Глава 6.

«Каждый вечер в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай. Традиция. Я бы сказала — ритуал, с добавочкой, что ритуал похоронный для здравого смысла», — хмуро подумала Асия, соскребая щеткой жир с чего-то, что с утра еще носило гордое название «противень», но сейчас скорее являлось иллюстрацией к её жизни. Столь же липкое, мрачное и воняет чем-то горелым. Вокруг заканчивался рабочий день — кто-то кашлял в лучших традициях туберкулеза, кто-то ругался между собой, кто-то собирал ножи с видом, что еще немного и резать придется не только овощи. Столы оттирались вяло, кастрюли мылись с ненавистью, пол шёл в финальный круг с тряпкой и ощущением, что никто в этом помещении не заслужил отпущения. — Ещё один день без любви, — пробормотала Санна, устало вытирая руки о передник. Асия молчала. Она бы, конечно, могла бы вставить ремарку, но ей было лень говорить. Смена закрывалась. Люди ползли вон в общие комнаты людской. Поварёшки звякали, как траурные колокольчики надежды. Асия им молча завидовала – они хотя бы имели возможность принять горизонтальную, статичную позу, в то время как ей еще предстояло топать на галерею соседней литейки, потому что Саэлю, видите ли, опять захотелось поговорить наедине поздно вечером. «Ну вот на кой черт мне переть туда?» — ругала она себя, напряженно выжидая, когда кухня станет гораздо менее населенной носителями любопытных глаз и бескостных языков. В голове медленно, как капля в раковине, капал ответ: «надо». Потому что телефона здесь еще не изобрели, а почтовые голуби были роскошью и сообщить, мол, сорян, братуха, я тут немного подзадолбалась, было проблемно. Вечер становился томным. Большая часть обитателей кухни уже сгинула, чтобы воскреснуть завтра с новым отсутствием сил и мотивации к работе. И Асия, стараясь не выглядеть кем-то на стадии распада по атомам, вытерла руки, тихонько вздохнула и направилась к выходу. — Куда? — буркнула Закир, недобрым взглядом поглядывая на руку, уже ухватившуюся за ручку. — Проветриться. На свежий воздух. — Ну-ну, — хмыкнула орочиха. — Только не позволяй ему много. Имей гордость и голову на плечах. Воздух на галерее суетливо дрожал, поднимаясь вверх зыбкими волнами жара. Ниже, в котловане литейного цеха, гудели новые печи, сыпались искры, пахло шлаком, потом и чуть-чуть надеждой, что смена когда-нибудь точно закончится. Саэль стоял у перил. Ровно, спокойно, погруженный в себя. Слишком красивый на фоне копченых стен, и чересчур важный, чтобы вообще оказаться в таком месте. Асия подошла, без лишних жестов, с лицом, светившим транспорантом: «Ну вот она я, прошу любить и не жаловаться». Волосы, как всегда, в беспорядке, руки еще пахли щеткой и жиром, навсегда въевшимся в металл, а весь её вид выражал крайнюю степень обеспокоенности отсутствием сна. — У тебя было свободное время? — спросила она мрачно, разглядывая друга с нескрываемым раздражением. — У меня была необходимость, — ответил мужчина, напрочь игнорируя недружелюбность и взгляд с желанием подарить ему оздоровительный тур куда подальше отсюда. — А, ну ты так и заходи в следующий раз: «Здрасте, я тут по надобности». Он не ответил на выпад. Она и не ждала. С галереи литейки открывался вид, от которого нормальные люди теряли аппетит, а ненормальные — начинали работать здесь по призванию: внизу кипела раскалённая жижа индустриального ада, всё грохотало, чадило и плевалось искрами, как будто сама промышленность встала не с той ноги. И где-то в этом прекрасном хоре техногенного отчаяния можно было, если сильно захотеть, разглядеть прогресс, инновации, модернизацию и по местным меркам почти уникальные технологии плавки. Примитивные, правда, с точки зрения Асии до скрипа зубов. Саэль проследил её взгляд вниз и коротко спросил: — Ты называешь жидкую фазу «второй жизнью металла». Почему? — голос его в этот раз звучал заинтересованно, почти личным, как если бы хотел запомнить не только ответ, но и тембр, с которым она его даст. — Потому что там уже всё по-честному, — устало вздохнула женщина. Началась его любимая игра «я задам тебе тысячу вопросов из разных сфер, а ответы мысленно запишу в блокнотик, но тебе не покажу». — Либо течёшь, либо трескаешься. Третьего не дано. — Поэтично, — заметил он. — Технично, — поправила Асия. Гул металла не мешал, он как будто