Глава 66.

«Он хотел обнять весь мир — и подавился мухой.»

— В. Ф. Одоевский

Саурон повёл её за собой, с ровным напором, за которым не предполагается ни вопросов, ни задержек. Рука на запястье держала не женщину — конструкцию, которую нельзя отпустить без последствий. Асия сделала два шага, хромая и оглянулась: пепел тянулся за сапогами, хрустели обугленные кости. Воздух — горячий, как из-под крышки крематория. И он — рядом. Стоит спокойно: не тот, кто прошёл сквозь бойню, а тот, кто её построил. Как будто всё вокруг — итог выверенной формулы. Она не смогла даже вскрикнуть: что сказать тому, кто пережил звёзды? Тому, кто смотрит на время не изнутри, а сверху. Он не человек — Асия давно и основательно это знала. Но раньше это можно было забыть, как-то не учитывать, делать вид, что он просто излишне зазнавшийся мужчина с обостренным чувством собственной значимости и патентованным собственничеством. Когда он касался её, когда злился или дышал слишком близко — она обманывалась внешностью. Бьющимся под кожей сердцем. Реакциями смертного тела с вполне большим диапазоном возможностей. Там были следы тела. Следы воли. Сейчас — нет. Сейчас он — масштаб. Не «Владыка». Не «Саэль». Даже не «Саурон». Структура, толкающая свою плоть сквозь пространство и время к собственным целям, к порядку, придуманному им самим. Иная форма бытия. «Я — человек, — вдруг спокойно подумала она. — Я думаю в сантиметрах, в словах, в боли. А он — думает в тысячелетиях. В материи. В равновесии. Я, конечно, тоже Воля. А он — Воля в бесконечности, — и поняла, резко, неожиданно, как будто прилетело обухом в мозг: — Между нами — не пропасть. Несовместимость форматов. Он видит смерть так, как я вижу смену времён года. Он не поймёт, что такое жалость. Он не поймёт, почему от вида трупов сводит желудок. И главное, не должен понимать». В стороне, среди растрёпанных, перемешанных с землёй остатков лагеря, валялось тело, как отброс, как тишина, глухая, разлагающаяся, как будто сам воздух отвернулся. Пальцы — то, что от них осталось, валялись в траве отдельно, слипшиеся от грязи, искривлённые, как корешки гнилых грибов. Они расползались, будто пытались уползти в землю, но не успели. И именно они врезались Асии в глаза, как ржавые гвозди: Тело было вывернуто, как сломанный кукольный шарнир, лицо застыло в судороге, где уже не разобрать, что было последним — страх, боль или осознание. Губы чуть раздвинулись в попытке сказать последнее слово — и не смогли. Глаза выдавлены набок. Один остался целым. Он глядел прямо в небо, уже мутнеющий, пустой, как банка из-под тушёнки. Но именно пальцы. Именно они. Криво, грязно, безнаказанно оторванные, разбросанные в траве, как будто кто-то смеялся над её словами и буквально выложил ответ. Асия знала, чьи это были руки. И знала, что сама же когда-то, в ярости со злостью, пошутила: «Посчитаем потом, сколько пальцев останется». И вот — посчитали. Наверное, даже в отчёте указали. Саурон стоял рядом — недвижимый, безмолвный. Он ждал, полагая, что она поймёт: это был акт защиты. Возмездие, оформленное в его точной, структурной любви. Он хотел увидеть вспышку в её глазах — хищное, ясное «да», которое совпадёт с его «я сделал правильно». Он хотел, чтобы она ощутила вкус отмщения, почувствовала безопасность — в очищенном мире, где всё, что ей угрожало, уже уничтожено, никто больше не посмеет её тронуть без его разрешения. И тем более потребовать от неё что-то унизительное. Мир, построенный для неё. С ним. Он ждал благодарности. Но вместо этого он почувствовал: она напряглась. Сжалась. Пальцы в его руке дрогнули от внутреннего рефлекса: беги. Спастись. Исчезни. Он видел это в каждом сбившемся, рваном вдохе. В каждой мелкой судороге плеч. Чувствовал, как её нутро выворачивается — горько, отчаянно, до тошноты. Кожа на её лице зеленовато посерела кожа, будто сама плоть не выдержала этой правды. Он слышал это через Печать, как сердце выдаёт перебой за перебоем, как внутри неё встаёт комок отвращения, боли и... Отторжения. Владыка знал, что она хочет сказать. Порыв — крик, рвущийся из её горла: «Зачем ты это сделал?», но слова так и не вылетели наружу, потому что ответ был очевиден. Он слышит. Он отвечает через Печать. И его ответы — чудовищны. Саурон видел: она ускользает. Не телом. Духом. Асия не кричала, но внутри что-то отступало — тихо, упрямо, как тонкая жила, теряющая пульс. Самым невыносимым было непонимание: "за что?". Она не чувствовала, что заслужила мести, ярости, или этой расправы, совершённой ради неё. И главное — не принимала это как подтверждение собственной значимости. В её взгляде, когда Саурон мельком уловил его, тусклый осадок столкновения с чужой реальностью, слишком масштабной для человека. И всё то же неловкое, абсурдное чувство вины: будто она — причина катастрофы. Саурон молча шагнул ближе, легко подхватил Асию на руки, как поднимают хрупкий, уязвимый груз, который нельзя доверить земле и прижал её ближе, грубее, чем нужно. Как будто одной хваткой мог склеить обратно то, что уже треснуло. Он ощущал, как сжимается её сердце, как суть сворачивается в тугой узел, уходит внутрь в отчуждении. Трава шуршала под его сапогами. Ветер трепал остатки покосившихся шатров. Всё вокруг пахло смертью, но для него это было фоном. Где-то глубоко, в том месте, которое он ненавидел за слабость, шевельнулась хрупкая, мерзкая догадка: она может исчезнуть. Смыслом. Собой. И всё равно — он нёс её, не понимая, как остановиться. Его путь — вперёд. Потому что, в конце концов, даже трещины становятся частью оружия, если знаешь, как правильно их использовать.

