Часть 7

      Выехали поутру. Извозчик подогнал новенькую коляску, запряженную бодрой гнедой лошадкой. Дорога была не так уж и мала, без малого восемь вёрст. Анна любовалась окрестными видами. Пейзаж вокруг действительно простирался самый идиллический — широкие привольные луга, негустые рощицы меж ними, да видневшаяся вдали голубая лента реки, сплошь заросшей по берегам уже побуревшими камышами. Сам же Штольман едва ли замечал очередные красоты, все мысли его были заняты предстоящим делом. Было оно непростым само по себе, еще и возможная политическая подоплёка внушала немалую тревогу.        Тут дорога резко вильнула, и Яков очнулся от дум. Изба показалась за поворотом, скрытая среди густых яблонь: большая, с высокими окнами, построенная по-городскому. Остановили у ворот коляску. Извозчику заплачено за целый день, если за сегодня не найдут ответы — не найдут уже никогда. Вмешиваться в местные дела Штольману никто не позволит.       Яков подал руку, помогая выйти Анне. Отвлекся на целый долгий миг, ловя благодарную улыбку. Мысли никак не хотели возвращаться к работе. Только сейчас он понял, отчего всегда так старался держать Анну подальше от расследований, даже от самых безобидных. Но руку не выпустил всё равно.       Зашли в приоткрытые ворота. Изба окнами смотрела прямо на улицу, за нею скрывался довольно широкий, со всех сторон огороженный двор с многочисленными, начинающими уже ветшать строениями.       Здесь и проживал ранее ныне покойный Евгений Балашев. Слухи о нем ходили неоднозначные. Евгений, после изгнания из университета, пожелал приблизиться к народу. Как раз в то время, среди считающей себя прогрессивной, молодежи, получила распространение теория «малых дел», согласно которой полагалось жить среди народа, помогая тому в различных делах. Своеобразное продолжение неудавшегося ранее «хождения в народ». Товарищи его подобные идеи поддерживали, и гостили здесь, желая жить поближе к тому же народу, коего следовало просвещать и агитировать.       Штольман нахмурился. С таких товарищей глаз бы спускать не следовало, а эти здесь свободно жили.       На голос выглянула хозяйка — Марья Васильевна, вдова Евгения.       Молодая, по сведениям, девятнадцати годов. Отчего только Евгений женился — бог весть. Простая баба, в широком деревенском сарафане, довольно толстая, в движениях несколько медлительная. Из-под платка волос ни пряди не видать, лицо круглое, в темненьких конопушках. Да и по словам Дальнева, женщина с ними общалась нечасто. Поначалу, как угощение ставила, они о ней беспокоились, старались в разговор втянуть. Да она разговоры поддержать не умела, обществом их тяготилась, всё наособицу держалась.       Яков шагнул вперед, наконец-то выпустив руку Анны и полностью сосредоточившись на деле.       — Штольман Яков Платонович. Моя жена Анна Викторовна. Мы прибыли по просьбе родственников Аркадия, и хотели бы прояснить некоторые моменты.       Женщина смотрит внимательно, приглашать их никуда не спешит, чего-то себе думает. Штольман слишком привык когда-то — к должности, к статусу. Когда отвечать ему были обязаны, и мало кто решался играть в иные игры. И сейчас, рывком вдруг вернувшись в прошлое, он неожиданно оказался между двумя мирами. Вернув внешнюю свободу, надев вместо рубахи сюртук и жилет, кстати, весьма далёкие от прежней элегантности, он вовсе не стал по мановению руки прежним. Он до сих пор — никто, и судьба его по-прежнему зависит от любой случайности.       Чуть шагнула вперед Анна, заговорила мягко. Женщина ответила ей вежливо, пригласила наконец-то в избу, но по-прежнему глядела на одного Штольмана, явно признав лишь его важным.       Яков, быстрым взглядом окинув помещение, вспомнил крестьянские избы, в которых доводилось бывать. Практически никакого сходства. Просторно, чисто. Топилось здесь, сразу видно, по белому, убранство городское. Телка да кур тут явно не держали, и хозяйством не занимались.       Женщина села напротив, руки под грудью сложила. Начала первая:       — Зачем приехали-то, господа хорошие?       Штольман уже смотрел с привычной жесткой уверенностью:       — Мы хотели бы выяснить некоторые обстоятельства дела.       Последняя возможность что-либо узнать. Если и есть где-либо зацепки, то только здесь.       — К чему? Всех уж расспрашивали, и довольно, — нахмурилась молодуха.       — Чтобы узнать, кто вашего мужа убил, для справедливости.       Та лишь плечами передёрнула:       — Что мне с того? То барская справедливость — для неё барские чины есть.       Анна, глядевшая на женщину с сочувствием, тут же бабушку видящую вспомнила, юношу в камере.       — Послушайте, ведь Аркадий Христом-богом клянётся — он не виновен. Он Евгения уже убитым нашел. А ведь юноша молодой, пойдёт ни за что на каторгу.       Голос дрогнул.       