держал ритм и служил за фон, чтоб мысли не слетали с катушек. Здесь редко кто разговаривал. Сегодня — исключение. Саурон мысленно подметил: не смутилась. Не кокетничала. Ответила. Игра продолжалась: — Это похоже на тебя? — спросил он. — В каком смысле? — Асия оперлась на перила и почти свесилась вниз, пытаясь к чему-то приглядеться. — Ты тоже или течёшь, или трескаешься? — его глаза на секунду сузились. Асия хмыкнула: — Я, в отличие от металла, могу ещё пару раз сделать вид, что всё нормально. Хотя да, потом тоже хрупкость начинается, — она указала рукой на группу кузнецов внизу. — Ты смотри, что творят, а? Они там металл готовят, а не булочки с ревнем! Еще бы муки подкинули вместо извести. Руки бы поотрывала. «Согласен, — машинально заметил Саурон. — Нарушение технологии. Нужно сказать Дракзуру. Печь №3». — Как ты понимаешь, что металл готов? — По звуку, по цвету, по запаху, по тому, как себя ведёт. Он же, как человек — врёт не словами, а поведением. — А если врёт хорошо? — Тогда я ошиблась. И ты получаешь брак, который может кого-нибудь убить. В этом смысле металл лучше людей: он хотя бы честно ломается, — Асия пожала плечами, почувствовав в его взгляде угрозу: Саэль чуть отвёл глаза, и она могла бы поклясться — чтобы не усмехнуться. Или, наоборот, не нахмуриться. — Ты слушаешь металл? — наконец, закончив инспекцию, Саэль снова повернулся к ней. В его глазах будто еще отражались проблемы литейки, которые он зафиксировал. И где-то глубоко под ними уже собирался план, кого именно наказать за недочеты. — А ты — нет? — удивилась рабыня. —Или ты предпочитаешь управлять тем, что не говорит? — Я предпочитаю, чтобы говорили тогда, когда им это разрешено, — он сделал резкий шаг ближе. Асия не отшатнулась, словно вообще не заметила выпада. Она присела на ящик, болтая ногами в воздухе в разные стороны, как ребенок, которому скучно. — Ну да, ну да. Металл такой фигни не понимает. Ему или жарко, или — поздно. Никакой субординации, — она разбаливалась и случайно тукнулась пяткой об угол. — Ах ты ж, нехорошая штука, — женщина потерла место удара и погрозила ящику кулаком. —Только фаза, плотность и точка плавления. — У тебя точная речь, — проговорил Саурон. — Даже слишком. — А у тебя — очень осторожный способ выяснить, что я еще знаю, — честно ответила Асия, но ногами болтать прекратила. Она поставила локоть на колено, оперлась подбородком в кулак и глянула на него сверху вниз, ожидая ответной реакции. Саурон отметил: она провоцирует. Нахально. Хочет проверить, дойдёт ли до зубов. Даже если боялась, то виду не подавала и запрятала страх так глубоко, что ощутить его на внешнем уровне было невозможно. — Ты держишься уверенно. Это защита? — Саэль посмотрел на неё с тем выражением, которое обычно используются теми, кто уже знает, что ты сдашься, просто интересно — через сколько минут. — Это технология. Мне так комфортно жить, — она попыталась переключить его внимание на что-то другое: — А ты вот, например, всё время говоришь, как будто ведёшь внутренний монолог со сносками. Только без эмоций. Это защита? — Я экономлю эмоциональные ресурсы, — ответил он спокойно. — Для более рациональных катастроф. Асия хмыкнула: — Ну, когда начнётся следующая катастрофа, ты не забудь предупредить. Я прихвачу каску и перекус, чтобы наблюдать в первых рядах. И тогда Саурон перешёл в прямую атаку: — Скажи честно. Ты выживаешь здесь потому, что сильная, или потому что все думают, что ты бесполезна? Фраза — отточенная, как нож. Стратегически точная. Практически всегда бьёт в уязвимость и заставляет человека агрессивно оправдывать свое существование. Асия же притихла, мгновенно принявшись разглядывать небесный свод, будто именно там был ответ на вопрос. Саурон видел — она размышляет над ответом, медленно из-за усталости. Асия моргнула. Потрясла головой. И встала: — Хочешь ответ на такой вопрос? Хорошо. Сейчас всё будет. Только не говори потом, что не предупреждала, что это опасно для психики. Саурон не ожидал, что она — отступит на пол шага в сторону, повернется к нему и задрав голову, стряхнет воображаемую пыль с плеча, приложив руку к сердцу, насмешливо поклонится и… Выставив правую ногу вперед, резко, будто наступая на грабли, она пустила волну по плечам, в странном, рваном ритме. Под музыку, которой не было слышно, только