Глава 67

Асия точно не поняла, в какой момент оказалась в шатре, наполненном тяжёлым, тёплым воздухом, пропитанным запахом сухих трав, мазей и вина. Всё будто сместилось: границы, время, собственное тело. Сначала был толчок — возможно, ступень у входа, затем что-то мягкое под спиной, размытый силуэт, склонившийся над ней. Кто-то говорил неразборчиво, как сквозь воду. Кто-то держал её за плечо. Затем — свет, опущенный занавес, чужие руки на лодыжке, и всё это вплелось в единственный кадр, как сон. Не уловила, когда именно лекарь с тонким лицом и пальцами ремесленника вправил ногу. Осталось только ощущение: боль такая яркая, что прошлась по позвоночнику и вцепилась в живот. Она не закричала — голос тупо запоздал. И не запомнила, чем ей обработали раны, не услышала, были ли слова утешения. Только во рту, под щекой, лежал комочек: горький, вяжущий, с лёгкой терпкой сухостью, оставляющей после себя послевкусие железа. И где-то там, в глубине, медленно, устало, всё ещё билось сердце — по инерции. Асия не поняла даже, когда её отмыли — и кто это сделал. Кто стаскивал с неё запёкшуюся одежду, мыл волосы, очищал кровь с запястий и шеи, вычищал грязь из-под ногтей. Всё происходило мимо неё, как если бы тело стало объектом, подлежащим реставрации, а душа в это время исчезла с чертежей. Она не заметила, кто уложил её на ложе, кто подоткнул одеяло под бок, кто потушил свет, оставив только слабое дыхание лампы где-то в углу. Реальность в какой-то момент словно провалилась в текстуры: цвета стали плоскими, движения — автоматическими, звуки — ровными, как в неисправной игре, где мир продолжает работать, но персонаж больше не реагирует на команды. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, спала ли. Только ощущала, что всё уже случилось — и ей об этом не сообщили. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, и дереализация не стала исключением. Возвращение в тело было липким, как медленное выныривание из болота, где каждый сустав просил остаться в тепле и забвении. Всё болело, потому что тело знало: нет времени на «отлежаться», через три часа снова на смену, а сознание всё ещё пытается отмотать себя на пару суток назад и перезагрузиться. Кожа ссохлась, кость ныла с достоинством старого трудяги, а воздух казался густым, как старый жир на сковородке, в который кто-то уронил настроение. Асия лежала на койке, уткнувшись лбом в подушку и обхватив её локтем, как обезьяна — банан: бесполезно, но привычно. Лицо пульсировало характерной настойчивостью, нога тянула на себя всё внимание, напоминая о себе без сантиментов, считая нужным докладывать через каждые полминуты: «Я всё ещё болю полностью, если что». И вот в эту абсолютную, хрустальную внутреннюю пустоту влетела мысль. Одна. Громкая. Сверхреалистичная. Нелепая, как шапка с ушами на совещании центрабанка. Не как аллегория к душе, не образ утраченного рая или тоска по дому. "Хочу, блин, пельмени С мясом. Рукодельные. Уральские. Тёплые. С укропом, с чесноком, с добрым количеством соли, и чтобы к ним — майонез ЕЖК с избытком уксуса". Пельмени были абсолютным антиподом Саурона: Они не хотели власти. Они не строили империй. Они не обладали Печатью и не сообщали ледяным голосом: «Ты теперь пригодна». Они не жгли лагеря, не ломали пальцы и не глядели в душу с выражением «не дёргайся, я архитектор». Пельмени просто были. И требовали, чтобы их кто-то сделал. Руками. И вот прямо сейчас. Асия выдохнула — шипя, как старая буржуйка, у которой вот-вот отлетит труба, встала, покачнулась, сползла со своего полевого ложа и, не разбирая выражений вокруг, пошла. Но сначала — допила вино из кубка, как энергетик перед ночной сменой на проклятом комбинате: с осознанием, что дальше будет только хуже. Хромая, в свежей рубашке, выданной кем-то сочувствующим, но явно не по размеру,с лицом человека, встретившегося с очень обидчивым и злопамятным шкафом, она поковыляла через полумрак лагеря, царапая взглядом факелы, землю, тени и мироздание. Цель была одна. Найти полевую кухню.