***

Саурон опустил её лишь на миг, когда усаживал на сидение в карете. Его движение было точным, отточенным, как удар скальпеля. Спокойствие, с которым он это сделал, оставляло после себя глухой, вязкий осадок. Владыка обрушился рядом, как метеорит, которому захотелось взглянуть, что там копошится внизу. Асия сжала ладони на коленях, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать, как бешено колотится сердце. Страшно было от мысли, как она дошла до этого: сидит в замкнутом пространстве с существом, для которого землетрясения — часть архитектуры. Он не был врагом. И не был другом. Он был — среда. Как вакуум. Как медведь в одной палатке: красивый, смертельно опасный и не обязан ничем. Асия втянула воздух. Ошиблась: стало только хуже. Желудок сжался в тугой ком, голова зазвенела. Пальцы едва заметно шевелились, будто искали опору в пустоте. Всё тело кричало: «Назад!», а идти было некуда. Саурон повернулся к ней, но на лице решение — ровное, тяжёлое, как тектоническая плита, скользящая под океаном. Она прикрыла глаза. И впервые всерьёз захотела, чтобы это оказался всего лишь плохой сон. Саурон наклонился ближе, его дыхание обожгло ей висок — тяжёлое, горячее, плотное, как дуновение из печной топки. Пальцы медленно скользнули вдоль линии её челюсти — внутри Асии что-то отдалялось, сдвигалось в сторону, где его не было. И это было недопустимо. Он не мог позволить ей стать чужой. Не после всего. Пальцы скользнули вверх, засели, как крючья, в ткань — небрежно, с грубой уверенностью, с какой пёс хватается за шкуру добычи, не различая: где плоть, где остатки достоинства. Его рука нашла кожу — холодную, как выветренную, будто покусанную морозом. Асия продолжала сидеть: неподвижно, тяжело, как вымерший фрагмент жизни, в котором только сердце иногда вздрагивает — по привычке. Взгляд — провален внутрь. И именно эта тишина злила. Полное отсутствие сигнала. Асия не дергалась, не спорила, не принимала, не отдавала — она просто ушла внутрь, где его Печать, его Воля уже не касаются. И от этого становилось мерзко неправильно. Он уже привык к ней: едкой, подвижной, яростно спорящей, но присутствующей в его поле, даже когда она его раздражала. Главное, что была. Отвечала на него, как на раздражитель. Саурон склонился к её шее. Вдохнул её запах — пот, кровь, солёный ужас, медленную, цепляющуюся за жизнь плоть. Его губы, горячие, жадные, почти коснулись кожи у основания её горла. Ладонь снова сместилась, будто размечая зону контроля, сжав её бедро чуть сильнее, чуть грубее, цепляя синяки, словно намеренно проверяя — где она всё ещё Асия. Тело Саурона нависло над женщиной, как сдвинутый пласт земли, идущий на снос. Он тёплый. Он живой. Он — здесь, весь. Закрывая собой воздух. Стены. Выходы. Пальцы легли ей под подбородок, подняли её лицо. Запрокинули голову, обнажая шею, губы, разбитую кожу. Саурон склонился к ней ближе. Ещё ближе. Его губы почти коснулись её. Асия подорвано, приглушенно, выдохнула, как будто она даже не была собой. Просто кусок жизни. Просто кто-то, кто не знает, вернётся ли назад: — Не надо. Пожалуйста, Мгновение