подступает к горлу. Её собственные пальцы бессильно сжали складки шёлкового покрывала.       — И для меня это… неожиданность, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Я… я не думала… не рассчитывала...       Она не договорила. Шерлок снова отвернулся и зашагал по комнате как загнанный зверь в клетке из золоченой мебели и бархатных драпировок. Он прошел от комода к камину, от камина к окну, словно ища точку опоры в рушащемся мире.       Остановившись у окна, он уставился в стекло, не видя ничего за его пределами. Его спина, прямая и неуступчивая, казалась воплощением напряжения.       — Как? Как я могу нести такую ответственность, если… если едва справляюсь с самим собой? Я… я не знаю, как быть… обычным. А быть отцом… это требует не логики, а чего-то иного, чего во мне, возможно, и нет....       Он резко развернулся, и тогда она увидела. Увидела, как его рука с длинными, нервными пальцами поднялась и прижалась к глазам, пытаясь скрыть, сдержать, вдавить обратно то, что неконтролируемо готово было вырваться наружу.       — Я буду документировать, — прошептал Шерлок, и голос его дрогнул, сорвавшись на самой низкой ноте. — Каждое изменение. Каждый день. Каждый час. — Он говорил скорее себе, озвучивая рождающийся в панике план. — График прибавки веса, колебания гормонального фона, динамика артериального давления… Я составлю исчерпывающую таблицу. — Он сделал шаг вперед, его глаза горели знакомым огнем научной одержимости. — Я вычислю идеальный рацион, основанный на последних исследованиях в области биохимии питания. Проанализирую все возможные риски, от пищевых аллергенов до сезонных эпидемий. Я создам безопасную среду. Полностью исключу сквозняки и потенциальные источники инфекции. Проанализирую все возможные риски — инфекционные, экологические. Я создам безопасную среду. Проверю воздух в доме на содержание вредных примесей. Изучу все существующие методики пренатального развития. — Он сделал глубокий, прерывистый вдох. — Нужно оборудовать лабораторию для первичных анализов. И звук… — он посмотрел на неё, и в его взгляде читалась уже не паника, а сосредоточенная решимость, — …необходимо изучить акустическое воздействие различных частот на внутриутробное развитие. И влияние музыки… возможно... Моцарта? Нужны данные. Я… Я разработаю систему…       И тут до неё дошло. Он не был расстроен. Он не видел в этом помеху. Он был до смерти напуган. Так напуган, что его гениальный, вечно работающий ум бросился на амбразуру этой новости, пытаясь обернуть её в привычные термины, подчинить контролю, защитить с помощью тотального, дотошного, маниакального изучения. Он не отторгал их ребенка. Он в панике от собственной непригодности строил планы, как с помощью науки и дедукции стать самым заботливым отцом на свете. Единственным способом, который знал. Молли слушала его, затаив дыхание. Её страх и неуверенность растаяли, словно их и не было. На смену им пришла новая, всепоглощающая волна гордости и нежности, что она едва сдерживала рыдания.       Шерлок, уловив звук, оборвал свой монолог на полуслове и в два шага оказался возле кровати. Он осторожно приник головой к её коленям, повернувшись лицом к тому месту, где зародилась их новая жизнь.       — Молли, — его голос был глухим, приглушенным тканью её платья. — Это самый ошеломляющий и самый прекрасный вывод, к которому я когда-либо приходил. — Он поднял голову, и его взгляд, сияющий от непролитых слез, встретился с её взглядом. — Я счастлив. Я так счастлив, что это не поддается никаким расчетам. И я благодарен. Бесконечно. За шанс. Стать частью этого. — Он прижался щекой к ее животу, и его шепот был горячим и искренним. — Это наше самое важное расследование. И наш самый ценный результат.       Молли положила руку на его темные, взъерошенные волосы.       — Мы будем изучать его вместе, — мягко сказала она, — Я буду консультантом и объектом наблюдений.       — Соисследователем, — поправил Шерлок, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок, складываясь в беззаветное выражение нежности. — Всегда.       И тогда она поняла. Поняла всей душой, переполненной нежными чувствами.       Самая сложная загадка — не преступление, а любовь. Самое важное расследование — не поиск улик, а терпеливое, трепетное взращивание счастья день за днем. А самый великий вывод — не логический, а тихий, безоговорочный, навсегда поселившийся в её сердце под звук его голоса.       И в золоченой, душной комнате, пахнущей лавандой и предрассудками, среди шелковых подушек и развеянных страхов, они нашли свою новую, самую главную аксиому. Ту, что не требовала никаких доказательств.