Хочешь быть Даком — будь им один

      Дональд ударил плечом в дверь. Металл жалобно скрипнул, но не поддался. Селезень выругался сквозь зубы и отступил на шаг, разминая ушибленное плечо.       — Отойдите, — коротко бросил Эйден.       Злодей отошёл на пару шагов, разбежался и с разворота врезал ногой по замку. Дверь с грохотом открылась внутрь кабинета.       Скрудж уже стоял на пороге, тяжело дыша. Комната была огромной. Панорамное окно во всю стену выходило на горящий город — багровое зарево плясало на стекле, отбрасывая тени на бархатные шторы, на массивный письменный стол из тёмного дерева.       Гломгольд сидел в своём кожаном кресле и смотрел на ворвавшихся селезней с искренним негодованием. Перед ним на столе стояла чашка с дымящимся кофе и лежала раскрытая папка с бумагами. За его спиной, через панорамное окно, был виден Дакбург — багровый, дымный, горящий.       — МакДак? Я понимаю, у тебя проблемы с рассудком, но врываться в мой кабинет — это уже перебор. У меня есть секретарь. И охрана.       Скрудж не ответил. Он пересёк комнату за три шага, схватил Гломгольда за воротник дорогого пиджака и рывком поднял, швырнув о стену. Глухой удар. Стекло в шкафу за спиной Флинтхарта жалобно звякнуло.       — Ты, жалкий, тщеславный, бессердечный... — Скрудж занёс кулак.       — Стой! — Гломгольд зажмурился, — Я ничего не понимаю! Что я сделал? Не бей!       — Он не врёт, мистер МакДак, — раздался голос от двери.       Эйден стоял на пороге, опустив руку с пистолетом. Его взгляд был тяжёлым — холодным и каким-то выжженным.       Скрудж медленно ослабил хватку. Гломгольд, часто дыша, съехал по стене и сел на пол, поправляя галстук дрожащими руками.       — Ты хоть понимаешь, что подписал?! Твои солдаты занимаются расстрелом детей! — зарычал МакДак.       — В смысле — расстрелом? — тихо переспросил Флинтхарт.       — В самом прямом, — ответил Дональд, сжимая кулаки.       Гломгольд выглядел растерянным — по-настоящему, без притворства. Его глаза бегали по комнате, ища ответы, но находили только холодные лица селезней.       — Этого не может быть. Я не отдавал таких приказов!       — А это? — Скрудж выхватил из рук Эйдена сложенный лист бумаги и швырнул его на стол перед Гломгольдом, — Твоя подпись, Флинтхарт. Чрезвычайный декрет № 87-А. "Истребление всех уроженцев Материка Зла на месте". Включая моих внучатых племянников. Включая детей, которые не сделали ничего, кроме того, что родились не в том месте!       Гломгольд схватил документ дрожащими пальцами. Он вглядывался в подпись, в печать, в текст, и с каждой секундой его лицо становилось всё бледнее. Селезень провёл пальцем по строке с приказом и посмотрел на Скруджа.       — Я не... я не подписывал это, Скрудж. Я клянусь! — фальшивый шотландец упал обратно в кресло, прижимая бумагу к груди, — Я подписываю всё, что приносят, но я не читаю! Я никогда не читаю! Мне секретари всё готовят! Я думал, это просто план эвакуации! Стандартный протокол!       — Ты думал, — горько усмехнулся Дональд, — Только чем ты думал? Явно не головой! Ты глупый, мерзкий...       — Дональд, — осадил племянника Скрудж, — Не сейчас.       Гломгольд посмотрел на селезней с расширенными глазами. Он выглядел как нашкодивший ребёнок — жалкий, испуганный, беспомощный.       — Я не знал! — Флинтхарт вскочил на ноги, вцепился в край стола руками, — Он пришёл ко мне около года назад! Сказал, что может помочь разобраться с... тобой, МакДак. Сказал, что у него есть план! Я думал, он просто... я думал, это политика! Я не знал, что он будет убивать детей! Вы должны мне верить!       — А кто он, Гломгольд? Вы знаете? — спросил Эйден. Его голос был тихим, но в нём слышалась сталь.       Флинтхарт замер. Он посмотрел на Эйдена — на его зелёные глаза, на разбитые руки, на холодное, пустое лицо.       — Я... я не знаю его настоящего имени. Он пришёл с рекомендациями. Сказал, что работал в частной охране. У него были документы... я не проверял, — селезень запнулся, — Он привёл с собой девочку. Сироту. Я взял её к себе. Думал, это добавит мне репутации. Это было... это было просто удобно. Я не знал, что он что-то замышляет.       — Девочку? — переспросил Скрудж.       — Дженнифер, — кивнул Гломгольд, — Её зовут Дженнифер. Она живёт у меня уже год.       Эйден нахмурился. В его голове что-то щёлкнуло — обрывки разговоров, которые он слышал от утят. Вилли часто упоминал какую-то девочку. Друга.       — Дженнифер, — медленно повторил Эйден, — Подружка Вилли?       Блэйз не стал бы приводить с собой ребёнка просто так. Эта девочка — не просто орудие. Она... что-то значит для него.       — Она ему дорога... — прошептал Балком, скорее себе, чем остальным.       Эйден замолчал, обдумывая эту мысль. Но сейчас не было времени её развивать.       — Я не знал, — повторил Гломгольд, и в его голосе слышалась паника, — Я не знал, что он задумал. Я думал, он просто... просто выполняет свою работу.       — Твоя работа, заключалась в том, чтобы думать, — медленно заговорил Скрудж, — Но ты предпочёл не думать. Ты подписал бумаги, которые убили детей. И теперь ты сидишь здесь и говоришь, что ничего не знал.       — Блэйз умеет убеждать, — вздохнул Эйден, — Он заставил его поверить во всю эту сказку.       — Блэйз? — переспросил Дональд, — Ты знаешь его?       Эйден посмотрел на селезня пустым взглядом.       — Может быть, раньше, но не сейчас. Это не тот Блэйз, которого я знал. Мой Блэйз мёртв. Мы вместе росли. Вместе учились. Вместе... — Эйден запнулся, сжал пальцы, — Однажды я совершил ошибку. А Блэйз их не прощает...       — И теперь он вернулся, — тихо закончил Дональд. Эйден кивнул.       — Он хочет уничтожить всё, что я люблю. Всю мою семью. Блэйз годами готовил этот план. Получил от Гломгольда пост, ресурсы, армию. И использовал всё это, чтобы уничтожить злодеев.       — Зачем ему это? — нахмурился Флинтхарт.       Эйден не ответил. Он смотрел на Гломгольда сверху вниз, и в его взгляде было что-то странное — не ненависть, почти жалость. К тому, кто стал пешкой в чужой игре.       — Личное. Это не важно. Важно то, что Вы подписали эту бумагу. Что Ваша подпись отправила на смерть детей.       — А что мне было делать?! — вдруг вскрикнул Гломгольд, — Апокалипсис! Тени! Горожане в панике! Он пришёл с готовым планом, с документами, с подписями мэра! У меня не было времени проверять каждого! Я просто хотел, чтобы моё здание уцелело! Чтобы я уцелел!       — Это не оправдание, — холодно ответил Эйден, — Ничто не оправдывает смерть детей.       Гломгольд замолчал. Он смотрел на селезней, на их лица, на их глаза — полные усталости, гнева и горя.       — Вы должны понять, — произнёс фальшивый шотландец, и его голос стал тише, — Если бы я знал... Я бы никогда... Я не хотел этого. Я просто...       — Ты просто хотел сохранить своё богатство, — закончил Скрудж, — Как всегда.       Наступила тишина. Дональд стоял у окна, глядя вниз на горящий город. Эйден прислонился к стене, закрыв глаза на секунду. Скрудж смотрел на Гломгольда, и в его взгляде было больше усталости, чем гнева.       — Что теперь? — наконец спросил Дональд, отрываясь от окна, — Мы не можем просто уйти. Надо что-то делать.       — Мы можем выступить с заявлением, — предложил Гломгольд, поднимая глаза на селезней, — Я выступлю публично. Скажу, что документ — подделка. Что приказ был отдан без моего ведома. Что я не санкционировал...       — И это поможет? — перебил Эйден, не открывая глаз. Его голос звучал глухо, будто из-под воды, — Вы думаете, Ваше заявление остановит солдат? Они выполняют приказы. Приказы, которые отдавал Блэйз. И пока они верят, что уничтожение злодеев — единственный способ спасти мир, они будут продолжать стрелять. Слова для них ничего не значат.       Гломгольд побледнел. Он открыл клюв, чтобы возразить, но ничего не сказал. Потому что Эйден был прав.       — Но хоть кого-то это убедит, — вдруг произнёс Дональд. Он повернулся к Эйдену, и в его голосе появилась та самая упрямая нотка, которую все знали, — Обычных граждан. Тех, кто ещё не сошёл с ума от страха. Если Гломгольд скажет правду — они перестанут верить в эту чушь про "злодеев — источник зла". Они увидят, что их обманывают.       