***

На кухне никто особенно не удивился. Во-первых, потому что там был только один орк — спящий над разделочной доской с лицом в муке, как будто сам превратился в недоделанный пирожок. А во-вторых, потому что, если среди ночи в шатёр заходит бабонька Хозяина — хромающая, бледная, с лицом, будто её недавно целовала гарда, — и целенаправленно идёт к мешку с мукой, значит, у неё есть план. А если у такой есть план, его лучше уважать и не вставать на пути между ней и любым предметом, потенциально пригодным для метания. Особенно если она ещё начинает бормотать что-то, похожее на заклинания, тоном, каким обычно приказывают армии отступать или городам сдаваться: — Асыйям, сыпь муку. Ни как нәҙек ҡыҙ*, а как человек. Орк сделал вид, что понял — главное в таких фразах не смысл, а интонация, а она была с какой-то старческой примесью, будто Госпожа подражала какой-то очень древней женщине. Возможно, духу кулинарии. Асия не объяснялась, но, наведя муку, с подчеркнутой вежливостью, почти дипломатично, поинтересовалась: есть ли фарш или хотя бы кусок мяса. Орк, чутко уловивший, что неправильный ответ сейчас может сократить его жизненный путь, молча выудил из небытия приличный кусок говядины. Но порубить его не успел. Госпожа забрала мясо, как полевой лекарь берёт скальпель перед ампутацией. И дальше — без слов, без суеты, без преамбулы — просто начала рубить. Жестко, резко, молча. Как будто в каждом ударе вырезала не жилы, а обиды. В ход шла вся злость, которая не нашла выхода в словах, которые нельзя было выблевать, всё — от её сломанного зуба до чужих пальцев в грязи. Асия рубила, пока мясо не перестало быть мясом, не стало чем-то иным — фаршем с выраженной психологической травмой. Это был не кулинарный процесс, а ритуал. Экзорцизм. Из мяса вырезали Саурона. Из себя — всё остальное. Посолила. Проверила фарш сырым — прямо пальцем. Лицо у неё в этот момент стало таким, будто она ожидала говядину, а нашла в миске неорганический реагент с побочным эффектом. Но вместо того чтобы отказаться от затеи, просто тяжело вздохнула и, как любой уважающий себя полевой химик, продолжила эксперимент. Раз уж заварила — вари до конца. Пальцы работали на автопилоте. Весь вид Асии говорил, что она физически не может не лепить, даже если рядом идёт дождь из лягушек и вторжение сил света. Замес — деловитый, злой. Раскатка с характером, тесто натягивалось с выражением «ещё раз дернёшься — пойдёшь на лепёшки». Кружки из теста вырезались с точностью плотника, работающего по наводке. Фарш закладывался, будто она пыталась отпихнуть от себя внутреннего демона с мясом и укропом. Защипы делались крепкими, будто пельмени должны были пережить осаду. — Ҡыҙым**, ты лепи не для гостей. Лепи, как будто сама себя собираешь. Если пельмень не держит форму — ты тоже не выдержишь. Защипни, чтобы не убежал. Как Валера, когда твоя әсәй*** его по лицу скалкой в молодости за строптивость, — говорила в её голове прабабка с озера Иткуль****, суровая женщина, пережившая Великую Отечественную войну полевой медсестрой, трёх мужей, собственного сына, коллективизацию, клопов, и всю партийную систему впридачу. Голос прабабки был твёрдым, как пятка, обутая в кирзовый сапог жизненного опыта. Он не допускал возражений, и тесто под её мысленным надзором вело себя примерно: не липло, защипы держались крепко, как будто готовились пройти термоядерную обработку и ещё отомстить. Асия не спорила. Потому что с бабушкой с Иткуля не спорят — это в семье Кузнецовых знали все. Даже если сейчас она существует только в голове. Особенно — если она существует только в голове. Через двадцать минут перед Асией стоял отряд из тридцати шести пельменей — почти ровный, если смотреть с нужного угла и слегка прищуриться. Половина была несимметричной, пара — с хвостиками, один откровенно косил глазом и, кажется, осуждал. Но это были её пельмени: слепленные хребтом, злобой и остатками моторики. И пусть они выглядели как набор социальных аутсайдеров среди теста — они были настоящими. Честными. И главное — не требовали власти, пророчеств и структур. Это уже не было просто кулинарией. Это был акт выживания. Экзистенциальная терапия. Ритуал изгнания сауроновой хандры через брутальный углеводный обряд.

