Замирание

Прошёл месяц. Валя нервно дёргала ногой, ожидая очереди на анализ крови. В данный момент, она боялась увидеть не кровь, а высокие значения ХГЧ в результате. «Надо же было быть такой идиоткой, чтобы лечь в постель с парнем без презерватива!» — корила себя Шостко. Что будет дальше Валя плохо представляла, но первым делом нужно поговорить с ним.

***

Рудаковский шел в кафе в полдень. Майское солнце еще не грело, а только оставляло блики на очках. Посетителей было немного. Шостко сидела в центре полупустого зала. Официант так и не добился ответа о том, чего бы ей хотелось заказать. Девушка то мяла, то снова разглаживала салфетку. Как только Вова появился, она встала, открыла и закрыла рот, все слова вылетели из головы, и села обратно в кресло. ― Привет, — сказал Вова, подойдя ближе, — что — то случилось? Ты очень бледная. Заболела? Из кухни доносился запах ухи. Валя почувствовала тошноту и зажала рот салфеткой. ― Заболела и ещё восемь месяцев буду болеть по твоей милости и из-за своей глупости. — отвечала девушка, смерив парня недобрым взглядом, пока до него доходил смысл сказанного. Она в тот миг возненавидела Рудаковского, за то, что что он ушёл тем утром не позавтракав и не попрощавшись, а днём опять смотрел на Леру, имя которой всю ночь бормотал. Нет, второй она не будет. Валя резко поднялась и собиралась уйти, когда он преградил дорогу и растерянно выпалил скороговоркой: ― Выходи за меня… — Зачем? Воспитать я и одна смогу. — уверяла девушка. — Я люблю тебя. — добавил парень. Эти слова должны были прозвучать в других обстоятельствах и для другой, но Вова решил, так будет правильно. Раз уж он стал мужчиной, то должен отвечать за свои действия. Опьянение — не оправдание. — Только если Чеховой между нами не будет. Ей нужна семья. Пусть сейчас он врет, что любит, может, в будущем это изменится. Не теряя времени, студенты подали заявление в ЗАГС.

***

Шум, доносившейся через открытое окно с детской площадки во дворе, заставил Вову попрощаться со сном. Рудоковский работал и курьером в пиццерии и официантом в кафе, чтобы к появлению ребёнка были хоть какие-то деньги. Они жили у родителей, в квартире, где прошло его детство. На кухне Валя и мама спорили о способе нарезки петрушки в суп. Поводом к ссоре служила любая мелочь: Валя не так вымыла посуду или вытирала пыль, неправильно заправила постель, а Вова, если был дома, оказывался меж двух огней. Он не спешил вставать. Сначала потянулся к футляру для очков, в котором прятал под салфеткой для протирания маленький, ещё полароидный снимок. Взял и долго рассматривал. Они, улыбающиеся в объектив, были тогда первоклассниками. У Чеховой хвосты были завязаны по бокам белыми бантами, он же — худенький мальчишка в круглых очках, косился на соседку по парте смущенно и был счастлив от того, что она дружески обхватила его руку и прильнула к плечу. Оставить Леру? Ту, которую он любил уже тогда? Нет, жена просила невозможного. Валя вернулась в комнату, Вова не ожидавший её появления, крепко сжал в руке фото, чтобы избежать скандала. Не смотря на стычку со свекровью, она была в прекрасном настроении: сегодня мать узнает, сын будет или дочь. На выходе из подъезда, когда лицо подул лёгкий ветер, девушка почувствовала то, что ещё рано было чувствовать: заболел живот и на бельё упала капля крови.

***

Ближайшей к дому оказалась больница, где они проходили практику. Нина Алексеевна крутила громкость на аппарате УЗИ. Будущая мать вся обратилась в слух, но стука сердца, такого родного, что дух захватывает и теплеет на душе, больше не слышала. — Валя, беременность замерла где-то неделю назад, мне жаль. Сейчас тебе нужно подумать о себе. У нас нет возможности провести вакуумную осперацию, это можно сделать только в Балашихе, пока будешь ехать, разовьется сепсис. Единственный выход — выскабливание, которое будет делать Степанюга потому, что Гордеев в отпуске. Она дрожащей рукой подписывала согласие на операцию, думая о детских вещах, которые они выбирали с мамой Вовы. Теперь ничего не пригодиться. Степанюга готовился выполнить операцию. Вдыхая наркоз, Валя до последней секунды отчаянно шептала: — Не надо, оставьте его со мной… Акушерскую теорию, в том числе, виды абортов, им преподавали на третьем курсе. Валя слишком хорошо представляла, что будет дальше. Железным расширителем и заострённой с одного конца гинекологической кюреткой, заберут того, кто уже стал её частью, того чьи клетки уже начали отравлять организм, ребёнка, который никогда не родиться. После операции прошло три часа. Физическая боль заглушала душевную. Резь в животе все нарастала и нарастала. Валя не могла знать того, что Степанюга забыл во влагалище салфетку.

***

После двухдневной тряски в поезде и шести часов в автобусе, Саша и Лера добрались до Геленжика. Не море и солнце, а большая кровать манила к себе мягкостью простыни и возможностью наконец- то принять горизонтальное положение. Рано утром, когда небо только начинало окрашиваться рассветными тонами, Гордеев вышел покурить на балкон. Лера пошарила рукой по опустевшей постели, на секунду встревожилась, но услышав всполох огня в зажигалке, успокоилась с удовольствием вдыхая никотин, смешанный с морским воздухом. На тумбочке зазвонил телефон. Она не взяла. Кто мог звонить в четыре утра? Наверняка, ошиблись номером. Саша затушил окурок и вернулся в комнату. Через минуту опять повторился звонок. — Кто же там такой настойчивый? — бормотала Лера, никак не собираясь открывать глаза. Нажала «Принять» сразу услышав извиняющийся тон друга: — Лер, прости, что так рано…. Мне нужно было услышать твой голос… У Вали замершая беременность, во время операции Степанюга забыл во влагалище салфетку…. Сейчас опять её забрали в операционную…. — в руке Рудаковский держал их первую фотографию, со стыдом понимая, что чувствует облегчение. Он не будет связан ребёнком с нелюбимой девушкой, но бросить прямо сейчас он её тоже не мог.