Холодное молчание и ревность

             Холодное молчание в салоне автомобиля было плотнее и, казалось физически тяжелым. Ощутимым. Его пальцы сжамали руль с такой силой, что костяшки побелели. Лайт Ягами был в ярости, но как всегда старался держать лицо.        Вечер, который должен был стать очередным апофеозом его «идеальной жизни», совершенной репутации и их «безупречной пары» на благотворительном вечере, закончился тихой катастрофой. Сцена ревности, устроенная Мисой, не громкая, но унизительно публичная, с дрожащими губами и слезами, блеснувшими в глазах, когда он уделил [по ее мнению] «лишних» пять минут дочери заместителя комиссара.       Ее ревность всегда была предсказуема и банальна и он к ней привык, но все же злился на потерю контроля, на публичную демонстрацию трещины в их безупречном, выстроенном по кирпичику за эти годы, фасаде. Миса снова создала проблему, в очередной раз обнародовав свою эмоциональную нестабильность.       Они зашли в квартиру с той же гнетущей тишиной за спинами. Миса, не говоря ни слова, скинула туфли на высоком каблуке и направилась в гостиную. Лайт сразу же последовал за ней, намереваясь высказать всё - холодно, методично, по пунктам объясняя, насколько её поведение было недопустимо и опасно, но когда вошел, слова застряли в горле.       Она сидела на широком подоконнике, спиной к нему, и смотрела на мерцающие огни вечернего Токио. Тихая, такая не похожая на яркую, шумную себя Миса, обхватившая сгорбленные плечи руками, выглядела невероятно маленькой и одинокой на фоне огромного панорамного окна.       Эта картина, [нарушая все выстроенные каноны их странных «отношений»] не соответствовала его ожиданиям. Лайт привык к слезам, к истерике, к обвинениям, даже к извинением и признание ошибки, в конце концов. К этому он мог бы применить свою логику, манипуляции, но сейчас ее вид обезоруживал.       Кажется, он на себе прочувствовал эту усталость, измученного… сломленного человека.        Мозг заработал с привычной скоростью, анализируя, и теперь ее вспышка ревности не казалась ему такой уж катастрофой, скорее досадной мелочью, да, бесспорно, заметной, но не критичной. Ту которую пообсуждают, но забудут через несколько дней.        Он вдруг увидел не просто «проблему», а союзницу, которая весь вечер носила маску идеальной спутницы, улыбалась нужным людям, говорила правильные вещи  - всё для него, для миссии и единственное, чего она ждала в ответ - его внимания, которого не получила.       И тут Лайт впервые задумался не о том, как её поступок повлиял на его, а почему она это сделала. Это была не просто ревность. Это был крик о помощи от человека, чья единственная опора в этом мире  - он сам. И эта опора на мгновение пошатнулась. С этой точки зрения её реакция была… по его меркам, слишком эмоциональной и драматичной, но понятной.       Как только эта мысль полностью сформировалась, Лайт почувствовал укол раздражения, перерастающий в глухой гнев. Что за чушь? Он не должен думать о её эмоциональном состоянии. Он не психотерапевт. Нуждаться в ком-то - удел слабых.        Миса слабая.        Всегда такой была.       Тем не менее, Лайт не мог отвести от неё глаз. Что-то в том, как она куталась в собственные руки, ища тепла, которого он ей не дал, вызывало в нем странный, незнакомый импульс. Желание подойти и… что? Укрыть пледом? Защитить? Обнять? Это было абсурдно.       Но все же, он заставил себя сделать шаг, потом другой. Она, вздрогнула, должно быть, почувствовав его близость, но не отвела взгляд от окна.        — Я отменил все дела, — сказал после длинной тишины ровным голосом, глядя не на неё, а на огни города. — Сегодня я ничем не занят.       Миса резко повернула голову. На лице появилась искренне недоумение, она ждала упреков, злости или типичного игнорирования.        Она похлопала глазами, как бы проверяя не причудилось ли. Удивление медленно сменилась  робкой надеждой. Лайт выбрал её. Хотя бы на эту ночь и для Мисы, этого было более чем достаточно.