Исповедь у тёмного окна

      — Пожалуйста, проинформируйте Совет о текущих результатах по закупке новых генераторов для восточного сектора, — голос Эйдена звучал ровно, почти механически, но в глубине тона слышалось напряжение.       Селезень оторвал взгляд от листов с отчётами, перекладывая их из одной стопки в другую, и обратился к секретарше — молодой, очень аккуратной синичке в строгом костюме, которая стояла прямо, уткнувшись в блокнот.       — Конечно, сэр, — девушка чётко кивнула, не поднимая глаз, и вышла, затворив дверь с тихим, но окончательным щелчком.       Только когда дверь закрылась, маска спала. Эйден тяжело, с надрывом выдохнул и повернулся к огромному, тёмному окну, за которым простирался зловещий, но привычный пейзаж острова. Он даже не взглянул вслед секретарше. Его плечи, только что казавшиеся прямыми и уверенными, теперь опустились под невидимой тяжестью. Злодей облокотился лбом о прохладное стекло, закрыв глаза. Страх — холодный, липкий, рациональный — скрёбся изнутри, но на лице сохранялась лишь усталая сдержанность. Пальцы, лежавшие на подоконнике, медленно сжались от напряжения в кулаки.       Эйден медленно провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть с себя усталость и что-то ещё — что-то более тёмное. Воздух в кабинете, и без того прохладный, казалось, стал ещё гуще и мрачнее, будто впитал в себя внутреннюю борьбу селезня.       — Мы... мы хотели кое-что спросить.       Детский голос, тихий, но чёткий, прозвучал прямо за спиной злодея. Эйден вздрогнул так, словно его окатили холодной водой. Он резко обернулся, и его широко раскрытые глаза встретились с тремя парами смотрящих снизу вверх. Мальчики стояли рядом с ним. На их лицах читалось не просто детское любопытство — там была смесь недоумения, беспокойства и какой-то неподдельной жалости, которой селезень не мог вынести.       — Мы не вовремя? — Билли попытался улыбнуться, но получилась скорее виноватая гримаса.       — Нет, всё… всё в порядке, — Эйден быстро, почти машинально, покачал головой, но его взгляд зацепился за них, стал аналитическим, острым, — А ваша мама знает, что вы здесь?       Тройняшки обменялись красноречивыми взглядами и почти синхронно пожали плечами, на их лицах появились хитрые ухмылки.       — Мы сказали взрослым, что уходим гулять на весь день, — с деланной невинностью сообщил Вилли.       — Но не уточняли, что на Материк Зла, — подхватил Дилли, и его зелёные глаза хищно сверкнули.       — Если Даки узнают, что вы здесь, меня казнят, — голос Эйдена был сухим, но в нём слышалась серьёзность.       — Эйди, Эйди, Эйди, — покачал головой Дилли, делая шаг вперёд, — Во-первых, ты им нравишься. Дядя Скрудж уважает твою хватку, дядя Дональд... ну, дядя терпит, но в хорошем смысле. А мама тебя обожает.       — Во-вторых, — включился Вилли, подмигивая, — взрослым не обязательно знать все подробности. У нас должны быть свои, кузенские секреты. Что скажешь?       Эйден смотрел на детей с нескрываемым недоверием, серьёзностью и нарастающей тревогой. В любой другой день, в любом другом месте, он был бы счастлив их видеть. Но не здесь. Не сейчас.       — И всё же, мой ответ — нет. Слишком опасно вас здесь держать.       — В Дакбурге сейчас не менее опасно, если ты забыл! — парировал Вилли, но Эйден уже двигался к утятам, мягко, но настойчиво пытаясь развернуть их и подтолкнуть к двери.       Протесты становились громче. И тогда Дилли, понимая, что мягкостью не возьмёшь, выпалил:       — Я знаю, что тени пытались использовать тебя!       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и звенящие, как разбитое стекло. Руки Эйдена, лежавшие на плечах Вилли, мгновенно ослабли. Он отпрянул, будто его ошпарили. На обычно спокойном, собранном лице отразился чистый, немой ужас, смешанный с шоком. Селезень замер, его зелёные глаза уставились в пол. Тройняшки невольно сжались, почувствовав, как температура в комнате упала ещё на несколько градусов.       Медленно, с трудом, Эйден вышел из оцепенения. Он поднял на детей взгляд, и в нём уже не было прежней уверенности или усталой снисходительности. Был только вопрос.       — Откуда ты...       — Неважно, — быстро ответил Дилли, его собственный голос дрогнул. Он сделал шаг вперёд, уже не нападая, а прося, — Просто... просто расскажи нам. Пожалуйста.       Эйден перевёл вопросительный взгляд на Билли и Вилли.       — Дилли рассказал нам о… о монстрах-тенях, — тихо подтвердил Юный Сурок, словно читая мысли, — О том, что они могут делать.       — Может, если мы всё поймём... мы сможем найти способ остановить их, — добавил Вилли, и в его голосе впервые за вечер не было ни насмешки, ни уверенности. Только серьёзность, — Спасти наш мир. Оба наших мира.       Эйден отвернулся. Он снова подошёл к окну, и в тёмном отражении стекла увидел не успешного молодого злодея, а измождённого, напуганного ребёнка, каким был много лет назад.       — Я не… не уверен, что это возможно. То, что они могут… то, что я...       — Пожалуйста! — хор взмолившихся детских голосов заставил селезня вздрогнуть.       — Просто расскажи свою историю, — прошептал Дилли, и в его тоне слышалось не детское нытьё, а настоящая, глубокая эмпатия, — Мы слушаем.       Эйден медленно обернулся. Его лицо было бледным, а глаза — пустыми.       — Это не самое... приятное, что вы можете обо мне услышать, — голос злодея звучал приглушённо, мрачно, будто доносился из глубокого колодца.       — Брось! Мы тебя обожаем! — выпалил Билли.       — Да! Ты всегда был самым крутым, самым добрым кузеном! — поддержал Вилли.       Эйден посмотрел на них — на эти три наивных, полных веры лица. И что-то в нём надломилось. Маска окончательно рухнула. Он жестом, полным невероятной усталости, показал на большой белый кожаный диван в углу кабинета.       — Хорошо... — селезень выдохнул, и это было похоже на проигрыш, — Садитесь.       Когда тройняшки устроились, Эйден остался стоять у окна, но уже не как начальник перед подчинёнными, а как грешник перед исповедью.       — Ты прав, Дилли. Я… я встречался с тенями, — он сделал паузу, собираясь с силами, — И в тот же день, когда я ошибся, заговорив с ними... я убил своего лучшего друга.       Тишина, воцарившаяся в кабинете, была гробовой, абсолютной. Казалось, даже воздуха перестало хватать. Тройняшки застыли, их клювы были приоткрыты от немого шока. Их Эйден? Их весёлый, остроумный, всегда готовый помочь кузен? Сделал это? Невозможно. Мозг отказывался принимать. Они замотали головами, инстинктивно отрицая услышанное.       — Т-ты?.. — прошептал Билли, — Но ты же… ты бы никогда…       — Ты ведь сделал это не сам! — вскрикнул Дилли, сжимая кулаки. На его лице отразилось собственное, знакомое отвращение, — Они заставили тебя! Я знаю, как тяжело спорить, когда они лезут в голову! Это как... как самый отвратительный яд!       Эйден медленно, с бесконечной печалью, покачал головой. Взгляд его был устремлён куда-то мимо детей.       — Нет. Это полностью моя вина. Моё решение. Мой гнев. Моя слабость. И я нисколько не собираюсь прятаться за тенями, чтобы оправдать себя, — селезень посмотрел на тройняшек, и в его глазах не было ни самооправдания, ни жалости к себе. Только горькое признание, — Но если вы всё ещё хотите услышать эту историю… то я готов её рассказать. Всю. Как было.       Утята, преодолев первый шок, медленно, но очень уверенно кивнули. Страх перед услышанным боролся в них с жгучим желанием понять, помочь, и с глубочайшим доверием к тому, кто сейчас был перед ними. Они верили ему. Даже сейчас.       Эйден снова тяжело вздохнул. Селезень откинулся на спинку своего кресла. Его голос, когда он заговорил, стал тихим, ровным, повествовательным, лишённым эмоций.       — Мне было около одиннадцати. Я часто тогда сбегал. Не из дома, а от всего. От ожиданий, от уроков, от этой вечной, давящей серьёзности. Я гулял по самым разным уголкам Материка, искал… не знаю что. Приключений. Тишины. Себя, наверное...