гул цеха, но как будто уже игравшую в её голове. С отсутствием какой-либо величественности, совсем без грации, нарочито плохо, как если бы ждала, что он начнет смеяться и в этом был смысл. Хлоп — ладонью по бедру. Потом по другой. Поворот — на месте, с чуть заведённой пяткой, почти споткнувшись на ровном месте. Плечи неуклюже дёргались, руки не знали, где им быть и куда податься, а может и вовсе оторваться от этой сумасшедшей и зажить своей жизнью. Шаг вбок — как будто уходит от выстрела, но опаздывает. Саурон смотрел, не вмешиваясь. Внутри — слишком тихо. Как бывает, когда сбой не регистрируется как ошибка, а как новая команда, для которой ещё не написан протокол. Он едва коснулся браслета на левой руке. Незаметно даже для себя. Подскок — резкий, абсолютно идиотский, но зато честный и от души, как у человека, который никогда не умел танцевать, но однажды сказал: «А и хрен с ним», потому что ноги уже понесли в пляс. Качнула бедром, не сексуально — устало и зло. Наклон, резкий, словно ищет носок на полу, но передумала. Голова Асии мотнулась — как будто пыталась избавиться от мыслей, но получилось просто комично. Шаг на месте. Второй. Третий. Руки повисли, потом дернулись вверх — уже не в танце, а в протесте против гравитации и понедельника. Все действие заняло меньше минуты. Асия выдохнула неспешно, пригладила выбившиеся волосы, и спокойно вернулась на ящик, вернув себе изначальную позу. И улыбнулась куда-то внутрь себя, не вызывающе — по-человечески: — Достаточно информативно или повторить? — он молчал. — Смотри, я еще и спеть могу. Но тогда меня точно высекут за подрыв твоего ментального здоровья. Саурон впервые за долгое время не хотел задавать вопросов. Он даже не сразу сообразил, почему. Будто фраза зависла на языке, но не имела нужного глагола. Вместо анализа — пауза. А затем он понял: нечего классифицировать. Всё сломалось — не система, а ожидание Конечно, танец был абсурдно ужасен, но забавнее выглядел сам этот подтекст со вкусом пубертатного бунта кусочка системы, возомнившего себя целостным: «Я двигаюсь. Я живая. И ты ничего не можешь с этим сделать». Кухонная девка танцевала, как человек, который не боится выглядеть глупо. Это нельзя имитировать. Ответ без регламента. Она могла действовать без структуры. И остаться собой. Асия чуть ухмыльнулась, без вызова, но с тенью «я могла, и сделала». Саурон это уловил. И не забыл. Он скрестил руки, но внутри структуры что-то дрогнуло — не трещина, а чуждый импульс. Танец был нелеп. Груб. Антиэстетичен до оскорбления. Но то, что она позволила себе его начать — в его присутствии, вопреки ожиданию ответа — было поступком, который он не сразу сумел классифицировать: это не укладывалось ни в иерархию, ни в рамки допустимого поведения объекта исследования. Она сделала не то, что хотела и в этом было столько непрошеного, нахального существования, что у него впервые за бесчисленные годы возникла мысль: а не слишком ли она позволяет себе быть собой? Саурон отвёл взгляд, чувствуя, как в нем вот-вот проявится, то, что Асии знать еще не следовало — и только тогда заметил Тень. На границе жара и полутени, там, где кухонная девица не могла её видеть. Подопечная не двигалась и избегала смотреть на него напрямую, но её присутствие было ощутимо, как холод в раскалённом воздухе. В её позе было напряжение, возникшее от того, что она тоже это увидела. Он посмотрел на неё. Не как на подчинённую. А как на свидетеля. «Ты тоже это поняла», — не сказал он, но Тень все равно кивнула — едва заметно, чуть дольше, чем нужно. Саурон понимал, что она вряд ли пришла понаблюдать за ними исподтишка. Скорее, случилось что-то, что требовало немедленного вмешательства. Он повернулся к Асии. Лицо снова стало нулевым — нейтральный режим, как у выключенного прибора. — Мне надо идти, — коротко бросил он. — Работа? — с оттенком привычного сарказма бросила Асия. — Всегда. Он быстро покинул её, оставляя в одиночестве (только в гордом ли?) на крыше галереи. Не сказал на прощание ни единого слова, даже не счёл нужным обернуться — будто и не было ничего, что могло бы выбить его из колеи: ни танца, ни тем более, странного напряжения после. Просто встал и пошёл, с таким видом, будто вспомнил, что забыл выключить ад. Вежливо испарился, как если бы вспомнил, что где-то ещё тлеет война.