Глупец

             В эти тихие часы, когда мир погружается в сон, а сверкающие огни и шум забитых улиц Токио затихают, Ягами Лайт чувствует себя на своем законном месте - на вершине.       В полумраке своей штаб-квартиры, залитой лишь холодным, голубоватым светом десятка мониторов, он - бог, взирающий на свое творение.        Данные стекаются к нему со всего мира. Уровень преступности падает с невиданной скоростью, а отчеты от верного, фанатичного Миками Тэру подтверждают исполнение его божественных приговоров.       Хоть война с наследниками L выматывает, превращая дни и ночи в бесконечную шахматную партию, где цена ошибки не фигура, а сама жизнь, Лайт ведет эту партию до конца, предвещая свою триумфальную победу. На этот раз окончательную.       Ведь он - абсолютный центр этой вселенной. Он L и он же Кира. Он закон, и судья и палач. И в этом выверенном, стерильном мире контроля нет места ошибкам, слабостям и чувствам. Лайт почти выкорчевал их из себя, как и полагает богу избавился от человеческих пороков…       Почти…        Он оторвался от экрана, и потер глаза, которые уже невыносимо пекут от напряжения, а затем потянулся, чтобы немного размять затекшую спину.       В комнате тихо. На диване, свернувшись калачиком под пледом, спит Миса. Она снова его ждала и снова не дождалась.       Лайт бросил на нее мимолетный взгляд, в мыслях пролетело типичное «дура», и тут же отвел глаза.        Она бесила его с самого первого дня.       Это была простая, непоколебимая аксиома, на которой Лайт строит каждый свой день. Она - шум в его идеально выстроенном, тихом мире. Вспышка кричащего розового цвета на фоне его строгой, монохромной палитры.        Её смех слишком громкий,  духи - слишком сладкие, а прикосновения слишком частые.        Она - живое, дышащие воплощение всего того, что он презирает в человечестве: чрезвычайной эмоциональности, [конечно же глупости,] инфантильности, слепой, ничем не подкрепленной веры.       Он понял это еще в первый день, когда открыл дверь и увидел ослепительной, почти неземной красоты девушку и сразу же почувствовал опасность когда вместо того, чтобы вникать в ее рассказ о глазах бога смерти, всматриваться в иллюстрации которые она так старательно выводила, отметил ее талант объяснять и придвинулся слишком близко, что аж приторно-сладкий, ванильный аромат духов ударил в нос.        А когда румянец опалил щеки Лайт испугался, отпрянул от нее как ошпаренный и одернул сам себя:        «Так большинство глупцов и проигрывают».               Он испугался, не её, не её навязчивости, а той мимолетной, предательской слабости внутри себя. Страх стать глупцом, ослепленным привязанностью, был сильнее любого другого и потому Лайт сразу решил: от неё нужно избавиться и как можно скорее.       Но видимо, какие бы вселенная не подбрасывала Миса Амане испытания, все равно ее любила. Потому что каждый раз его планы рушились, сколько бы за эти годы Лайт не сидел с ручкой намереваясь вписать ее имя, что то да его останавливало, находились причины почему сейчас этого нельзя сделать и он с раздражением захлопывал тетрадь.        Резко встав, он медленно, словно хищник подходит к дивану. Пол слегка скрипит нарушая идеальную тишину. Миса дергается во сне, лицо у нее нахмуренное. В последнее недели ее сон чуткий, не спокойный, о она сама тихая и задумчивая, через чур беспокойная.        «Интуиция» - мельком думается ему. Она ничего не помнит, ходит на съемки, с подругами на кофе и обрывает ему телефон когда он неделями не появляется в этой квартире [которую она зовет домом.] Казалось бы живет своей жизнью без этой войны и постоянных интриг, но все равно беспокоится, волнуется сама не помня о чем.       Опустившись на корточки он слегка наклоняет голову, взглядываясь в кукольное личико, поджимает губы в тонкую полоску.       Лайту никогда не нравились её объятия и поцелуи. Он повторяет себе это себе как мантру каждый раз, когда она, смеясь, обвивает его шею руками или целует в щеку, оставляя липкий, розовый след от блеска для губ.        Ему, конечно же, неприятно, когда она, игнорируя все его ледяные взгляды, беззаботно садится ему на колени, пока он пытается работать.       Лайт ненавидит это.        Ненавидит внезапный жар, поднимающийся к щекам. Ненавидит дрожь, которую приходится подавлять силой воли. Ненавидит, что глупое, человеческое тело с его гормонами, рефлексами и жалкой биохимией, реагирует на все это, предавая его божественный разум       Ненавидит и то, что иногда сердце сбивается с идеального, ровного ритма, а мысли, кристально ясные и острые, вдруг уходят в какую-то ненужную, вязкую, теплую сторону.       Лайт ненавидит любое проявление того, что он - не бог. А она - живое, дышащее напоминание о его человечности.       Поэтому, он постоянно думает, как от неё избавиться. После смерти Л она стала просто… балластом, потенциальной проблемой, а ее ценность как Второго Киры и обладательницы глаз бога смерти обнулилась. Миками эффективнее. Такада была полезнее.       И вот тут начинается диссонанс. Когнитивный сбой в его идеальной логической системе. Миса бесполезна, но всё ещё жива, а Такада: умная, сдержанная, идеальная - мертва.        Он без тени сомнения и сожаления заставил её покончить с собой, написав её имя на клочке бумаги из тетради. Это было просто. Это было правильно. Это был необходимый ход в партии.       А если бы это была Миса?        Лайт даже предполагать не хочет, потому что ответ одновременно и злит и пугает: он бы в лепёшку разбился, но спас её. Весь его гениальный план, вся его многоходовая партия - всё полетело бы к черту.        Он бы вообще не допустил, чтобы она оказалась в такой ситуации. Он бы предусмотрел это. Он бы защитил её.       Конечно, лишь потому что она глупа и может создать кучу проблем, - тут же услужливо подсказывает ему разум, выстраивая защитные барьеры.        Её безопасность - это моя безопасность.        Она - алиби, прикрытые, иллюзия нормальности для остальных, а имидж подбивать нельзя.       Лайт цеплялся за эти рациональные объяснения, как утопающий за соломинку. Они правильные, логичные, и они успокаивают. Он строит эти стены из логики вокруг своего сознания, чтобы не видеть правды.       Смотря на неё, на её ресницы, дрожащие во сне, на её беззащитность, он понимает что может избавиться от нее в эту самую секунду. В его столе надежно спрятаны несколько листов, а в часах обрывок и иголка. Одно простое действие: автокатастрофа, несчастный случай на съемках, болезнь или банальный суицид. Это было бы логично. Правильно и эффективно.       Лайт выдыхает, [кажется последнее несколько секунд он не дышал даже.] Миса снова вздрагивает, ее губы беззвучно движутся. Он от куда-то знает какие демоны раздирают ее душу.       Знает, что кошмары у нее одни и те же: смерть родителей. Иногда сновидения такие страшные, что она зовет их, иногда плачет и просит забрать ее с собой.        И ведь ему под силу выполнить эту просьбу.        Лайт поднимется, разворачивается на 160 градусов, садится за ноутбук и возвращается к отчетам. Сейчас есть дела важнее. Более срочные, приоритетные. За ним и так смотрят в оба. Вызывать подозрения нельзя. Прийдется еще немного подождать.        Конечно, несмотря на всю драму ему ее не жалко. Конечно, ее близость удручает и он не ни в коем случае не ищет отмазок. Он ведь не глупец.