***

      Эйден с силой толкнул калитку чугунной ограды, и та с визгом распахнулась, ударившись о каменный столб. Он уже ненавидел этот звук. Ненавидел гладкие, выложенные плиткой тротуары, одинаковые фасады домов, приторный запах цветущих роз из палисадников. Ненавидел тишину этого "хорошего" района, в которой так громко звучали чужие ожидания.       Мальчик шёл быстро, почти бежал, не глядя по сторонам. Цель была одна — оказаться за чертой этого удушливого порядка. Сначала дома сменились шумными торговыми улицами, потом — серыми заброшенными цехами. Шум города стал резким, металлическим. И это тоже было не то.       Наконец, под ногами вместо асфальта оказалась утрамбованная земля, затем — пыльная проселочная дорога. И лишь когда последний указатель и покосившийся забор остались далеко позади, Эйден сбавил шаг. Перед ним стеной стоял старый смешанный лес. Воздух сменился — теперь он был влажным, густым, пах прелой листвой, хвоей и чем-то диким, незнакомым.       Утёнок вошёл под тень деревьев, и мир словно накрыл его зелёным куполом. Первые минуты были чудесными. Эйден шёл, ломая сухие сучья, слушая, как под ногами хрустят шишки. Заметил убегающего рыжего зверька, долго следил за работой дятла. Здесь не было ни планов, ни правил, ни оценивающих взглядов.       Но прошёл час, другой. Лес, сначала казавшийся бесконечным лабиринтом чудес, начал повторяться. Одно дерево походило на другое, один овраг — на следующий. И скука, мерзкая и знакомая, снова наполнила мальчика. Он уже готов был повернуть назад от нового разочарования, как вдруг уловил новый звук.       Это был не прерывистый шелест листвы и не щебет птиц. Это был низкий, мелодичный, непрерывный гул — шум воды.       Лень и апатия мгновенно испарились, сменившись азартом первооткрывателя. Эйден резко свернул в сторону, протискиваясь между стволами елей, продираясь сквозь заросли малины, цеплявшиеся за его куртку. Влажность в воздухе нарастала. Звук становился громче — это был настоящий голос леса, глубокий и уверенный. Мальчик раздвинул последнюю завесу из плакучих ив и замер.       Перед ним, извиваясь тёмной, почти лазурной лентой, текла река. Вода была спокойной. И рядом с ней на полянке, окружённой зелёными деревьями, стоял дом.       Это была не хижина отшельника и не дачка богача. Небольшой, но удивительно крепкий и ухоженный домик из тёмного, почти чёрного дерева, вросший в опушку леса. Дымок из трубы вился тонкой, приветливой струйкой. Эйден, прячась в тени огромной плакучей ивы, ахнул от немого восторга. Здесь было тихо, уютно и настояще. Совсем не так, как в холодных, совершенных залах.       И тут Эйден услышал новый звук — сдавленные, энергичные выдохи и свист рассекаемого воздуха. Мальчик повернул голову и замер. Рядом с домом, на расчищенной лужайке, тренировался утёнок. Лет ему было, наверное, столько же, сколько и Эйдену. В его руках был не настоящий меч, а отполированный деревянный клинок. И он наносил им удары по воображаемым врагам с такой сосредоточенной серьёзностью, что это было одновременно и смешно, и трогательно.       Эйден тихо фыркнул, прикрыв клюв ладонью. Удар... нет, даже не удар, а какое-то неловкое взмахивание. Стойка — никакая. Защита — отсутствует напрочь. Сам Эйден к одиннадцати годам уже знал назубок несколько стилей фехтования, его учили лучшие мастера Материка, и каждое движение было отточено до автоматизма, до боли в мышцах. Но, глядя на этого мальчишку, он вдруг почувствовал не насмешку, а острую, щемящую зависть. В этих неуклюжих прыжках, в этом крике, которым мальчик сопровождал каждый удар, не было ни грамма обязанности. Он делал это просто потому, что нравилось. Потому что весело. Потому что мог.       — А затем я... я поражаю тебя своим великолепным, сокрушительным ударом! — выкрикнул незнакомец, сделав особенно размашистое движение и едва не закрутившись на месте от собственного импульса. Он запрокинул руки с мечом вверх, изображая победу, и его взгляд случайно упал на иву. И на того, кто за ней прятался.       Мальчишка вздрогнул, оружие дрогнуло в руках, но через секунду он уже поднял его, приняв грозную, как ему казалось, позу, и сделал несколько осторожных шагов вперёд.       — Эй! Ты там! Кто ты такой?       Эйден на секунду замер. Он смотрел, как этот комок нервов и энтузиазма приближается к нему.       — Ох, я… — зеленоглазый вышел из-под ивы, поднимая руки в мирном жесте, — Я Эйден. Я просто гулял. Увидел твой дом… а потом и тебя. Прости, стало интересно. Больше никого тут не встретишь.       Лицо незнакомца расслабилось. Он опустил игрушечный меч, воткнув его в мягкую землю. На клюве расцвела самая что ни на есть открытая, дружелюбная ухмылка.       — Ха, ну, если интересно... это уже полдела. Не хочешь присоединиться? Воздух — он, конечно, неплохой противник, но немой. А с настоящим всегда веселее.       Эйден не мог сдержать улыбки. Это было неожиданно. Приглашение. Просто так.       — Да, конечно! — он кивнул, чувствуя, как на душе становится легче.       — Я Блэйз! Блэйз Трик! — мальчик с гордостью выпалил своё имя и протянул ладонь для рукопожатия, как это делают взрослые.       — Эйден Балком, — ответил зеленоглазый, пожимая руку.       Блэйз замер, его глаза округлились. Он ахнул, будто увидел призрак.       — Да ла-а-адно! — мальчик отскочил на шаг, — Ты… ты из них? Настоящий Балком? Как это круто! Вы же… вы же как легенды! Вы же входите в список сильнейших злодеев!       — М-м, да, наверное, — Эйден смущённо потёр затылок. Он не привык к такой реакции за пределами официальных приёмов. Блэйз тем временем отскочил к крыльцу, подхватил с земли ещё один, чуть более потрёпанный деревянный меч и метнул его Эйдену.       — Ну что, Балком, покажи, на что способна легенда! Сразись с Триком, если не боишься!       — Ха, смеёшься? — Эйден поймал меч на лету, почувствовав его неожиданно приятный вес в руке.       И начался бой. Вернее, то, что Блэйз с жаром называл боем, а Эйден — лёгкой разминкой. Он парировал неуклюжие атаки нового знакомого почти не задумываясь, его движения были экономными, точными. Через пару минут юный Балком ловким движением выбил меч из рук Блэйза, и тот улетел в кусты.       — Ого… — утёнок, вместо того чтобы расстроиться, смотрел на Эйдена с неподдельным восхищением, — Это было… это было потрясающе! Ты двигаешься, как в кино! Научишь?       Эйден призадумался. Учить? Его самого учили суровые, молчаливые мастера, для которых ошибка означала боль, а похвала была на вес золота. Он собирался вежливо отказаться, как из открытого окна донёсся мягкий, мелодичный голос.       — Блэйз, дорогой! Иди, уже всё на столе! Обед готов!       — Ох, мама зовёт... — на лице Блэйза промелькнула тень сожаления. Он не хотел заканчивать, — А знаешь что... не хочешь перекусить? У нас сегодня суп. Мама варит лучший суп на всём Материке!       В голове Эйдена, как сигнал тревоги, прозвучал голос его матери, которая с самого младенчества вбивала в него правило: "Никогда не бери угощение от незнакомцев". Но, глядя на сияющее лицо Блэйза, на этот тёплый, пахнущий дымом и хлебом дом, он не видел здесь ни капли опасности. Только щедрость.       — Да, — решительно ответил мальчик, — Почему бы и нет?       Блэйз радостно вскрикнул, схватил Эйдена за руку и потащил к дому. Они ворвались на крошечную, но безумно уютную кухню.       — Ма, я тут привёл… — Блэйз запнулся, подбирая слово, — друга. Он Балком.       Но кухня оказалась пустой. Эйден растерянно огляделся. Блэйз тыкнул пальцем в один из двух стульев у стола: "Садись!". И в этот момент из соседней комнаты вышла молодая утка с невероятно пышным, воздушным хвостом и ярким тканевым ободком в волосах. На её фартуке были следы муки. Увидев Эйдена, она не испугалась, не засуетилась. Её глаза — тёплые, карие — лишь слегка расширились от удивления, а на клюве появилась мягкая, приветливая улыбка.       — Надо же. И вправду Балком, — её голос был мягким, — Вы, наверное, проголодались? Я как раз сварила суп. Только, простите, наша еда довольно… проста. Не то что у вас, в ваших роскошных домах.       — Нет, что вы! — поспешно ответил Эйден, вставая, — Я был бы очень рад. У вас… у вас очень милый дом.       Блэйз, устроившись напротив, не отрывал от него восторженного взгляда.       — Так что же такая важная птица, как ты, делает тут, в самой глуши? — спросил он, подпирая щёку ладонью.       — Гулял, — честно ответил Эйден, снова садясь, — Иногда… иногда так устаёшь быть "правильным злодеем". Все чего-то ждут. Указывают, как дышать, как стоять, как думать… Здесь… здесь тихо.       В этот момент утка поставила перед ним глиняную миску, полную густого, дымящегося супа. Пахло луком, морковью, чем-то травяным.       — Вот, попробуйте, дорогой. Не обессудьте, если покажется простовато.       Эйден поблагодарил, взял ложку и зачерпнул. Первый глоток обжёг горло, но он его не почувствовал. Потому что вкус обрушился на него лавиной. Яркий, насыщенный, какой-то по-настоящему живой. Не безвкусная вода с овощами. Это был суп. Настоящий. Сваренные в бульоне овощи, щепотка трав, капелька любви.       — Это… это прекрасно! — вырвалось у него, и Эйден сам удивился дрожи в голосе, — Я давно… давно не ел ничего настолько вкусного.       — Ой, бросьте, — утка смущённо махнула рукой, но глаза её сияли, — Вы, наверное, и не такие деликатесы пробовали.       Эйден замер. Всплыло воспоминание. Делла. Как она приносила ему шоколад, чтобы мальчик почувствовал себя ребёнком. Он вздохнул, и этот вздох был полон ностальгии по чему-то очень простому и очень далёкому.       — Немного… — тихо признался утёнок,— Но не такое.       — Приходи почаще! — не унимался Блэйз, его глаза горели, — У нас всегда что-нибудь найдётся! Мама печёт потрясающие пироги с ягодами!       — Блэйз! — мягко, но с укором произнесла мать, — Не навязывайся гостю.       — Всё нормально, — Эйден улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней за последние месяцы, — Я… я был бы очень рад приходить. Если вы, конечно, не против.       