***

Саурон явился, как и всегда — проявился, как принцип. Воздух сжал края помещения, словно забыл, как быть лёгким; тепло очага на мгновение собрало себя, перестало быть рассеянным. Даже тени — привычные, разрозненные — вытянулись к нему, подчиняясь без приказа. Асия сидела у низкого стола, согнутая неровно, будто её тело всё ещё спорило само с собой: жить или просто функционировать. Щека опухла и алела, как у зверька, спрятавшего боль за запасом. Один глаз темнел до лилового — след удара, что не стёрт. Плечо перевязано, как делают это не из милосердия, а из необходимости. Позвоночник искривлён. Вид у неё был уставший, изломанный, земной — и при этом странно удовлетворённый. «Ашай*****, Асыйям. Ешь. Теплое держит сердце. Пока лепишь — ты живая. Перестала лепить — начнёшь ныть, как соседка Гульнара. А та ведь сдохла, и не заметила», — заметил Бабуля внутри нее. Перед Асией стояла простая миска, из которой поднимался пар. Внутри — варёные изделия из теста, кривые, неуклюжие, сомнительной формы, но явно сделанные вручную. Он не знал их названия. Они выглядели как застывшее изваяние заботы, гнева и труда. Но в этом и было всё: она создала их, когда не могла ничего иного. И теперь — ела. Медленно, неловко, через боль. — Ну пиздец, — буркнула она, глядя в миску с глубокой, трагической усталостью кулинара, познавшего предел. — Вот бы щас еще мазика ЕЖК… Блин, — она жевала медленно, упрямо, со всхлипом, в котором чувствовалась трагедия века. — В Мордоре как всегда: оружие есть, Печать есть, Владыка тоже есть, а майонеза — нет. Не то, чтобы нормального, любого, блин! Саурон стоял в тени, наблюдая, как она высказывает приговор его Империи с набитым ртом и выражением лица, будто только что узнала об отсутствии смысла жизни. И в этот момент, возможно впервые, он почувствовал, что в системе действительно есть бреши. Отсутствие странной штуки, которая делает другие странные штуки вкуснее, например. Асия подняла глаза, просто потому что дошла до дна миски и мир снова стал требовать внимания. И только тогда заметила его. Владыка стоял в полумраке: не входя — случаясь, не глядя — присутствуя. Но она не отвела взгляд, смотрела, как на явление, которое всё равно придёт — рано или поздно, в темноте или при свете, с целью или без. Как на зиму. Как на налоги в декабре. Как на Саурона, короче. И молча протянула ему вилку с пельменем. Один жест. Как будто Всевластному Владыке Мордора пришёл черёд принять участие в ужине смертных. Саурон подошёл ближе. Сел рядом, взглянул на вилку, на неё, и, не отводя глаз, взял и съел. Как будто пробовал не еду, а теорему на бездрожжевом тесте. Что-то дало отклик. Внутри него встала структура, которую он не закладывал. И она — работает. Асия хмыкнула, отодвигая миску подальше: — Больше не дам. Ты всё равно не ешь, — сделала паузу и добавила, глядя на него почти с сожалением: — Это был акт вежливости. Я думала, ты откажешься. Пельмень был засчитан как дипломатический жест. Не больше. Саурон не знал, как это оценить, но принял, как принимают закон: спокойно, всерьёз. Асия сидела рядом, упрямая, искривлённая болью, но живая. Он чувствовал, как она возвращается — не к нему, к себе. Медленно, с перекосами, с кривыми пельменями и бахнувшим в голове вином, но возвращается. Владыка не сказал ни слова. Вытянул руку и аккуратно поправил повязку на её плече. Пальцы коснулись кожи ровно настолько, чтобы зафиксировать бинт. В касании не было власти, но имелось подтверждение: она здесь. Она — целая. И он здесь — не потому, что должен контролировать, а потому что это его точка опоры: она вернулась. И этого было достаточно. — Говорила мне бабка, — пробурчала Асия, доедая последний пельмень и вытирая подбородок рукавом, — Ир кеше — ут түгел. Ҡулын йылыта, йөрәкте — яндыра. Он повернул к ней голову, едва заметно, с вниманием, которое обычно предшествовало чему-то фундаментальному: — Что это значит? Асия пожала плечами, не глядя: — Ну… дословно, что то про то, что мужчина не огонь: руку греет, сердце — сжигает, — она поставила миску на стол, чуть толкнула её в сторону, как будто уговаривала себя, что закончила. На вторую партию ее бы уже не хватило физически. — Учитывая, что характером я в бабку, — добавила с кривой усмешкой, — это было напутствие с тобой не связываться, — пауза. — Ни с тобой лично. А с такими, как ты. Сильными, горячими, и категорически не предназначенными для быта. Саурон посмотрел на неё как на нечто неожиданное, не до конца понятное, но по-своему точное. Угол его губ едва заметно дрогнул — не в усмешке, а в чём-то ближе к согласию: — Значит, ты знала, — произнёс он тихо, с тёплой иронией, которая у него случалась редко, но звучала особенно. — И всё равно связалась. Затем медленно, бесшумно склонился и поцеловал в висок. Как ставят печать не на подчинение, а на признание: ты — свершилась. На заднем плане орк, до этого мирно шинкующий что-то съедобное, застыл, выронил нож и впал в лёгкий культурный обморок, перегрузившись несовместимыми с его представлениями об иерархии событиями. Асия, не глядя на Саурона, продолжала жевать, как будто ничего необычного не произошло: — Тю, — пробормотала она сквозь кусок, — ты просто не знал мою бабку. Если бы бабуля Фатьма прибыла в Мордор, у неё по струнке ходил бы даже ты. — Шикарная женщина, — признал Саурон. — Устрашающе харизматичная, судя по описанию.