Эйден посмотрел на Дональда в ответ.       — Вы правы, но, боюсь, таких будет не много.       — Но будут, — кивнул Скрудж.       — Значит, это всё? Я выступаю с заявлением, и всё заканчивается? — спросил Гломгольд.       — Нет. Это только начало. Пока горожане не увидят, что тени исчезают, они будут бояться. А пока они боятся — они будут искать виноватых. Нам нужно найти способ остановить тени. Без этого твоё заявление — просто слова.       — Мы уже ищем. Тётя Делла и дядя отправились в... — Эйден сглотнул, — в замок Лилиан. Если там есть что-то, что может остановить это безумие — они найдут.       — А если нет? — нахмурился Дональд.       Эйден посмотрел на селезня. В его глазах не было уверенности. Только усталость и тень той же боли, которую они все носили в себе.       — Тогда мы придумаем что-то ещё. Мы не можем сдаться. Не после того, что случилось.       — И не вздумай вилять Гломгольд, — предупредил Скрудж, — Если я услышу хоть одно слово о том, что "злодеи опасны" или "нужно соблюдать осторожность" — я лично вернусь и сделаю так, что твоя следующая пресс-конференция будет в инвалидном кресле.       Гломгольд нервно сглотнул.       — Я понял. Я буду говорить прямо.       Селезни двинулись к выходу. Флинтхарт остался один. Он смотрел на разбитую дверь, на пустой коридор, на город, который горел за окном. Бумага с его подписью всё ещё была у него в руках.       Флинтхарт взял телефон и набрал номер секретаря.       — Срочно созвать пресс-конференцию. У меня есть заявление. Важное.

***

      Утки стояли на холодной, мёртвой земле перед огромным, когда-то величественным, а теперь заброшенным замком.       Ветер гулял по пустому двору, гоняя сухие листья и пыль, поднимая их в воздух и снова роняя на землю. Камни, из которых были сложены стены, потемнели от времени и непогоды, кое-где покрылись мхом, кое-где — чёрными, маслянистыми подтёками, похожими на старую кровь.       Казалось, что здесь никогда не могло быть жизни. Даже птицы облетали это место стороной, даже ветер здесь звучал по-другому.       — Годы идут, а он всё такой же, — хмыкнул Дерек, глядя на покачивающийся на ветру флаг. Когда-то он был ярким, гордым — теперь от него остались лишь лохмотья, серые от пыли и времени.       Делла молчала. Она стояла рядом, но между ними была пропасть — не физическая, а та, что выросла за годы разлуки. Внутри боролся страх с отвращением.       Но страх — это не про Деллу Дак. Она тряхнула головой — резко, как отгоняют назойливую муху, — и сделала шаг вперёд. Затем второй. Третий. Ноги ступали по битым камням, по сухой траве, по чему-то, что хрустело, как кости.       — Идём! — бросила девушка через плечо, не оборачиваясь.       Дерек нахмурился, но последовал за девушкой. Его шаги были увереннее, но в них чувствовалась та же усталость, что и в её. Та же боль, то же отчаяние.       Утки прошли за старую, полуоткрытую дверь. Дерек придержал её, пропуская Деллу вперёд, и она бросила на него короткий взгляд.       Внутри было темно, сыро и пыльно. Воздух стоял густой и неприятный. Пахло гнилым деревом, старой штукатуркой, плесенью и чем-то ещё — неуловимым, сладковатым, тошнотворным. Делла прикрыла клюв рукой, стараясь не дышать полной грудью.       Зарево пожаров осталось на геройских землях — оно распространялось всё сильнее и быстрее. Но здесь, внутри этих стен, было тихо. Пока тихо. Только ветер выл в дырах, только где-то в глубине замка что-то падало с глухим стуком, только их собственные шаги отдавались эхом от каменных стен.       — Ты знаешь, в каком направлении идти? — уточнила Делла, не глядя на Дерека.       