Утка посмотрела на него — на этого странного, слишком взрослого для своих лет мальчика из другого мира. Её лицо смягчилось.       — Ох, конечно, не против, дорогуша. Двери нашего дома всегда открыты для друзей Блэйза. Да и для любого, кому нужно просто… тихое место.       И в этот момент, за столом в крошечной кухне, за миской простого супа, Эйден почувствовал то, чего ему так не хватало в его родном, огромном, холодном, блестящем мире. Он почувствовал, что его принимают не за титул, не за фамилию, а просто за того, кто он есть. За Эйдена. И это было бесценно.       Так и началась их дружба. Эйден действительно добился, чтобы Блэйза приняли в программу подготовки "Защитников Материка Зла" – не как наследника великой семьи, а как перспективного бойца с искрой в глазах, который компенсировал недостаток техники невероятной целеустремлённостью. Они стали заниматься вместе под руководством одного из суровых мастеров Эйдена, и для того это были уже не просто утомительные уроки, а приключение. На тренировках мальчики были партнёрами, подначивавшими друг друга на новые свершения, а после – просто лучшими друзьями. Вместе они сбегали в парк на аттракционы, забивались в кинотеатр среди других горожан и спорили о достоинствах героев, часами могли болтать ни о чём, сидя на крыше дома, или просто молча бродить по лесу, где всё и началось.        Для Эйдена Блэйз стал билетом в беззаботную жизнь, а для Блэйза Эйден – живым доказательством, что мечты могут сбываться, если рядом есть тот, кто в тебя верит. Вместе они нашли то, что искали: брата, который всегда прикроет спину в бою и будет рядом, чтобы посмеяться после него.       Однажды мальчики договорились встретиться, чтобы вновь потренироваться в отработке ударов. Блэйз терпеливо ждал, сидя на ступеньках крыльца своего дома. Его мать, Беатрис, ушла в город по делам, оставив ему на обед пирог, который уже был давно съеден.       Мальчик не слишком волновался — Эйден иногда мог задержаться, заговорившись с кем-нибудь из злодеев или увлёкшись по дороге чем-нибудь интересным.       Наконец, со стороны тропинки, послышались торопливые шаги и лёгкая одышка.       — Привет! Прости, очень задержался! — Эйден появился из-за кустов, его перья были слегка взъерошены от быстрой ходьбы. Но что было интереснее всего — в его руках он бережно нёс довольно вместительную плетёную корзинку. Зеленоглазый держал её так осторожно, будто внутри находились хрустальные вазы. По тому, как напряглась его рука, было видно, что ноша тяжёлая.       — Что это ты тащишь? — с любопытством поднял бровь Блэйз, спрыгнув со ступеньки, — Запасы на месяц вперёд?       — Тише, — Эйден с преувеличенной аккуратностью поставил корзину на деревянные половицы крыльца. Он замер на секунду, прислушиваясь, и лишь потом выпрямился, облегчённо выдохнув, — Там не запасы.       Блэйз, охваченный любопытством, наклонился и осторожно отодвинул край лёгкого пледа, прикрывавшего содержимое. В корзинке, уткнувшись клювиками друг в друга, мирно посапывали два крошечных пуховых комочка. Маленькие утята, двойняшки, спали глубоким, беззаботным сном, укутанные в мягкую ткань.       — Дядю Дерека и матушку срочно вызвал Совет, — тихо, почти шёпотом, начал объяснение Эйден, опускаясь на колени, чтобы поправить одеяльце под щекой того, что был побольше, — Он попросил приглядеть за Итеном и Амандой. А ты же знаешь, эти двое поднимут такой крик на весь остров, если рядом не будет кого-то из нашей семьи. Так что... они со мной.       — И ты… притащил их сюда? — в голосе Блэйза прозвучала не столько обида, сколько лёгкое недоумение и тревога. Он представил, что будет, если один из этих хрупких комочков, дорогих наследничков, даже немного ударится.       — Ну… я не хотел пропускать нашу тренировку! — оправдывался Эйден, но его взгляд, полный нежности, был прикован к спящим кузенам. Он осторожно провёл пальцем по голове одного из них, — Да и им, думаю, полезен свежий лесной воздух.       Блэйз только вздохнул, глядя на эту картину.       — Хорошо, как скажешь.       Эйден сел рядом. И мальчики просто смотрели на лес какое-то время, пока ветер шевелил их чёлки. Корзинка находилась близко, поэтому они не спешили шуметь.       — Ох, помнишь, как тренер вчера зверствовал! — воскликнул вдруг Блэйз, с силой швырнув маленький камешек. Он отскочил и затерялся в зарослях у забора.       — Ага, — кивнул Эйден, подхватывая, — Похоже, у кого-то был отвратительный день, а вымещать его он решил на нас! Уж очень мистер Бейлиф зол был.       Блэйз усмехнулся, но в глазах мальчика не было веселья. Он отвернулся, чтобы друг не заметил тень на его лице. Утёнок тяжело, сдавленно вздохнул и подтянул колени к груди, обхватив их руками. Молчание затянулось.       — Эйден… — тихо, почти шёпотом, произнёс Блэйз.       Зеленоглазый отозвался мурлычным "Хм?" и повернулся к другу, улавливая нотку несвойственной Блэйзу серьёзности.       — Ты же… ты же умеешь хранить секреты? По-настоящему хранить?       Эйден на мгновение замер, изучая лицо друга.       — Ну, я думаю, что да, — осторожно ответил он, — Пока ещё доверия никого не подвёл.       Блэйз медленно повернул голову. Его взгляд был таким напряжённым и пронзительным, что Эйдену внутри стало чуть тревожно. В этих карих глазах, обычно таких живых, плескалась настоящая буря.       — Знаешь, я ведь доверяю тебе, как никому другому на всём свете, — начал Блэйз, сделав глубокий выдох, — И… я хочу рассказать тебе правду. Обо мне. Настоящую правду.       Эйден от неожиданности вздрогнул всем телом, но тут же кивнул, его глаза широко раскрылись от любопытства и предвкушения.       — Да, конечно, я слушаю. Что бы это ни было.       Сердце Блэйза заколотилось. Пересилив волнение, он рукой полез за воротник своей куртки и достал на тонкой цепочке небольшой, казалось бы, ничем не примечательный амулет — простой тёмный камень в медной оправе. Эйден с любопытством наклонился: украшение было красивым в своей лаконичности, но не более того. Но затем Блэйз сжал кулон в ладони, зажмурился и моргнул. Он открыл глаза, глядя прямо на Эйдена. И в тот же миг юный Балком почувствовал, как у него перехватило дыхание. Не страх, нет — сначала чистая, оглушающая паника от непонимания.       Яркие, карие глаза Блэйза изменились. Теперь они не сияли чистым, пронзительным золотом. В них не было и тени того хитрого огонька, той искорки, что присуща взгляду любого злодея с Материка. Это был взгляд совершенно иного мира. Блэйз нервно, виновато улыбнулся, видя, как его друг остолбенел, потеряв дар речи.       — Ты… Ты… герой?! — наконец выдохнул Эйден, и это слово прозвучало не как обвинение, а как потрясённое открытие.       — Ну... Да, — пробормотал Блэйз, сжимая и разжимая пальцы на коленях. Он не мог отвести взгляд, — Я боялся рассказать тебе раньше. Прости… Я думал, ты…       Но Эйден, оправившись от шока, неожиданно потряс головой, и на его лице расцвела самая искренняя, сияющая улыбка.       — Это же круто! — воскликнул он, отчего двойняшки через сон немного поворчали, в его голосе звенел настоящий восторг, — Герои — они ведь такие классные! Сильные, благородные...       — Что? — не понял Блэйз, ожидавший чего угодно, но только не такого восторга.       Эйден на мгновение затих, его взгляд стал задумчивым, устремлённым куда-то вдаль, в воспоминания.       — Я… знал одну героиню, — тихо ответил мальчик, — Она была… великолепна. Добрая, смелая, невероятно красивая… — его голос дрогнул, — Я до сих пор скучаю по ней, хотя матушка запрещает даже вспоминать о "чужачке с Дакбурга".       Эйден тяжело вздохнул, отгоняя нахлынувшую грусть, и снова посмотрел на Блэйза, уже без тени сомнения.       — Так значит, ты не видишь во мне ничего плохого? — снова уточнил Блэйз.       — Нет! С чего бы? — Эйден твёрдо покачал головой, — Ты — мой друг. В первую очередь и всегда. Самый лучший друг на свете! Но… — в его глазах мелькнуло недоумение, — почему вы скрываетесь? Для героев, мне казалось, открыт весь мир! — Последние слова утёнок произнёс с лёгкой, невольной завистью. Он так мечтал о приключениях, как у Деллы, но был заперт здесь, на Материке Зла.       — Это… сложно объяснить, — начал Блэйз, снова беря в руки амулет. Тёплый металл успокаивал, — Мама говорит, что здесь нам будет безопаснее. Она сделала эти амулеты… они создают иллюзию, что мы — свои. Ваши глаза… — мальчик посмотрел на ярко-зелёные, как изумруды, глаза Эйдена, — они и вправду прекрасны. Но я… я немного боюсь смотреться в зеркало, когда он на мне. Чувствую, будто это не я. Будто я играю роль, которую никогда не смогу снять.       Эйден слушал, не перебивая, и в его взгляде читалось самое настоящее сопереживание. Ему было искренне жаль друга, хотя до конца понять этот внутренний разлад он, чья сущность никогда не подвергалась сомнению, конечно, не мог. Зато злодей понимал другое.       — Блэйз, — начал Эйден твёрдо, кладя руку на плечо мальчика, — Мы будем лучшими друзьями всегда! Кем бы ты ни был, героем, злодеем или кем-то ещё. Что бы ни случилось, ты — самый верный и самый лучший приятель, которого я только знаю. И наша дружба… она будет крепка всегда-всегда!       Блэйз посмотрел в сияющие, полные искренней преданности глаза Эйдена и почувствовал, как тяжёлый камень свалился с его сердца. Впервые за долгое время он сделал глубокий, свободный вдох.       — Ты прав, — улыбнулся мальчик, и это была уже не та нервная улыбка, а широкая и беззаботная, — Мы будем друзьями. Что бы ни случилось!       Прошло несколько часов, наполненных почти беззвучной, но яростной тренировкой. Эйден и Блэйз двигались, парировали, пытались обмануть друг друга. Это была странная, но уютная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, их приглушёнными возгласами и мирным сопением малышей.       