повисло в воздухе — острое, тонкое, как шило. Саурон застыл. Дыхание сорвалось у него с губ коротким, сдержанным рывком, каким вырываются из груди выстрелы, когда стреляешь в упор. Он смотрел на неё. И в этот раз, по-настоящему смотрел — туда, вглубь. В её глаза, в которых всё ещё дрожала жизнь. Глаза, в которых было то самое крохотное «ещё» — ещё вера, ещё тепло, ещё упрямство, но где-то так глубоко, что даже ему не достать. Если он сейчас сделает ещё хоть один шаг — этим своим хищным безоглядным напором — этот свет погаснет. Что-то во Владыке разошлось по шву с космической тишиной. Саурон медленно отстранился. Тяжело, через силу, словно срывая с себя кожу, которую сам же натянул слишком туго. Движение было горьким, как удар зверя, который вдруг понял, что разорвал не врага — свою собственную стаю. И... дрогнул. Внутри. Он мог построить порядок. Мог подчинить реальность. Но не мог прижать к себе живое, не расплющив его до толщины в ничто. И в этой точке — пусто. Потому что, если сломать... исчезнет не Асия. Исчезнет отклик. И он останется один, посреди идеально выстроенной, мёртвой тишины. Асия сидела всё там же — застывшая, с побелевшими пальцами, вцепившимися в ткань на коленях. Она даже не сразу поняла, что происходит. Видела, как он застёгивает верх своей мантии — резкими, глухими движениями, будто зашивает в себя что-то чуждое и неприглядное. Как пальцы его цепляют застёжки жёстко, зло, почти ломая металл. И только через несколько секунд её кожа поняла, что его больше нет рядом. В карете стало тесно. Саурон не проронив ни звука потянулся к двери. Порывисто, почти грубо распахнул створку и коротко бросил наружу: — В лагерь. Без остановок. В гранулярности голоса звенело что-то такое, от чего даже земля под колесами кареты вжалась бы глубже в себя, если бы могла. Владыка снова упал на сидение — отдельно. Строго, низко, поставив локти на колени и сцепив руки в замок, так, будто удерживал ими что-то, что угрожало вырваться наружу. Асия тоже не двигалась, вся сжавшись, как человек, который случайно оказался в эпицентре удара снаряда и до сих пор не понимает, жив он или нет, но на всякий случай лежит ногами в сторону взрыва. В висках стучала кровь. В горле стоял комок, не дающий ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она сидела — и впервые за долгое время не знала, что ужаснее: его злость или его молчание. Хотя, пожалуй, жутче всего, что в этой беззвучности было только одно: глухая, безмерная тяжесть существа, которое могло бы стереть города, но остановилось. Может быть, он и вправду хотел её удержать, только умел это так же, как вулкан может «беречь» долину — заливая её лавой. Асия попыталась на автомате подкинуть в голову какую-нибудь дурацкую шутку — про романтические поездки в закат, где бонусом идёт эмоциональный надрыв. Но шутка застряла где-то между сердцем и страхом, и не смогла выбраться наружу. Да и кому тут шутить, когда твой спутник — не мужчина, не маг, и даже не катастрофа, а ОГРОМНЫЙ БОЖЕСТВЕННЫЙ ДУХ, а выглядящий как обиженный директор металлургического техникума?