Женщина послушала, да и спрашивает:       — А не его ли отец нанял вас? О предводителе дворянства Ветлицком даже я слыхала. Много пообещал, видать?       Штольман головой качнул:       — Нисколько. Мы по доброй воле помогаем.       Марья усмехнулась:       — Видать, вы очень богатый, барин, раз благодеяния себе позволить можете.       Помолчала, начала медленно:       — Ладно, быть по-вашему. Вот послушайте. Тут никто с чужим говорить не станет, мир сам по себе держится. Да вот дело какое: земля за хозяином моим осталась. Еще и два дома в городе. Я вдова честная, других родичей близких нет — закрепить добро надобно, за вдовой, да за наследником законным. Кабы помогли, наняли за меня чиновника нужного. Деньги у меня отложены, да одно дело, когда баба из деревни придёт, а другое — барин, за вдову дворянскую хлопотать. А я по всем, кто поблизости был, проведу, да представлю так, что землю на себя переписываю, то всем ясно будет. И что сама знаю, расскажу, а дальше уж за вами дело. Пойдёт ли?       Штольман головой покачал:       — Мы сами издалека приехали, помочь вряд ли сможем. Но вот господин Ветлицкий частного поверенного нанял. Если мы узнаем важную информацию, в обмен потребуем, чтобы он вам всю необходимую помощь оказал.       — Что ж, барин, — кивнула Марья. — Так я понимаю, что обязательство с вас толку нет требовать. Но уж коль обманете — на вашей совести будет. Спрашивайте своё.       Штольман всё сказанное обдумал:       — А за каким наследником? Кто еще на имущество претендует?       Анна его за руку взяла, сжала, сказать что-то хотела.       Марья усмехнулась:       — Как же вы тайное искать собрались, когда явного не видите?       Начала рассказывать с самого утра всё подробно. Картина вырисовывалась самая обычная. Встала спозаранку.       — Да какое там спозаранку — скотины у нас нет, сплю как барыня, до свету. Приборку с утра затеяла, печь натопила, обед сготовила, в печи упревать оставила. Квасу да пирогов выставила, а сама и пошла.       — Куда? — всё хотел допытаться Штольман.       — Как, куда? — удивилась Марья. — То ж был день первого сентября — Семёна Летопроводца. Молебен батюшка с утра правил — как не пойти. Да у брата моего меньшой подрос, один он у них парень, постриги у него были. Как батюшка отслужил, волосы стригли да на коня садили. Как мне было не пойти — я ж сестра.       Штольман к другому приступил:       — Когда точно уехал Евгений? Кто из деревенских мог его видеть?       Марья задумалась:       — Путь со станции стороной от деревни идёт. В другой день ребятишки наверняка бы бегали по дороге, видали бы, а в тот день вряд ли. Праздник же. Ребята все в деревне — за постриг угощение дадут, коврижки медовые. Да мух девки будут хоронить, опять без ребят никак. Кто больше мух наловит, тому хозяйка денежку медную даст. Прокоп Иваныч старшого своего отделял, в избу новую вводил — опять угощение. Никого из ребят на дороге не было.       Штольман нахмурился:       — И как Владимир Дальнев через луга возвращался, тоже никто не видел?       Марья лишь головой качнула:       — Никто.       Еще Штольмана крайне интересовало — кто в то время был на хуторе из деревенских.       — Что там называть? — тут же перечислила всех Марья. — Федька был, его отец прислал телегу чинить. Прокоп Иваныч, сказывает, позже приходил, да я не видала, у брата задержалась чуток. Как Федька назад в деревню прибежал, мне передали, я тогда сразу сюда.       — А кто ж позвал того Федьку? И чего он у ворот топтался?       Марья плечами пожала:       — Бог его знает. Может, идти не хотел — то ухажер мой бывший.       — А Прокоп зачем пришел, если праздник в деревне?       Марья глянула чуть удивленно:       — Так году ж конец. Прежним договорам срок вышел, последний расчет положен. Я его прошлый год нанимала дрова возить — у них хозяйство справное, лошадей трое. Я его в счет аренды лугов дешево наняла.        И пояснила:       — Пашни у мира мало, без коровок кормилиц не проживешь. А земля вдоль реки барская. Миру по краям нарезали, а прохода к водопою никакого нет. Хозяин мой, как узнал, разрешил бесплатно ходить. А про луг позабыл. Так я межи установила, где ходить можно, а то пусти без пригляда, все посевы потравят. И оброк за луга по-прежнему беру — хозяйство ведь как-то держать нужно.       Штольман к делу перешел:       — Телегу осмотреть надо бы.       В просторной конюшне искомая и обнаружилась.       Штольман спрашивает:       — Здесь же и стояла?       — Здесь же, — кивает Марья. — Только лошадь была еще не выпряжена.       — Разрешите там всё осмотреть?       Марья его в конюшню пропустила, сама снаружи стоит. Анна зашла, сразу возле двери встала, ей тоже интересно всё.       