Но всему приходит конец. Небо начало темнеть, когда тишину разорвал первый, нерешительный писк. Затем к нему присоединился второй, более требовательный. Итен и Аманда проснулись и, не обнаружив вокруг знакомых взрослых лиц, немедленно заявили о своём недовольстве миру. Эйден бросил на полпути удар и в два прыжка оказался у корзинки.       — Тссс, тише, ребят, я здесь, всё хорошо, — он заботливо взял их на руки, поглаживая мягкие спинки, пока писк не сменился недовольным, но уже более спокойным бормотанием. Только успокоив кузенов, Эйден поднял голову и осознал, как глубоки сумерки. Страх сковал его на мгновение — если дядя вернётся раньше него... Мысль о возможном наказании и разочаровании взрослых заставила его поёжиться.       — Так, мне пора, идти довольно далеко, — поспешно произнёс Эйден, начиная аккуратно укладывать малышей обратно в корзинку. Теперь они были бодры, зелёные любопытные глазки-бусинки разглядывали окружающий лес.       — Да, конечно… — Блэйз выглядел озадаченным. Он огляделся по сторонам, будто ожидая увидеть знакомый силуэт на тропинке, — Только… мама ещё не вернулась. Странно. Она сказала, что её не будет всего час-два, максимум.       Эйден, уже взявший корзинку, задержался. Он заметил тень беспокойства, скользнувшую по лицу друга.       — Если хочешь, я могу остаться. Немного. Пока она не придёт.       Блэйз колебался, но потом решительно покачал головой.       — Нет, иди. Тебя самого дома, наверное, уже хватятся. Не надо тебе лишних проблем из-за меня.       Эйден понимающе кивнул. Чувство долга перед кузенами и лёгкий внутренний трепет брали верх.       — Тогда до завтра! Держись!       И, бережно прижимая к себе корзинку, из которой уже доносилось весёлое, нетерпеливое попискивание, он побежал по тропинке, быстро растворяясь в сгущающихся лесных сумерках.       Блэйз остался стоять на крыльце один, глядя вслед исчезающему другу, а затем — на пустующую тропу, по которой должна была вернуться его мама. Тишина вокруг стала вдруг слишком глубокой и звенящей.       Эйден пришёл на следующий день, как и договаривались. На клюве у него играла привычная беззаботная улыбка, он даже подпевал какой-то глупой песенке, что крутилась у него в голове. Обогнув знакомый забор, утёнок уверенно направился к двери и, не задумываясь, постучал и стал ждать. Тишина.       Минута растянулась, наполняясь лишь отдалённым птичьим щебетом. Ни шагов изнутри, ни голоса друга, зовущего: "Входи!".       — Блэйз? Мисс Беатрис? — позвал Эйден уже громче, прикладывая ладонь к прохладной деревянной поверхности. Он постучал снова, уже настойчивее.       Ответом была лишь глухая тишина пустого дома. Мальчик пожал плечами, стараясь отогнать зарождающуюся где-то глубоко внутри тревогу. "Наверное, в город ушли. Или задержались в пути". Он достал браслет и отправил короткое сообщение: "Блэйз, как будешь на связи, позвони или напиши. Жду тут". Но было лишь молчание. Ни звонка, ни короткого "привет". Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.       Тихая, но навязчивая тревога постепенно переросла в настоящую тоску. В голове Эйдена крутилась лишь одна мысль: с ними что-то случилось. Что-то плохое. Он стал приходить каждый день после занятий. Бежал по лесной тропинке, сердце колотилось в груди от смеси страха и надежды, стучал в дверь и замирал, прислушиваясь к пустоте. Каждый раз он уходил с того самого крыльца с тяжёлым, холодным камнем на душе.       Прошло две недели. Две недели тишины. Эйден почти перестал есть, сон его стал прерывистым и тревожным, но внешне он старался держаться. Ходил на тренировки, механически отрабатывал удары, появлялся там, где был должен. Утёнок жил, но внутри был лишь тоскующий пустырь.       В очередной раз дядя попросил присмотреть за двойняшками до вечера. Обычно это было для Эйдена лучшей терапией, но сейчас даже звонкий смех Итена и Аманды не мог пробиться сквозь стену его беспокойства. Мальчик сидел на диване, взгляд был устремлён в одну точку на полу, в то время как малыши ползали по ковру, исследуя мир. Тело Эйдена было здесь, но мысли витали в лесу, у того самого порога.       Внезапное шуршание ткани и лёгкий дребезжащий звук вырвали мальчика из оцепенения. Итен ухватился за край скатерти, и хрупкая ваза на столе закачалась, грозясь рухнуть. Инстинкт сработал быстрее мысли. Эйден вскочил и оказался рядом, ловко подхватив вазу одной рукой, а кузена — другой.       — Нет, Итен, так делать нельзя! — голос утёнка прозвучал резче и строже, чем он сам того хотел. Эйден никогда так не разговаривал с двойняшками.       Малыш пискнул от неожиданности, широко раскрыв глаза. Увидев знакомое, хоть и усталое лицо кузена, он тут же рассмеялся и потянулся к нему маленькими ручками, пытаясь ухватить за клюв. Этот беззащитный, доверчивый жест, пронзил стену из тоски. Грусть на миг отступила, сдавшись перед простой детской радостью.       — Ох, что же мне с тобой делать, пушистик? — прошептал Эйден, и в его голосе снова появилась мягкость. Он с облегчением вздохнул и осторожно посадил Итена рядом с Амандой, которая кусала плюшевого медвежонка.       Опустившись на колени рядом с кузенами, Эйден просто смотрел, как они возятся. Их беззаботный лепет и смешок наполняли комнату, и на секунду ему стало чуточку легче. Он закрыл глаза, позволив себе расслабиться.       И в этот самый момент раздался скрип — неожиданный, резкий, чужой. Эйден вздрогнул и обернулся. На пороге, в дверном проёме, стоял Блэйз.       Сердце Эйдена ёкнуло, затрепыхавшись в груди от внезапной радости. Но в следующее же мгновение эта радость замерла, сменившись леденящим недоумением. Блэйз выглядел... иначе. Его лицо было бледным, а глаза — тёмными, в них не осталось ни искорки прежнего озорства. Это было уставшее, пустое лицо, словно он навсегда забыл, что такое улыбка.       — Блэйз?! — воскликнул Эйден, вскакивая на ноги. Первым порывом было броситься к другу, обнять его, закидать вопросами, — Где ты был?! Что случилось?! Мы все...       Но он не успел договорить. Блэйз, словно отстраняясь от невидимой стены, резко выставил вперёд ладонь. Жест был чёткий, не допускающий возражений. Ни объятий, ни эмоций.       — Мне нужна твоя помощь, — произнёс Блэйз. Его голос звучал тихо, ровно и невероятно холодно.       — Да… Да, конечно! — выдохнул Эйден, сбитый с толку этим приёмом. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, — Какая помощь? Что случилось?       — Я знаю одно место. Без тебя мне там не разобраться.       — Место? Где? В городе? В лесу? — Эйден заглянул в холодные глаза друга, пытаясь найти в них хоть что-то знакомое.       — Не совсем, — Блэйз медленно покачал головой, его взгляд скользнул мимо Эйдена, будто оценивая обстановку в комнате, задерживаясь на двойняшках, — Это остров. Ты мне нужен. Сейчас же.       — Остров? — нерешительно повторил Эйден. Его мозг лихорадочно соображал. Он оглянулся на двойняшек, которые, увлечённые своим медвежонком, и не подозревали о драме у двери, — Блэйз, я не могу. Смотри, я с ними. Я не могу их бросить одних…       — Так возьми их с собой, — отрезал Блэйз без тени сомнения, прищурив свои карие глаза. В его тоне звучала не просьба, а констатация факта.       Эйден замер, разрываясь взглядом между беззащитными кузенами и странным, но дорогим другом. В груди бушевал конфликт: долг, ответственность, страх... и та самая преданная дружба, которая две недели терзала его душу. Он видел эту боль, эту опустошённость на лице Блэйза. И это перевесило.       — Хорошо, — тихо, но твёрдо согласился Эйден, — Только… быстро. Обещаешь? Быстро?       Не дожидаясь ответа, зеленоглазый кинулся к плетёной корзине, стоявшей у стены. Он действовал на автопилоте, быстро и аккуратно укладывая удивлённо пищащих Итена и Аманду на мягкую подстилку. Малыши, почуяв суету и сменившую игрушки тесноту, начали недовольно хныкать.       — Поверь, Эйден… — голос Блэйза прозвучал тихо. Юный Балком обернулся и увидел, как на клюве друга дрогнула нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но в ней не было ни капли тепла, — Это будет… очень быстро…       Через час утята оказались у подножия мрачного огромного, полуразрушенного замка. Остров был не просто пустым — он был мёртвым. Воздух был спёртый, пахнувший сыростью и чем-то неприятным. Ни птиц в небе, ни насекомых в траве. Даже океан вокруг будто притих. Холод исходил не только от промозглого ветра, но и от самих чёрных, почерневших от времени камней стен. Эйдену казалось, что стены впитывают в себя всё тепло, всю жизнь.       — Блэйз… Где мы? — прошептал он, инстинктивно прижимая к себе корзинку, где двойняшки, укачанные дорогой, наконец затихли.       — В замке, где мы должны найти новый амулет, — ответил Блэйз безо всяких предисловий. Его голос звучал плоско. Он указал пальцем на свои глаза, в которых не было ни намёка на злодейский огонёк, — Мой сломался. Нужна замена. Здесь она есть.       Блэйз уже сделал шаг в сторону входа, когда его остановил неуверенный, но твёрдый голос.       — Стой. Подожди.       Блэйз обернулся, и в его взгляде мелькнуло раздражение.       — Это место… оно слишком опасное! — Эйден жестом указал на высокие стены, изъеденные трещинами, с балками, торчащими под немыслимыми углами, — Посмотри! Камни вот-вот рухнут! Если с двойняшками что-то случится, дядя меня убьёт! Или, что хуже, матушка отчитает так, что я... Я даже не знаю, что из этого страшнее!       Блэйз закатил глаза с таким выражением, будто Эйден заговорил на непонятном языке.       — Там делов-то на пять минут! Быстрее зайдём, быстрее выйдем! Ты чего разнылся?       Эйден взглянул на корзинку. Под одеялом виднелись крошечные, беззащитные головки. Аманда всхлипнула во сне. Холодный, сырой воздух острова был не для них. Детям нужно тепло, уют, а не этот каменный ужас.       — Знаешь, это… глупая затея. Давай вернёмся. Может, мы найдём другой способ... — голос Эйдена дрогнул. Он не хотел казаться трусом, но ответственность давила сильнее страха.       