Глава 1

      В этом мире были супергерои. Не в кино, не в комиксах. Настоящие. Где-то там — за океаном, среди стеклянных башен Нью-Йорка и неба, разрываемого Тором. А здесь была она, был город в сером снегу, шипение старых троллейбусов, кашляющие подъезды, и хруст шагов на льду. Серые панельные дома - бетонные фишки домино, отдающие могильным холодом, дающие понять о том что в них есть жизнь лишь вечерами, подмигивая светящимися окнами. Россия. Она узнавала об их битвах по просочившимся записям, по чужим блогам, по видео, которые удаляли через час после публикации. И всё равно знала каждое имя. Каждую дату. Каждую потерю. Она росла в тишине. Не метафорической — настоящей. Рука автоматически потянулась к горлу - старой привычке, выработанной за годы молчания. Шрам там уже давно зажил, превратившись в тонкую белую ниточку, но она до сих пор иногда просыпалась ночью, задыхаясь от кошмаров, в которых машина вновь переворачивалась, осыпая всё вокруг крупными стёклами. А потом... "Мы сделали всё, что могли", - говорили врачи, избегая её взгляда. "Голосовые связки повреждены безвозвратно. Она никогда не сможет говорить". После этого ее слушали лишь пользователи сети интернет и в частности читатели её блога о героях нашего времени, где она расставляла по полочкам всю доступную информацию, сперва для себя, потом для них. Когда щёлкнул Танос, она осталась. Тот день она помнила в мельчайших деталях, как будто кто-то выжег его в её памяти раскаленным железом. Солнечное утро. Пустой холодильник - отец снова забыл купить продукты. Она шла в магазин, засунув руки в карманы старой куртки, когда люди начали... исчезать. Первый - парень на скейте, не старше её. Один момент он ловко объезжал лужу, в следующее мгновение его лицо исказилось ужасом, а затем - он просто рассыпался в прах, как песочный замок под порывом ветра. Скейт с грохотом упал на асфальт, продолжая катиться по инерции. Потом - женщина с коляской. Пронзительный крик. Пустая одежда, медленно опадающая на тротуар. Коляска перевернулась на бок, из неё выпала... пустота. Карина застыла посреди улицы, чувствуя, как мир вокруг медленно погружается в хаос. Крики. Машины, теряющие водителей. Самолет, чертящий по небу неровную линию перед тем, как исчезнуть за крышами домов. А потом наступила тишина. Она провела рукой по лицу - твёрдое, настоящее. Не исчезла. Не превратилась в пыль. Исчез её отец, исчезла его женщина. Остался тринадцатилетний подросток, потерявший маму и папу из-за дурацкого щелчка, оставив ему глупую молчаливую сестру. Остался и весь тот холод, в котором она жила. Она хотела исчезнуть — а осталась. И потом пять лет наблюдала, как мир ломается, как умирают надежды, как каждый второй в маршрутке смотрит в одну точку. И потом, когда все вернулись — она не смогла радоваться. Потому что Наташа не вернулась. Тони не вернулся. А они — да. Чем они заслужили это? Почему жизни этих людей важнее чем те две? Она сидела в своей комнате. Стены — выцветшие, как и чувства. На экране — чья-то компиляция "Памяти павших Мстителей". Карина смотрела и плакала. Молча. Как всегда. — Ты вообще меня слышишь?! Отец тряс её за плечи, перегаром прёт прямо в лицо. Карина морщилась, пытаясь отстраниться, но его пальцы впивались в её кожу, оставляя красные отметины. — Говорят же, убери свою писанину! Кому нужны твои бредни про этих уродов в трико?! Она пыталась что-то объяснить жестами, но он лишь сильнее встряхнул её, заставив зубы стукнуть друг о друга. — Хватит уже этих твоих телодвижений! Ты не в цирке! И тогда он швырнул ноутбук на пол. Она не успела поймать. Старый лэптоп ударился об линолеум с душераздирающим треском. Экран пошел паутинкой трещин, а где-то внутри что-то звякнуло и замолчало навсегда. Она вышла из дома поздно, без цели. Просто шла. Пальцы в карманах. Глаза на трещинах асфальта. И тут — крик. Не в голове, не в фильме — настоящий. Сдавленный, рвущийся. Переулок. В темноте мелькнули силуэты - мужчина, прижавший к стене девушку. Его рука зажимала ей рот, другая рвала одежду. В этот момент её голова опустела. Она бросилась на него без силы, без подготовки, без шанса. Просто тело, вставшее между. Ударила мужчину плечом в бок. Тот от неожиданности отпустил девушку, та сразу рванула прочь, даже не оглянувшись. Он удивился. Затем разозлился. Она не сразу осознала острую жгучую боль. Просто почувствовала входящий в тело холодный металл. И всё стало холодным. Она лежала на асфальте. Кровь стекала в сугроб. Где-то вдали выла сирена, хотя она даже не была уверена что это не было её воображение. В воспоминаниях всплыл лес. Фестиваль. Тот парень крутил огонь под бодрое музыкальное сопровождение, вокруг полянки сидела пара сотен людей, в середине костёр и все смотрели только на на того кто играючи выплевывал пламя и крутил огненные шары на цепочках. Искры костра поднимались в ночное небо. Разве перед смертью не должна пролетать вся жизнь? Почему именно этот момент? Возможно потому что тогда ей было чертовски тепло от алкоголя в крови, людей вокруг и жара костра. А сейчас ощущался лишь холод. Ей было не больно. Только обидно. Она не кричала — не могла. Никогда не могла. Но внутри — был крик. Громкий, сильный, разрывающий. "Я хочу жить." И в этот момент — все растворилось.