Девушка пыталась разглядеть в темноте хоть что-то — щурилась, привыкая к тусклому свету, который едва пробивался сквозь грязные, затянутые паутиной окна. Старые картины в тяжёлых рамах — лица, которых никто уже не помнил, смотрели на неё пустыми, выцветшими глазами. Потрескавшиеся вазы, покрытые толстым слоем пыли. Гобелены, когда-то яркие и богатые, теперь висели серыми, истлевшими лохмотьями, на которых едва угадывались сцены битв и пиров. Порванный ковёр лежал на полу, выцветший, вытертый до дыр, как будто по нему ходили тысячи лет.       Коридор дальше становился тёмным, вовсе непроглядным — тьма там была густой, почти осязаемой, как чёрная вода.       — Не сказал бы, — ответил Дерек, его голос разнёсся по пустому залу, — Я бывал здесь один раз. Дорогу не запоминал — тогда у меня были другие заботы.       — Ты мог бы и запомнить, — буркнула Делла, проведя пальцем по пыльной поверхности стола.       — Прости, что не подумал о том, что через десять лет мне придётся возвращаться в это проклятое место, — огрызнулся злодей, и в тоне проскользнуло раздражение, — У меня тогда племянник пропал. Я не рассматривал архитектуру.       — Знаю я, как ты умеешь смотреть, — фыркнула Дак.       — Осторожнее с намёками, Делла. Ещё слово — и ты пойдёшь искать одна, — в голосе Дерека появились стальные нотки.       — Ха, удачи. Без меня тебе не выжить.       — Уверена?       Они замолчали. Тишина была тяжёлой, как покрывало, как могильная плита, как всё, что было между ними.       — Но замки тех лет в основном делались по одному плану, — наконец продолжил Дерек, и его голос смягчился, — Я могу лишь предполагать, надеясь на эти знания. Но ничего не гарантирую.       — Что ж, это лучше, чем ничего, — вздохнула Делла. Она остановилась и обернулась к селезню, и впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то, кроме холода. Растерянность. Она быстро спрятала её, — Только... что мы вообще должны найти?       Дерек задумался. Его шаги звучали глухо по каменному полу. Утки вели себя довольно тихо, почти бесшумно, будто боялись теней, но в глубине души было уже всё равно. Страх притупился. Осталась только решимость.       — Обычно что-то важное хранилось в личных спальнях, в залах для собраний или в лабораториях, — начал Дерек, задумчиво глядя вперёд, в темноту коридора, — Так что акцент ставим на них. Но мы должны учитывать, что времени прошло много. Осталось ли хоть что-то? И было ли оно вообще?       — Спасибо, обнадёжил, — прошипела Делла, ускоряя шаг.       — Я говорю как есть, — раздражённо ответил Дерек, догоняя девушку, — Ну извините, что не даю ложных надежд. Мне казалось, ты предпочитаешь правду.       — А раньше тебя ничего не останавливало, — ядовито прошептала девушка, демонстративно ускоряя шаг и не глядя на злодея, — Всё на этих, как оказалось, ложных надеждах и было построено.       Дерек замолчал на мгновение. Он нахмурился, и в его глазах вспыхнуло что-то.       — Ты всегда была такой невыносимой? Или годы без меня на тебя так повлияли?       Делла остановилась — так резко, что Дерек чуть не врезался в неё. Она развернулась. На её лице читался лишь холод и возмущение — такие глубокие, что, казалось, они могли заморозить воздух между ними.       — А ты всегда был таким козлом? — процедила девушка сквозь зубы, — Или практикуешься?       Делла развернулась обратно и молча зашагала дальше. Ей было плевать на темноту, на эти пыльные, омерзительные коридоры, на паутину, которая липла к лицу, на запах плесени и смерти. Ей было плевать на всё, кроме одного: она не желала видеть лицо Дерека. Не желала чувствовать его рядом. Не желала вспоминать, как когда-то любила его.       Дерек закатил глаза и пошёл следом, покачивая головой. Между ними проскальзывало заметное напряжение. Оно висело в воздухе, как напоминание о всём, что было и чего никогда не будет снова.       Утки прошли через несколько залов — пустых, тёмных, холодных. Где-то скрипнула половица под ногой Деллы, и она вздрогнула. Где-то ухнула сова — или это был не сова, девушка не хотела знать. Дерек шёл за ней, молчаливый и напряжённый, и его молчание было тяжелее любых слов.       Наконец они нашли старую спальню. Дверь была приоткрыта, и Делла толкнула её ногой. Та распахнулась с протяжным, жалобным скрипом, и утки вошли внутрь.       