Блэйз прищурился, наблюдая, как друг колеблется. Уголок его клюва дёрнулся в почти невидимом, нетерпеливом рычании. Но затем он взял себя в руки, и на его лице появилось что-то, призванное изобразить понимание. Блэйз вспомнил о главной слабости Эйдена.       — Хорошо, — вздохнул он, сделав вид, что сдаётся, — Прости. Правда. Я погорячился. Сам схожу, — мальчик сделал шаг к тёмному проёму, а затем обернулся, — И пусть на меня там упадёт эта стена… или пол провалится прямо под ногами. Бывает же.       Этот театральный жест, эта фальшивая жертвенность сработали безотказно. Сердце Эйдена сжалось. Рисковать малышами он не мог. Но допустить, чтобы друг, который только-только вернулся, погиб здесь из-за его трусости? Нет. Эта мысль была невыносима.       — Ладно-ладно! Десять минут! Ни секундой больше! — фыркнул Эйден, побеждённый, — Ты же точно знаешь, где этот амулет? Ты не будешь шариться по всем этим развалинам?       На лице Блэйза, обращённом к тёмному входу, мелькнула быстрая, торжествующая улыбка, но, обернувшись, он был уже спокоен.       — Конечно знаю! Я же обещал, что будет быстро!       И с этими словами Блэйз вежливо, почти церемонно пропустил Эйдена вперёд. Тот, сжимая ручки корзинки до боли, переступил порог. Холод внутри был иным — не внешним, а проникающим в самую душу.       Утята шли по разрушенному коридору. Эйден пытался идти осторожно, обходя груды щебня, что было нелегко из-за тьмы вокруг. Внезапный вопрос, крутившийся у него в голове, вырвался наружу.       — Так… зачем тебе вообще понадобился я? — спросил он, вглядываясь в сгущающуюся впереди темноту, — Ты же мог найти это сам, раз всё знаешь.       — А ты в курсе, что это за замок? — вместо ответа спросил Блэйз. В его голосе прозвучала странная, едва уловимая ухмылка.       — Нет. Но выглядит он так, будто старше мистера Бейлифа, а тот, по-моему, помнил ещё динозавров! — Эйден попытался шуткой разрядить гнетущую атмосферу и сам нервно хихикнул. Но за спиной — лишь гулкое эхо его смеха. Блэйз молчал. Раньше он первый начинал такие дурацкие шутки.       — Это замок твоего рода. Рода Балкомов, — наконец произнёс Блэйз, — И чтобы открыть нужные двери… здесь нужна твоя кровь. Точнее, твоё присутствие.       Эйден остановился как вкопанный, едва не споткнувшись.       — Откуда… откуда ты это знаешь? — удивление от информации о родовом гнезде смешалось с нарастающим беспокойством. Знания Блэйза были слишком конкретными, слишком мрачными.       — Да так… наткнулся на старые записи в городской библиотеке, — отмахнулся Блэйз, но звучало это натянуто и небрежно, — Всё там написано. Идём дальше, мы почти на месте.       Эйден недоверчиво посмотрел на спину друга. За две недели Блэйз изменился не просто внешне — изменилась его суть. Он шёл по этому проклятому месту с чуждой ему уверенностью проводника.       — Блэйз, — тихо, но очень серьёзно позвал его Эйден, заставив того обернуться, — Скажи честно. Почему твоя мама просто не сделает тебе новый амулет? Она же его создала в первый раз.       Вопрос, казалось, поразил Блэйза, как удар. Вся его наигранная уверенность разом испарилась. Он вдруг съёжился, обхватив себя руками, будто от внезапного холода. На его лице на миг вспыхнула настоящая, бездонная тоска — та самая, что Эйден надеялся увидеть раньше. Но уже в следующее мгновение её вытеснила сметающая всё хмурая маска, а в глазах блеснула едва сдерживаемая, острая злость.       — Мама… болеет. Серьёзно. Не может сейчас, — выпалил Блэйз, слова звучали отрывисто и резко, — А мне нужно… нужно быть как все. Ходить с тобой на тренировки. Так что хватит задавать глупые вопросы! Просто иди вперёд!       Глаза Эйдена расширились от шока. Этот тон, это раздражение... Это был не его Блэйз. Не его весёлый, немного язвительный друг. Но мальчик сжал клюв, списывая всё на стресс, на болезнь матери, на страх. Он кивнул, чувствуя, как холод замка проникает уже не в кости, а прямо в сердце.       Блэйз кивнул и, не говоря больше ни слова, повернулся и зашагал по разрушенному коридору. Эйден, осторожно переступая через груды камней, едва поспевал. Корзинка тянула руки, мешала смотреть под ноги.       Мальчики миновали несколько ответвлений, прошли под низкой, грозившей обвалом аркой, и Блэйз наконец остановился перед массивной дверью из почерневшего дерева. На ней не было ни ручки, ни замочной скважины.       — Вот, — произнёс Блэйз, указывая на дверь, — За ней — комната. Там должен быть амулет. Такой же, как мой, только… новый.       Эйден с недоверием посмотрел на дверь, затем на друга.       — И как её открыть? Ты сказал, нужна моя кровь.       — Присутствие Балкома, — поправил Блэйз, и в его голосе снова прозвучала та же странная, отстранённая уверенность, — Просто приложи ладонь. Дверь узнает тебя.       Сердце Эйдена заколотилось чаще. Всё это было слишком похоже на сказки, которыми пугали взрослые. Но выбора не было. Он осторожно поставил корзинку на относительно ровный камень у стены. Итен, почувствовав перемену, хныкнул. Эйден быстро погладил его по голове.       — Сейчас, малыши, скоро всё закончится.       Затем Эйден глубоко вдохнул и шагнул к двери. Дерево под пальцами было ледяным и шершавым. Он прижал ладонь.       Сначала ничего не произошло. Эйден уже хотел обернуться к Блэйзу с вопросом, как вдруг символ под его рукой слабо вспыхнул тусклым зелёным светом. Раздался глухой скрежет древних механизмов, и тяжёлые засовы с грохотом отодвинулись. Дверь поползла внутрь, открывая абсолютную черноту.       Запах хлынул оттуда густой волной — запах старой пыли, влажного камня и чего-то кислого, гнилостного. Эйден попятился, зажимая клюв.       — Там… там ничего не видно, — прошептал он.       — Войди и найди, — прозвучал за его спиной голос Блэйза. Он стоял рядом с корзинкой, не двигаясь с места, — Я… я подожду здесь. Присмотрю за ними. Иди.       Эйден метнул тревожный взгляд на двойняшек, потом на чёрный провал двери. Оставить их? Даже с Блэйзом? Но друг прав — тащить корзинку в неизвестность ещё опаснее.       — Быстро, Эйден, — подначивал Блэйз, и в его тоне снова мелькнуло раздражение, — Мы теряем время.       "Десять минут", — напомнил себе Эйден. Он кивнул, достал из кармана крошечный, но яркий фонарик на брелоке и направил луч в темноту.       — Я скоро.       Переступив порог, мальчик оказался в длинном коридоре, из которого вышел в просторное, круглое помещение. Луч фонарика выхватывал из мрака пустые ниши в стенах и груду битого камня посередине. Комната была абсолютно пуста. Ни сундуков, ни алтарей, ни намёка на какой-либо амулет. Холодный трепет пробежал по спине.       — Блэйз! — крикнул Эйден, не поворачиваясь, — Здесь ничего нет! Комната пустая!       Ответа не последовало. Лишь эхо собственного голоса, глухо отразившееся от стен.       И тут луч фонарика дрогнул. На стене прямо перед мальчиком тень вдруг шевельнулась сама по себе. Она оторвалась от камня, вытянулась, приняла бесформенные, текучие очертания. Из неё выползла чёрная, маслянистая масса. Она не отражала свет, а поглощала его. Эйден замер, парализованный ужасом.       Масса заколебалась, и из неё вытянулись что-то вроде щупальца. Она не издавала звуков, но в голове Эйдена прозвучал леденящий душу шёпот, полный такой древней, беспричинной ненависти, что у него перехватило дыхание.       Утёнок отпрянул, споткнулся о камень и едва удержался на ногах. Фонарик выпал из дрожащих пальцев и, звякнув, покатился по полу, луч света замерцал, выхватывая уже не одну, а несколько тёмных фигур, поднимающихся из углов комнаты. Они стекали со стен, капали с потолка, собираясь в сгустки ненависти.       Мысль о двойняшках, о Блэйзе за дверью пронзила панику, как ток. Беги!       Эйден развернулся и бросился к выходу. Из темноты за его спиной метнулось чёрное щупальце, едва не схватив. Он влетел в коридор, закрыв дверь, захлёбываясь ледяным воздухом.       — Блэйз! Ловушка! Надо убираться отсю...       Эйден не успел договорить, как его вновь пронзила волна ужаса. Никого. Он был один. Тяжело дыша, мальчик на ватных, подкашивающихся ногах рванулся вперёд, туда, куда, как ему казалось, они должны были пойти. В голове стучала одна лишь мысль, паническая и безжалостная: "Их поймали! Ох, нет-нет-нет, только не это!"       Но удача, или что-то иное, не отвернулась от утёнка до конца. Он увидел знакомый силуэт, стоявший у края в другом, более просторном и разрушенном зале. Здесь зияла чёрная, бездонная пропасть.       — Живой? Мило, — раздался голос Блэйза, но он был плоским, циничным, лишённым всякой теплоты.       Запыхавшийся, с колотящимся сердцем, Эйден сделал шаг навстречу и замер, как вкопанный. Блэйз стоял спиной к пропасти, а в его вытянутой руке, прямо над чёрной пустотой, беззащитно раскачивалась корзинка. Из неё доносились испуганные крики двойняшек.       — Блэйз? Что… что ты делаешь? — голос Эйдена сорвался на шёпот. Холод, исходивший теперь не от стен, а от озлобленного лица друга, сковал хуже льда.       — Что я делаю? — повторил Блэйз, и на его клюве появилась не улыбка, а нечто похожее на оскал, — Восстанавливаю справедливость.       — Какую справедливость?! Чёрт возьми, Блэйз, что ты творишь?! — крик Эйдена прозвучал уже требовательно и гневно, но в нём дрожала абсолютная, всепоглощающая тревога за малышей. Он слышал их плач, но боялся пошевелиться, словно любое движение могло стать роковым.       — Знаешь, я правда верил тебе, — проговорил Блэйз, и в этих словах внезапно прозвучала хрупкая, детская обида, тут же поглощённая горечью, — Ты был моим лучшим другом…       — Так я он и есть!       — НЕТ! — крик Блэйза эхом отозвался в каменных стенах, — Ты предал меня, Эйден!       — О чём ты?! — зеленоглазый чувствовал, как кровь стучит в висках, смешиваясь с леденящим ужасом.       Блэйз левой рукой, не отпуская корзинку, достал из кармана небольшой клочок ткани и швырнул его к ногам Эйдена. Тот, не отрывая взгляда от раскачивающейся над бездной ноши, на ощупь поднял её. На обгоревшей, испачканной сажей нашивке чётко читался знаменитый герб рода Балкомов.       — В-вы… — голос Блэйза сломался, превратившись в рыдающий хрип, — Вы убили мою мать!       В этом крике было столько неподдельной, сокрушительной боли, что на миг сквозь маску ненависти и гнева проглянул настоящий, потерянный и раздавленный мальчик. И этот миг был страшнее всего.       — Я… я не понимаю…       — Ваши солдаты убили её! Сожгли лабораторию! Вы увидели в ней угрозу!       — Мы не могли! Это невозможно! — отчаянно защищался Эйден, но слёзы, ручьями стекавшие по грязным щекам Блэйза, кричали громче любых слов.       — Предатель! Ты — монстр! Как и весь твой род! Как и все злодеи на этом проклятом материке! — Блэйз захлёбывался, его слова тонули в рыданиях и хриплой ненависти.       — Блэйз! Хватит! Мы ничего такого не делали! Клянусь!       — Ненавижу тебя! Это ты! Ты сказал своей семейке про маму! Про её исследования! ТЫ!       И тут до Эйдена дошло. Воспоминание, туманное и вытесненное чувством вины, проявилось во всей своей ужасающей ясности. Однажды, случайно узнав, что Беатрис тайно занимается запрещённой на Материке Зла алхимией — рискованной, опасной магией преобразования, — он, в порыве глупого, наивного желания "помочь", "увести её с тёмного пути", рассказал об этом взрослым. Не со зла. Никак. Утёнок думал, они поговорят с ней, образумят. Он рассчитывал на выговор, на допрос, не больше. Он даже не думал, что эта информация уйдёт дальше.       — Я-я… не… я не знал… — прошептал Эйден, и мир под ним поплыл. Его собственная глупость, ставшая роковым снарядом, обрушилась на него всей тяжестью.       — Врёшь! О злодеях правильно говорят на геройских землях! Вы — чудовища, не достойные жить!       — Мне ужасно жаль! Прости, прости! Это моя ошибка, моя глупость! Я… я не знал, что творю! — Эйден молил, его руки дрожали, — Но прошу, не трогай двойняшек… они… они просто дети. Они ничего не сделали. Они ни в чём не виноваты.       В ответ раздался смех — горький, надрывный, полный такой боли и отвращения, что зеленоглазому стало физически плохо.       — Нет, Эйден! Вы забрали у меня мать, и я не собираюсь это просто так забыть! Я покончу со всем вашим родом! С тобой! С ними! Навсегда!       Рука Блэйза дёрнулась, пальцы разжались. Но инстинкт у Эйдена сработал быстрее мысли, быстрее ужаса, быстрее отчаяния. Он рванулся вперёд с такой немыслимой скоростью, на какую только был способен. Блэйз, ослеплённый своей болью, не успел среагировать.       Эйден отшвырнул его от опасного края. Корзинка с грохотом упала на каменный пол и, подпрыгнув, покатилась, пока не упёрлась в дальнюю стену. Оттуда немедленно раздался оглушительный, испуганный плачь.       Но Эйден уже не слышал этого. Мир сузился до Блэйза. Мальчики с грохотом повалились на груду битого камня, и началась драма, страшнее любой тренировки. Они дрались не как друзья, не как соперники — они дрались как заклятые враги, желающие стереть друг друга в пыль. Их силы, выровненные месяцами совместных занятий у одних тренеров, были равны.       Каждый удар, каждый блок был знаком, предсказуем — и от этого ещё невыносимее. Ненависть заглушала всё: и память о дружбе, и боль от порезов об острые камни, о которые они бились, и хруст костей.       Слёзы, солёные и жгучие, текли по щекам обоих, смешиваясь с пылью и кровью. Видеть лицо друга — того, с кем делил все секреты, — искажённое ненавистью, было самой страшной пыткой. Их тяжёлое, хриплое дыхание разрывалось вскриками от боли — не только физической, но и той, что рвала изнутри.       В какой-то момент, в ярости, Эйден с силой, рождённой отчаянием, оттолкнул Блэйза от себя ногами. Тот, потеряв равновесие на скользких камнях, отлетел назад. Его глаза на миг встретились с глазами Эйдена — в них уже не было ненависти, только мгновенная, ослепляющая паника. Он взмахнул руками, пытаясь зацепиться за воздух, за край, но под ногами уже была пустота.       Короткий, обрывающийся крик. И тишина. Глухая, всепоглощающая тишина, в которой вдруг отчётливо послышалось эхо падения, уходящее вглубь, пока и оно не затихло.       Жгучая, слепая ярость в сердце Эйдена погасла в тот же миг, сменившись обжигающим кошмаром. Осознание накрыло его с такой силой, что он физически согнулся пополам.       — Блэйз! — собственный крик, дикий и разорванный, эхом вернулся к нему из темноты. Он подполз к краю, вжавшись в холодный камень, вглядываясь в непроглядную черноту внизу, — Ты меня слышишь?! ОТВЕТЬ! Прошу!       Но ответа не было. Как и все эти две долгие недели. Была только тишина. Глубокая, окончательная, мёртвая. Эйден отполз от края и рухнул на колени, не обращая внимания на раздирающий плач, доносившийся от двойняшек. Он не мог дышать. В груди что-то сломалось навсегда.       Эйден смотрел на свои окровавленные, трясущиеся руки, и боль, которая пронзила его, была острее любого клинка, горячее любого огня. Он остался один. Совсем один. Со своей виной, с чужими детьми на руках, и с тишиной, которая теперь будет звучать в его ушах вечно.       И тут, в этом отчаянии, прозвучал голос. Чужой. Слишком сладкий, как неправильный мёд, слишком холодный, как прикосновение к мёрзлой земле, и слишком насмешливый, чтобы не вызвать тошнотворный ужас. От него невольно съёжилось всё тело, а по спине пробежали мурашки.       — Птенчик… ты сделал всё правильно. Такие, как он, не заслуживают даже смотреть на тебя.       Эйден вздрогнул. Его грудь судорожно вздымалась, выталкивая короткие, прерывистые вдохи. Он заёрзал на месте, вращая головой, пытаясь в полумраке разглядеть источник звука. Но голос будто исходил отовсюду и ниоткуда — из самой тьмы.       — К-кто Вы? — выдавил мальчик, и его собственный голос прозвучал хрипло и чужо.       Из глубокой тени в углу, куда не достигал даже бледный свет, выплыла чёрная, маслянистая масса. Она колыхалась, как густой дым, а затем начала сгущаться, вытягиваться, принимая форму прямо на глазах Эйдена. В считанные секунды перед ним стоял селезень аристократической, почти неестественной внешности. Его одежда была безупречно темна и старомодна.       — Тот, кто может сделать твою жизнь... проще, маленький Балком, — прозвучал ответ. Голос был сухим, скрипучим, он резал слух своей фальшивой вежливостью.       Инстинкт кричал "беги!", но тело Эйдена будто заледенело. Он попытался отползти, пятясь по холодному камню, но движение замерло на полпути. Бежать? Куда? У него не было оружия. Не было сил. Не было даже мысли. Только всепоглощающая пустота и усталость.       — Птенчик, тебе не нужно сопротивляться, — продолжил селезень, делая плавный, скользящий шаг вперёд, — Мы — твои помощники. Твои… верные слуги.       Тень внезапно возникла прямо перед ним. Холодные, длинные пальцы впились в его плечи. Прикосновение было ледяным, пронизывающим до костей, но в нём была и странная, гипнотическая твёрдость. Опора. И, сам того не понимая, обезумевший от горя и вины Эйден будто ждал этих слов. Помощь... Да, она сейчас была нужна больше всего на свете. Кто-то, кто скажет, что делать.       — Я не знаю, что мне делать… — признался Эйден шёпотом, и этот шёпот был полным поражением. Хватка на его плечах слегка усилилась, будто в одобрении.       — Птенчик, — голос тени стал слаще, липким и ядовитым, как сироп, — Мы знаем. Ты должен стать сильным. Сильнее, чем ты есть сейчас. Сильнее боли. Сильнее страха. Сильнее… сожалений.       — Да, но... как? — голос Эйдена прозвучал чуть громче, но в нём не было жизни — лишь механическое повторение. Внутри будто что-то выкачивали, оставляя после себя холодный, удобный вакуум. Разум затягивало сладким, тягучим туманом.       — Ты хочешь стать сильнейшим из Балкомов? Величием своего рода? Тем, перед кем склонятся?       — Да, — ответил Эйден, и в этом одном слове была уже не детская мечта, а что-то тяжёлое и безжалостное.       — Птенчик, это довольно просто, — прошипела тень, и её голос прозвучал с насмешкой. Пальцы впились в плечи так, что даже сквозь туман Эйден почувствовал боль, — Ты должен обладать всем наследием. Всей силой, всей властью. И знаешь, что нужно для этого сделать в первую очередь? — Тень медленно, неотвратимо развернула его лицом к дальнему углу, где стояла корзинка. Оттуда доносилось тихое, испуганное хныканье, — Избавься от помехи. Убей их. И тогда ты станешь единственным, законным наследником. А после... — улыбка селезня растянулась, обнажая острые зубы, — Ты поможешь нам с одной маленькой... просьбой. Взамен на силу.       Существо помогло Эйдену подняться на ноги. Оно мягко, но неумолимо направило его вперёд, к корзинке. Зеленоглазый не спорил. Не было сил. Когда хватка ослабла, он сделал шаг. Потом другой. Его взгляд был пуст, как стекло. Ничего внутри не откликалось — ни страх за кузенов, ни любовь к ним. Только где-то глубоко внутри колотилось крошечное, почти задавленное сомнение. Но очередная волна ледяного безразличия накрыла его с головой.       Эйден наклонился и бездумно взял первого попавшегося утёнка — Аманду. Её плач затих на миг, когда она увидела лицо кузена. Большие, полные слёз глаза широко раскрылись. Она потянулась к нему маленькими ручками, пытаясь обвить его шею, привычно ища утешения и защиты в его лице. Но на нём была лишь маска.       Тень бесшумно подошла вплотную, встав прямо за спиной мальчика. Аманда, почувствовав это чужеродное, зловещее присутствие, вздрогнула и прижалась к груди Эйдена с новой силой, вся сжавшись в комочек. Но тот лишь вытянул её перед собой на руках, как посторонний предмет, как еду, которая вызывала отвращение.       — Отлично, птенчик, — прошипело создание, и в его голосе зазвучала нетерпеливая, хищная жажда, — А теперь убей её. Сожми. Сломай эти хрупкие косточки. Освободи себя.       Эйден медленно кивнул. Его пальцы, обхватывающие крошечное тельце, начали сжиматься. Сначала почти незаметно, потом сильнее. Давление на тонкие рёбрышки увеличилось. Аманда резко замолкла, её дыхание перехватило. Она смотрела на кузена не с укором, нет. В её больших глазах читалось лишь недоумение и безграничное, трагическое доверие. "Почему?" — словно спрашивал этот взгляд.       