***

Мир встретил её звенящей тишиной. Будто кто-то ударил по камертону где-то у неё в черепе, и вибрация разливалась по всему телу. Карина пришла в себя на на крайне неудобном кресле. Самом неудобном в её жизни, пожалуй. Пахло кровью, раскалённым металлом и чем-то ещё — кислым, химическим.. Открыла глаза. Свет — резкий, белый, больно. Потолок... разбит. Лампы мерцают, некоторые вырваны. Люди. В белых халатах. Лежат. Не двигаются. Она хотела вскочить, но от резкой боли села обратно. Её рук торчали какие-то капельницы, сжав зубы она выдернула их, затем занялась кучкой проводов, присосок на её голове. В голове — паника, но не узнавание. Мир вокруг... казался больше. Через чур. Руки — чужие. Маленькие. Кожа — смуглее. Она выдохнула, чтобы закричать — и замерла: звук. Настоящий, дрожащий, как впервые включённый инструмент. — …ах… — вырвалось из её горла. Она услышала себя. Звук сотряс воздух, тонко, как комариный писк. И — трещина на стеклянной стене рядом. Она зажала рот. Сердце билось, как бешеное. В голове миллион почему и откуда, но нет ответа. Только звон в ушах и мёртвые тела. Она попыталась встать — ноги подкашиваются. Порезы на ступнях, кровь оставляет следы на плитке. Она бродит по коридорам, опираясь на металлические стены странного здания, зная только одно: надо уйти. Стёкла. Ни одного целого. Она шла по коридору, придерживаясь за стену. Ноги дрожали, а в висках стучало — будто кто-то бил в барабан прямо у неё в черепе. Лаборатория напоминала зону боевых действий: неработающие треснувшие компьютеры, следы крови, засохшие в виде причудливых узоров на линолеуме. В одном из кабинетов она находит осколки зеркала, этих маленьких отражающих кусочках была не она, не ее лицо. Девочка. Глаза чёрные, испуганные. Волосы тёмные, лицо — чужое. Но в глазах — она. И это страшнее всего. Девочка отбрасывает кусок стекла, будто он был прокаженный и попятилась, пока не наткнулась на широкий стол. По нему были раскиданы какие-то бумаги. Многие листки были перечеркнуты красным, как будто кто-то яростно выводил: "ПРОВАЛ. ПРОВАЛ. ПРОВАЛ". Её путанный потерянный взгляд зацепился за некую чертовски знакомую символику, череп и щупальца. Только вот откуда? Она внимательнее вгляделась в суть написанного. Чёртов английский язык. Она умела понимать его на слух вполне сносно, но не этот дурацкий сухой заумный слог. Слишком много непонятных слов. Однако одно единственное слово вдруг пробивает её на дрожь, заставляя замереть в неверии. "H.Y.D.R.A.". "Гидра? Это все больше похоже на температурный сон" - её губы невольно искривились в нервной улыбке. В голове всплыли кадры из старого видео: Наташа Романова перед камерами, её спокойный голос: "Щ.И.Т. был заражён с самого начала. Гидра росла в его тени..." А потом — тонны документов, выложенных в сеть. Фото, отчёты, списки... И этот самый логотип. Она вновь пробежалась по документам в тщетных попытках вытащить с задворок памяти свои знания об этом языке. Но проблема была ещё и в том что часть документации кажется была вообще на немецком. Однако была ещё одна странность. Всё документы были датированы не позднее чем 2007-м годом. Часы проходят в панике. В крови. В безрезультатных попытках открыть бронированные двери. Руки дрожат, тело хочет упасть. Единственным путём наружу было окно на втором этаже. Такое же разбитое как и всё в этом здании. Она обрывает с тел мёртвых людей халаты, сдерживая тошноту и скручивает. Пальцы — в ожогах от трения. "Ты уже умирала. Значит, бояться нечего." Она прыгает. Импровизированный канат тянет кожу и всё-таки оказывается не самым надежным товарищем, развязываясь на пол пути. Она неловко падает на горячий песок. Кашляет и корчится от боли. Мир — жёлтый. Горячий. Бесконечный. Пустыня. И ни души. Ни ответов. Только жар. Только боль в ногах. И крик внутри — теперь настоящий. Но она уже не та. И ещё не знает — кем стала. Пустыня начиналась внезапно. Ни забора, ни границы. Только разрушенное здание — как выброшенный орган — и дальше: песок, песок, песок. Каждый шаг отзывался болью — ступни, изрезанные стеклом, сочились кровью, а горячий песок сыпался на раны, как наждачная мука. Он цеплялся, лип, забивался под ногти, в рот, в