Штольман внимательно смотрит. На старом дереве многое не разглядишь, вроде бы и похоже на темные мазки на облучке, спереди, да что там, откуда, точно уже не скажешь. И солома везде разбросана, никаких следов нет.       Анна помолчала, глаза на миг прикрыла, вздохнула:       — Не приходят ко мне больше духи.       Штольман сразу к ней:       — Анечка, и хорошо, что не приходят.       Анна дальше, немного удивленно:       — Да он и не хотел приходить. Плохо ему тут было, одного бросили, лежал уже мертвый, всеми покинутый.       Штольман вопросительно глянул:       — Как одного, когда, судя по показаниям, тут толпа свидетелей стояла?       Анна тем же, чуть замедленным отстраненным тоном:       — На полу лежал, не нужный никому, один, брошенный.       Штольман глаза чуть прищурил:       — Вот как?       И, словно встряхнувшись, вновь вокруг осмотрелся.       К Марье вышел.       — Скажите, а зачем Евгений, вернувшись, лошадь прямо с телегой в конюшню загнал, если ему еще колесо надо было чинить?       Марья лишь плечом повела:       — Вовсе незачем. Да хозяин мой еще и саквояж с собой взял, он вовсе возвращаться не собирался, собирался Владимира Сергеевича прямо в город везти. Владимир Сергеевич из Ярославля должен был прокламации доставить, я слыхала. После золу в печи нашла, да много — там и сгорели, видать, все их прокламации.       Штольман поразмыслил:       — Слишком много неясного. Пошли в деревню, со свидетелями говорить.       И на женщин глянул:       — Сейчас коляску велю подогнать.       Марья головой покачала:       — Тогда сразу полдеревни соберётся, никакого толку не будет. Пешком через луг пойдём, тут рукой подать.        Вышли за двор. Изба, как и везде по деревням, без замка и без засова, разве что ворота Марья за собой потянула, руку в щель просунула, брус изнутри задвинула.        Анна спрашивает удивленно:       — Что ж у вас, вовсе ничего не запирается, ни изба, ни ворота?       Марья пояснила:       — Чтобы запираться — так сколько жила, того не видела, в миру такого не заведено. Как со двора уходили, избу наружно не запирали, а вот ворота хозяин мой всегда прикрывал — приучен был.       Штольман тут же уточнить решил:       — А в тот день ворота открыты или закрыты были?       Марья кивнула:       — Весь день открыты, и все господа так полиции рассказывали, я слыхала. Так ведь день на дворе, да полон двор гостей, кто ж тут запираться стал бы?       Так и идут они через луг. Травы уже чуть пожухлые, с весны отросли, но с краю протоптанная тропинка вьётся. Марья впереди, дорогу показывает. Вроде и не спешит, движения неторопливые, плавные, а идет легко, ловко. И стебли у неё под ногами не путаются, и тропинка сама под ноги стелется.       Уже вскоре и к дороге вышли. У самой обочины, в неглубокой яме, сплошь заросшей сорняками, виднелся покосившийся, уже чуть подгнивший серый деревянный столб с выжженным сбоку черным пятном. Немного прошли, далее к ложбине вновь показался такой же унылый, набок склонившийся столбик.       — Здесь межи старые, издавна стоят, — пояснила Марья, заметив их интерес. — Вот по низине, где имение господское раньше было — нынче в аренде оно, так там чего только не случалось. Как межи перемеряли, то и в острогах мужики отсиживались немало, и деньгу шапками носили — а всё равно по-барскому вышло. Миру ошметки бросили, а уж вдовам да сиротам — тем из ошметков самые крайки.       И замолчала враз, словно позабыв обо всём. Солнце светило полегоньку, уже не припекало. Марья спустившись в ложбинку, замерла на миг, вскинула голову солнечным лучам навстречу. Небо над головою стояло, словно в чаше перевёрнутой, наполненное синью, тихое, ласковое. Оттого и зовут тёплую осеннюю пору бабьем летом: оттого что минула страдная пора, с трудами от зари до зари. Оттого что роздых бабам настал — можно и в гору глянуть, и небо отзовется не безжалостным зноем, а тихим глубинным спокойствием.       Анна всё смотрит. И сердце давит — от жалости, от того несказанного — как она сейчас одна, эта женщина, без поддержки и без помощи. И от тоски, невольной, глубинной — по тому свету мягкому, что уже в той живет. К Якову шагнула, ухватилась за руку его крепче. Тот не понял, но сжал, задержал в руке.       Анне словно тяжелое что-то сбросила, очнулась. К Марье вновь повернулась:       — Вы не устали? Далековато идти нам.       Та усмехнулась:       — Да уж справлюсь как-нибудь. Сами с барином вон как ловко держитесь, врёте видать, что из города.        Издали всё четче доносился неторопливый мерный скрип, изредка пофыркивала лошадь. Вот уже выглянула из-за поворота, поравнялась с ними лениво катящаяся навстречу телега. Резко потянуло дёгтем, ясно и ярко слышимом в душноватом, словно на привялом сене настоянном воздухе. Мужик в телеге привстал, снял шапку, кланяясь. Долго на них оборачивался: то-то видно, новость по деревне будет.