Когда Эйден начал давить с уже очевидной силой, Аманда почувствовала сковывающую, невыносимую боль. Слёзы полились из её глаз, и из сдавленного клюва вырвался тонкий, пронзительный вскрик — звук чистой, неосознанной агонии.       Руки Эйдена сжались ещё сильнее, не оставляя места для воздуха. Отчаянные, захлёбывающиеся крики, полные детского ужаса и страдания, оглушительно зазвучали под каменными сводами, смешиваясь с эхом.       — Сильнее, птенчик! — приказывала тень, её голос настойчиво резал уши, — Сильнее! Доведи до конца!       Эйден, с лицом, застывшим в бесчувственной маске, подчинился. Его руки напряглись. И в этот миг под пальцами что-то хрустнуло. Тихо, почти неслышно в рыданиях. Но этого было достаточно. Плач внезапно стал громче, отчаяннее, перейдя в сплошной, захлёбывающийся крик боли.       И этот звук — этот конкретный, физический хруст и последовавший за ним леденящий душу визг — пронзил сладкий туман в голове Эйдена. Он моргнул. Один раз. Медленно.       Картина, возникшая перед мальчиком, врезалась в сознание с такой силой, что его парализовало. На его собственных руках, в его собственной хватке, извивалась в мучительном плаче Аманда. Её маленькое тельце неестественно дрожало, на лице читалась невыносимая боль. А за спиной стояло нечто, нашёптывающее ужасные слова.       — Ну же, птенчик, продолжай! — голос тени прозвучал строже, в нём зазвенела опасная сталь, — Доведи начатое до конца! Заставь её замолчать!       Эйден тяжело дышал. Его руки, держащие кричащую, страдающую малышку, дрожали так, что он едва удерживал её. А в ушах, поверх её плача, настойчиво звучал этот отвратительный, зловещий голос, твердящий о смерти.       Внезапно взгляд Эйдена, всё ещё полный ужаса, метнулся к тёмному проёму коридора, из которого он пришёл. Там была непроглядная тьма. Там могло быть что угодно. Это был риск, почти безумие. Но это был шанс. Единственный.       В одно мгновение разум прояснился через адреналин и животный инстинкт спасения — не только своим, но и утят. Эйден действовал, не думая. Резким, порывистым движением он рванул с места, прижал рыдающую Аманду к себе, защищая, затем, почти не глядя, бросил её обратно в корзинку, поверх испуганно пищащего Итена. В следующее мгновение мальчик уже схватил саму корзинку, прижав её к груди.       Эйден побежал. Не в сторону тени. В сторону черноты коридора. Он побежал так, как никогда в жизни не бегал — слепо, отчаянно, чувствуя, как сзади раздаётся не человеческий, а скрежещущий, яростный рык твари, чей план рухнул в самый последний момент.       Эйден не оглядывался. Он просто бежал, вжимаясь в темноту, надеясь, что она скроет его, надеясь на чудо, на любой выход, лишь бы подальше от этого голоса, от этого прикосновения, от того, что он едва не совершил.       Мальчик бежал, не разбирая дороги, повинуясь лишь слепому инстинкту выживания. Его сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Адреналин гнал вперёд, но с каждой секундой его запасы таяли.        На удивление, Эйдену удалось оторваться — по крайней мере, так казалось в оглушающей тишине коридоров. Он не слышал за спиной скрежетащих шагов или мерзкого шёпота, но это не приносило облегчения. Тишина была ещё страшнее — она означала, что погоня ведётся беззвучно, а преследователь знает эти стены наизусть.       Но где выход? Вёл их Блэйз. Без его уверенных указаний Эйден был просто слепым котёнком в лабиринте. Он метался на развилках, выбирая направление наугад, и каждый раз тёмный проход уводил его только глубже. Камни под ногами были скользкими от влаги и песка, со стен сыпалась пыль и мелкие осколки, грозя в любой момент обрушиться лавиной.       Слёзы текли по его лицу непрерывным потоком, смешиваясь с кровью из ссадин и порезов, полученных в той роковой драке. Солёная влага попадала в раны, вызывая жгучую, щипащую боль, но Эйден старался не обращать на неё внимания. Из корзинки доносился тот самый звук — не плач, а тонкий, прерывистый, полный боли и страха вой. Каждый вскрик Аманды был ножом в его сердце. Мальчик понимал причину этого страдания. Он помнил тот хруст под своими пальцами.       Однако вскоре силы, дарованные выбросом адреналина, стали иссякать. Корзинка с двойняшками казалась неподъёмной гирей. Каждая мышца в руках горела огнём, пальцы немели. Мальчик и сам был изранен — особенно напоминал о себе глубокий порез на правой ноге, оставленный острым камнем. Раньше, в пылу бегства, Эйден его не замечал. Теперь боль настигла, с каждым шагом отдававшись во всём теле.       Ноги стали заплетаться, руки ослабели настолько, что он едва удерживал ношу. В висках стучало, мир поплыл перед глазами, в горле встал ком тошноты. Бежать дальше было невозможно. С корзинкой его настигнут — медленно, неумолимо, как хищник, играющий с раненым зверьком. А потом вероятно, убьют. Или сделают что-то похуже.       В отчаянии зеленоглазый метнулся в первый попавшийся боковой проход — узкую дверь, ведущую в маленькую, полуразрушенную комнату. Когда-то, судя по остаткам сгнившей кровати и обломкам комода, это была чья-то спальня. Воздух здесь пах плесенью.       Сдавленно сглотнув, Эйден опустил корзинку под массивный, дубовый стол — единственный уцелевший предмет мебели. Он заглянул внутрь. Два маленьких, перепуганных личика, залитых слезами, смотрели на него. В глазах Итена — смятение, в глазах Аманды — немой, всепоглощающий ужас и физическая мука. Сердце Эйдена сжалось так сильно, что он едва не задохнулся от этой картины.       — Тише… п-прошу вас… пожалуйста, тише, мои малыши, — шёпот мальчика был сдавленным, хриплым. По его собственному лицу текли горячие, солёные слёзы, капая на пол.       Дрожащими пальцами злодей сорвал с запястья браслет. Он нажал на скрытую кнопку. Маленький светодиод замигал тусклым красным светом — сигнал бедствия, который должен был отправить их координаты всем службам безопасности и прямо на терминал его родителей. Эйден положил браслет рядом с корзинкой. Он снова посмотрел на двойняшек.       Утёнок понимал, что чудовища найдут их. Но с корзинкой на руках не убежать. Монстрам нужен был он. Для двойняшек же, возможно, можно было выиграть время. Пока тени будут гнаться за ним, сигнал может сработать.       Стянув с себя потрёпанную, окровавленную куртку, Эйден наклонился.       — Простите… Я вас очень люблю, — прошептал он, и голос сорвался.       Эйден хотел по привычке, для утешения, дотронуться до пушистых чёлок — жест, который всегда их успокаивал. Но в тот момент, когда его пальцы приблизились, Итен и Аманда в ужасе отпрянули, прижавшись друг к другу. Они смотрели на него не как на защитника, а как на источник боли и страха. Для них монстром был он. И это осознание ударило Эйдена сильнее любого клинка, больнее всех ран. Он отдёрнул руку, будто обжёгшись.       Издав тяжёлый вздох, полный отчаяния и вины, зеленоглазый накинул свою куртку на корзинку, стараясь прикрыть её со всех сторон. Чтобы заглушить звук. Чтобы скрыть малышей от этого кошмара, хотя бы ненадолго. Чтобы нечто не сразу их нашло.       Стиснув зубы от боли, Эйден поднялся. Каждое движение отзывалось огнём в мышцах, колени подкашивались. На пороге он обернулся в последний раз. Тёмный силуэт корзинки под столом выглядел жалко и беззащитно. Утёнок нахмурился. В его взгляде мелькнула решимость, замешанная на безысходности, и он шагнул в коридор.       И снова побежал. Но теперь — в другую сторону. В глубь лабиринта, подальше от этой комнаты. Ему нужно было выиграть время. Отвлечь. Привести погоню на себя.       Тело ныло и кричало от каждого шага, но Эйден заставил себя бежать. Он отмерил расстояние, пока рыдания двойняшек не растворились в тишине, пока не остался один на один с гулким эхом собственных шагов и давящей темнотой.       — Сюда! — закричал вдруг мальчик, и его голос, хриплый и сорванный, разнёсся по каменным сводам, — Я здесь! Догоняйте, если сможете!       Дышать становилось невыносимо, разум уплывал в тёплый, соблазнительный туман беспамятства. Но Эйден, не останавливаясь, не выбирая путь, просто бежал вперёд, в самую гущу тьмы, увлекая за собой невидимых преследователей.       И тут его настигло. Не шаги, не звук. Просто — захват. Мерзкое, маслянистое, невыносимо холодное прикосновение сомкнулось вокруг его горла сзади и подняло его в воздух, оторвав от земли.       Чёрная масса обвила мальчика, и прямо перед его лицом из тьмы материализовался селезень. Широкая, неестественная улыбка растянулась, обнажая ряды острых, игольчатых зубов. Но страшнее улыбки было полное отсутствие воздуха. Тень играла с ним. Не убивала сразу. Давала прочувствовать каждую секунду агонии — медленное сжатие, нарастающий звон в ушах, пятна перед глазами. Эйден хрипел, судорожно дёргаясь в её железной хватке, уже почти ничего не видя.       — Птенчик, ну зачем было убегать? — прошипел голос, сладкий и отвратительный, — Посмотри на себя. Ты слаб. Ты истекаешь кровью. Ты сломался из-за пары пищащих помех. Ты не тот "ключ", который нам был нужен. Ты... разочарование.       Хватка на шее дёрнулась, сдавила ещё сильнее. Новый поток слёз выступил на глазах Эйдена — уже не от страха, а от чисто физической, удушающей муки.       — Раз уж так, — продолжило существо, и в его голосе зазвучало бесконечное презрение, — Тогда просто избавимся от тебя. Окончательно. За всё, что сделал твой проклятый род. Всем Балкомам настанет конец. И ты первый поймёшь, какую чудовищную ошибку совершили ваши предки, когда решили встать у нас на пути!       Масса впилась в горло с такой силой, что хрустнули хрящи. Тьма на глазах Эйдена сгустилась, превратившись в непроглядную, окончательную черноту.       