волосы. Он был везде. Словно пустыня пыталась разобрать её по частям, сделать частью себя. Но она шла. Солнце поднималось медленно, как палач, неторопливо размахивающий кнутом. Днём воздух становился густым, как кипяток, дышать было тяжело. Горизонт дрожал. Тени прятались под собственными тенями. Кожа обгорела, губы лопнули, язык прилипал к небу. Ночью приходил холод. Такой, от которого дрожит душа. Она заворачивалась в обрывки халатов, находила выбоины между дюнами, чтобы спрятаться от ветра. Луна висела, как глаз наблюдателя. Звёзды были рядом, и в то же время — недостижимо далеки. Она смотрела на них и думала: "Я всё ещё тут" Всхлипы срывались — настоящие, тихие. И исчезали в песке, как слёзы, которых уже не было. На третий день её ноги больше не чувствовали боли — они стали болью. Пальцы были в ссадинах. Голова — в огне. Каждое движение — борьба с телом, которое давно хотело лечь и не вставать. Но где-то внутри что-то шептало. Насмешливое, ироничное: "Ты же хотела жить. Хотела тепла. Вот — живи. Дыши горячим воздухом. Иди." Быть может это и был Ад, но она шла. Потому что не знала, что делать, кроме как идти. Потому что если остановится — исчезнет. А она уже исчезала однажды. К полудню третьего дня, когда небо будто стало белым от жары, мир в ее глазах начал плавиться. Третий день. Тело её предало. Оно не упало — оно рухнуло, как сгоревшая звезда. Карина не почувствовала удара земли. Только вкус пыли на губах. И темнота — не мрачная, а теплая, как вода, в которую ныряешь навсегда. Очнулась от хлюпанья. Холодная вода стекала по горлу, попадая в лёгкие. Она закашлялась, захрипела. Над ней — лицо в тени платка, загорелое, с уставшими глазами. Он говорил быстро на незнакомом языке, жестикулировал и подносил флягу снова. Ей было всё равно, кто он — вода была всем. Она пила, давясь, с жадностью, за которую потом себя бы презирала. Потом — кусок лепёшки, что-то сухое, солёное, и снова вода. Мужчина взглянул на неё и что-то пробормотал и к своему удивлению она поняла пару слов на этом странном языке, который никогда не знала: — Маленькая.... худая....повезёт. Он подал руку. Она пошла за ним. Потому что идти вперёд — всё, что у неё было. Бандитский лагерь встретил её запахом костра, ржавчины и мяса. Вокруг — мужчины, вооружённые, с выцветшими повязками, грязными руками. Кто-то играл на самодельной гитаре. Кто-то точил нож. Кто-то молча курил. — Откуда ты её взял? — спросил один. — Из песка. Умирала. — — Жива? — Ещё как. — Девочка в пустыне одна? Ха. Странная. Может, шпионка. — Или подарок судьбы. Они спорили. Она смотрела с удивлением разбирая и понимая всё больше слов. И чувствовала — опасность сгущается. Один из них подошёл, потянул её за руку. Она отдёрнулась. Другой схватил за плечо. Резкий — словно животный инстинкт — страх взорвался в груди. Один из них подошёл, потянул её за руку. Она вновь отдёрнулась. Другой схватил за плечо. Резкий — словно животный инстинкт — страх взорвался в груди. — Не бойся, крошка. Сейчас вымоем, покормим, продадим. Или оставим. Смотря как себя поведёшь. Руки. Сильные. Грубые. Тянули. А потом — вспышка. Она закричала. Не осознанно. Не нарочно. Просто — страх стал звуком. Воздух дрогнул. Небо, казалось, вздрогнуло вместе с ней. Ушедшая вглубь пустыни тишина была разорвана. Звук — не громкий, но узкий, словно лезвие. Он ударил по ушам. По глазам. По мозгу. Два мужчины, что были ближе всех, рухнули как куклы. Из их ушей и носов текла кровь. Глаза закатились. Тишина вернулась. Но уже совсем другая. Она стояла, дрожа, рот полуоткрыт. Вспомнила лабораторию. Стекло. Кровь. Людей. Она... это она сделала? Карина попятилась. Слёзы, пыль, ужас — всё смешалось. Но не успела убежать. Она почувствовала как что-то тяжёлое и острое ударило её по затылку. Свет выключился, как старый фонарь. Очнулась в темноте. Во рту — привкус железа. На лице — намордник. Крепкий, кожаный, с металлическими вставками. "Чтоб не орала, как демон." "Девка чёртову бурю подняла." "Её бы на цепь, да к врагам отправить." "Оставим. Надо понять, что она вообще такое." И она лежала, привязанная, в сыром помещении. Где-то внизу лагеря. Как зверь. Но она дышала. И значит — всё ещё жива.