Что-то резко рассекло воздух и пронзило тень. Раздался оглушительный, нечеловеческий вопль, полный боли и ярости. Хватка вокруг горла Эйдена мгновенно исчезла. Он рухнул на холодный каменный пол, ударившись плечом, и закашлялся, судорожно, с хрипом втягивая в лёгкие драгоценный воздух. Звон в ушах был оглушителен, мир плыл и двоился. Сквозь туман он увидел, как чёрная масса отпрянула и, издавая шипящие звуки, словно раскалённое железо в воде, утекла вглубь коридора, растворившись в тенях.       — Эйден! Дорогой мой! — голос матери, Кэтрин, прозвучал прямо над ним, наполненный таким ужасом и облегчением, что это пронзило даже оглушённое сознание.       В следующий миг мальчик почувствовал тёплые руки, обхватившие его за плечи. Со слезами, наворачивающимися на глаза, он поднял взгляд. Перед ним стояли мать и дядя. Их лица, обычно такие уверенные и собранные, были полны неподдельного страха и непонимания. Они смотрели на его избитое, окровавленное, покрытое синяками тело, на следы удушения на шее, и в этом взгляде Эйден прочёл немой вопрос: "Как? Почему? Что здесь произошло?".       Утёнок не выдержал этого взгляда и сжался, уткнувшись лицом в плечо матери. Вся тяжесть, весь кошмар прошедшего дня нахлынул на него одной сокрушительной волной. Кэтрин, не говоря ни слова, просто крепко обняла сына, прижимая к себе, её пальцы впивались в его спину.       — Эйден, что случилось?! — голос девушки дрожал, но она пыталась взять себя в руки, — Что ты здесь делаешь? Как ты вообще сюда попал?!       — М-матушка… я не хотел… я-я… — слова застревали в больном горле, превращаясь в бессвязное бормотание.       Дерек, отбросив в сторону меч из тёмного, мерцающего кристалла, огляделся с привычной боевой настороженностью. Его взгляд, рассматривая темноту, был жёстким и сосредоточенным. Затем он опустился на колени рядом с племянником, и в его глазах появилась новая тревога.       — Эйден, — произнёс селезень тихо, но чётко, — Где Итен и Аманда? — Он положил руку на плечо мальчика, заставляя того встретиться с ним взглядом, — Они были с тобой. Где они?       Эйден вздрогнул, как от удара. Он знал, что вопрос неизбежен. Он знал, что ему предстоит гнев, разочарование, возможно, самое суровое наказание в его жизни. Но в данный момент это не имело значения. Важнее было то, живы ли утята.       — Д-да… — прошептал Эйден, кивая с таким усилием, будто голова была сделана из железа, — Я… я спрятал их. И от-отправил вам сигнал… с их местоположением… Браслетом…       — Здесь не работает связь, — Дерек покачал головой, и его обычно спокойное лицо выдавало тревогу, которую он уже не мог скрыть.       Эйден замер. Значит, его жертва, его отчаянный план... ничего не имело значения. Его глаза, полные ужаса, метнулись в сторону того тёмного коридора, откуда он прибежал. Кэтрин и Дерек мгновенно обменялись взглядом — быстрым, полным понимания и решимости.       Селезень молча поднялся, без лишних слов он двинулся в указанном направлении, растворяясь в темноте, его шаги были бесшумны. Злодей шёл, прислушиваясь к малейшему шороху, к колебанию воздуха. И тогда он услышал глухой, приглушённый плач, уставший, безнадёжный, слишком знакомый.       Дерек не побежал, но его шаги стали быстрее, целенаправленнее. Наконец, он зашёл в полуразрушенную комнату. Плач стал громче, отчётливее. И тогда селезень увидел корзинку, накрытую знакомой детской курткой. Дерек одним движением скинул её. Его взгляд упал на двух крошечных, перепуганных утят, прижавшихся друг к другу в тесном пространстве. Увидев отца, они на мгновение замерли, а затем потянулись к нему маленькими, дрожащими лапками.       Дерек не стал медлить. Он бережно, но быстро взял их обоих на руки, прижимая к своей груди. Два хрупких, беззащитных комочка, пахнущих пылью.       — Всё, всё хорошо, малыши, — прошептал Дерек, и его голос, обычно такой твёрдый, стал невероятно мягким, — Папочка здесь. Вы в безопасности.       Селезень прижал их сильнее, стараясь согреть своим теплом. Но в тот же момент Аманда заскулила — тихо, болезненно. Её тельце дёрнулось в его руках. Дерек отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на неё.       Лицо малышки было бледным, дыхание поверхностным и прерывистым. По её измученным, искажённым болью чертам злодей всё понял. Сжатие. Перелом. Его собственное дыхание на миг остановилось. Он тяжело вздохнул.       Когда Дерек вернулся в главный зал, Эйден сидел, закутавшись в плащ матери, и смотрел в пол. Услышав шаги, он поднял голову. Его глаза, красные от слёз, встретились со взглядом дяди, а затем перешли на тихо хныкающих у него на руках двойняшек. Облегчение, смешанное с новой, ещё более горькой волной вины, захлестнуло его.       — Дядя Дерек… — голос утёнка был тише шёпота, полным саморазрушения, — М-мне… мне очень жаль. Очень.       Злодей остановился перед ним. Он посмотрел на Эйдена — на этого мальчика, который был больше похож на избитого щенка, чем на того, кто принадлежал знатному роду. Селезень увидел в его глазах не детское непослушание, а настоящую, взрослую травму и раскаяние. Затем его взгляд перешёл на Кэтрин. В её глазах он прочёл страх за сына и непривычную для неё уязвимую мягкость. Малыши на руках, почувствовав неподвижность отца, стали чуть тише, инстинктивно ища защиты в знакомой, сильной фигуре.       — Ничего, — наконец произнёс Дерек, и его голос прозвучал устало, но без упрёка. Он снова посмотрел на Кэтрин, и в его взгляде была ясная решимость, — Нужно уходить отсюда. Сейчас. Им, — селезень кивнул на двойняшек, — нужен лекарь. Ему, — взгляд на Эйдена, — тоже. И нам всем нужно быть далеко от этих стен.       Мальчик кивнул, но не мог остановить новые, беззвучные рыдания, сотрясавшие его тело. Их спасли, но его друг, Блэйз... Он так и остался там, внизу, в непроглядной тьме, в каменном холодном чреве этого проклятого места. Больше никогда не сделает вдох. Не засмеётся. Не скажет: "Эй, иди сюда, посмотри!". И всё это — из-за цепочки ужасных ошибок, в начале которой стоял Эйден. Эта мысль была тяжелее всех ран, всех синяков и страхов, вместе взятых. Она останется с ним. Навсегда.

***

      — Я потом ещё месяца два точно не подходил к двойняшкам. Они, на удивление, быстро простили меня. Ну, или скорее, забыли об этом. Всё же дети, — закончил свой долгий, тяжёлый рассказ Эйден. Селезень сделал глубокий вдох, словно впервые за весь день позволил себе расслабиться. Перед ним сидели тройняшки, застывшие в немой позе, с клювами, раскрытыми от абсолютного, неподдельного изумления.       — Ничего себе! — выдохнул Вилли, первым опомнившись от шока, — Как тебе вообще не влетело по полной программе?       — Ну, как "не влетело", — Эйден усмехнулся, но в этой усмешке была тень былой горечи, — Матушка посадила меня на домашний арест на полгода. Можно было уходить только на тренировки, и то без малейшей задержки, — селезень пожал плечами, — А дядя Дерек... он не стал меня ругать. Напротив, отговаривал матушку от слишком суровых мер. Говорил, что "такое могло случиться с любым Балкомом в его возрасте, и вины в полном смысле слова тут нет".       — Я всё ещё не могу поверить… — тихо проговорил Билли, моргая большими глазами, — Ты всегда был таким… ну, знаешь… спокойным. Рассудительным. Казалось, ты вообще не способен на…       — На такую глупость? — Эйден закончил за него. Он посмотрел в окно, на темнеющее небо, — Я позволил эмоциям — страху, вине, отчаянию — одержать надо мной верх. И в тот день, честно говоря, у меня и выбора-то особого не было.       — Стой… — вдруг перебил Дилли, и в его глазах зажёгся огонёк догадки, — Отец тогда использовал тот меч из кристаллов, да? Когда мы были в замке, Вилли сделал что-то похожее!       — Точно! — подтвердил синий утёнок, оживляясь, — Монстр тогда аж взвыл и отскочил! Настоящий трус!       — Это же может быть нашим спасением! — Билли подхватил идею, его голос зазвенел надеждой, — Надо просто набрать побольше этих кристаллов, сделать из них оружие, и…       — Эти кристаллы, — твёрдо перебил утят Эйден, — лишь пугают их. Приносят боль, как ожог. Но не убивают. Мы можем защищаться, отбиваться… но недолго. Они умны. Они выжидают, — злодей нахмурился, его взгляд стал тяжёлым и задумчивым, — Я думаю, они ждут… набираются сил. И когда окрепнут — простого страха перед кристаллом им будет уже мало.       Тягостное молчание повисло в комнате. Тройняшки обменялись взглядами — не испуганными, а скорее понимающими и решительными. И тогда, без единого слова, они вдруг бросились к Эйдену. Не с визгом, а с тихим, серьёзным порывом. Они обняли его, прижались к нему со всех сторон, и он невольно вздрогнул от этого неожиданного наплыва тепла.       — Знаешь… все совершают ошибки, — тихо начал Билли, — Пусть даже и такие…       — Да, — с горьковатой, но искренней улыбкой поддержал Дилли, — Вот я, например, вообще выпустил тени в мир. Так что, считай, я чемпион по ошибкам.       — Но мы тебя любим! — твёрдо заявил Вилли, сжимая объятия, — Ты — самый лучший кузен на свете! И точка.       Эйден почувствовал, как в горле встаёт тёплый, плотный ком. Он медленно, бережно опустился на колени, чтобы оказаться с детьми на одном уровне. Потом крепко обнял всех троих, закрыв глаза, прислушиваясь к их доверчивому, ровному дыханию.       — И я вас люблю, ребята, — прошептал селезень, и в его голосе не было ни тени былой усталости, только чистая, спокойная твёрдость, — И я обещаю вам. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы эти тени не причинили вреда ни вам, ни двойняшкам, ни кому бы то ни было ещё. Я не допущу повторения той истории.       И в этот миг тяжёлое настроение в комнате рассеялось. Его развеял не громкий смех, а тихий, сдавленный, общий вздох облегчения, который перешёл в мягкую, счастливую улыбку у каждого. Все четверо понимали, что однажды — возможно, скоро — случится что-то необратимое. Битва, которой не избежать. Но пока они были вместе — кузены, связанные не только кровью, но и этой странной, страшной тайной, и этой безоговорочной верностью, — они могли позволить себе хоть ненадолго забыть о страхе. Могли просто быть. И в этом простом "быть" была их главная, нерушимая крепость.