Мебель в комнате была ветхой, почти сгнившей. Кровать с балдахином — от ткани остались одни лохмотья, висящие на сломанных кольцах, как паутина. Шкаф с открытыми дверцами — внутри пусто, только пыль и старые, истлевшие тряпки. Туалетный столик с треснутым зеркалом.       — Есть хоть что-то? — спросил Дерек, заходя следом и оглядывая комнату.       Делла прищурилась, пытаясь разглядеть это "хоть что-то". Её взор упал на столик. Около него на полу лежали осколки от разбитого зеркала — они тускло поблёскивали в пыльном свете, отражая её лицо, разбитое на сотню кусочков.       Девушка подошла ближе, обошла столик, отодвинула ящики. Ничего интересного. Потрёпанные ткани — когда-то, возможно, платки, теперь просто тряпки. Заржавевшие металлические вещи — заколки для волос, старая чернильница, сломанное перо. Пустота.       Но тут пальцы девушки наткнулись на кожаный переплёт — грубый, потрескавшийся, почти рассыпающийся от прикосновения.       Делла замерла. Она медленно, осторожно, боясь повредить, достала находку. Это был блокнот. Небольшой, в потёртой кожаной обложке, с потускневшей металлической застёжкой. Делла открыла его — с трудом, потому что бумага слиплась от сырости, — и провела пальцами по страницам.       Большинство текста ещё можно было прочесть, несмотря на пожелтевшую, местами сгнившую бумагу. Но девушка не могла разобрать ни строчки.       — Нашла что-то? — спросил Дерек, подходя ближе.       — Тут какие-то записи, — ответила Делла, не поднимая глаз, — Но я не понимаю язык.       Дерек подошёл ближе и забрал блокнот из рук девушки. Он пролистал пару страниц.       — Это злодейский, — выдохнул селезень, и в его голосе послышалось облегчение, — Тебе повезло — я его отлично знаю.       — Хвалиться будешь потом, — Делла скрестила руки на груди, — Читай давай.       Дерек опустил взгляд на блокнот. Большинство написанного было бессмысленным текстом — дневниковые записи, бытовые заметки, чьи-то имена, даты. К теням не имело никакого отношения, однако им всё же был посвящён один разворот.       — Ты читать-то будешь? — нетерпеливо спросила Делла, — Уж извини, не понимаю я вашего. Или догадаться сложно?       Дерек внутренне вздохнул. Он снова пробежался по строкам глазами и принялся зачитывать вслух.       "Я испробовала всё. И заклинания, и печати, и жертвы кровавые. Ничто не удерживает тьму столь крепко, сколь один-единственный ключ — тот самый, что был утрачен в день, когда два мира впервые соприкоснулись. Природа его проста, но сыскать его почти невозможно: не из металла он, не из камня. Из того, что связывает нас с теми, кто был до нас.       В древних свитках именуют его "Сосудом Равновесия". Молвят, будто сотворён он был в миг первого разлома, когда кровь героя и злодея смешалась на единой земле. Не принадлежит он ни тем, ни другим. Он — мост.       Спрятан был он, дабы никто не смог обратить его во зло. Не подчиняется он приказам. Не служит ни героям, ни злодеям. Просто есть — как напоминание о том, что разделение было ошибкой. И лишь тот, кто смеет прикоснуться к нему без страха и без алчности, узрит его истинную суть."       Дерек замолчал. Его голос затих, и в комнате снова воцарилась тишина — только ветер завывал в щелях, только где-то в коридоре что-то упало.       — Получается, нам нужно найти этот "Сосуд Равновесия", — медленно проговорила Делла, в её голосе появилась надежда, которую она не могла скрыть, — И тени исчезнут?       — Если я правильно понял, то да, — кивнул Дерек, закрывая блокнот, — Думаю, он где-то в замке. Но только где?       Девушка подошла ближе, вырвала блокнот из рук злодея — резко, почти грубо, — и в этот момент из него выпал сложенный пожелтевший листок. Он упал на пол бесшумно и Делла нагнулась, чтобы поднять его.       — Тут чернила почти стёрлись, — произнесла Дак, проводя пальцем по выцветшим линиям, — Но виден план замка.       Делла замолчала на мгновение, разглядывая схему, потом вдруг хмыкнула и ткнула пальцем в одно место.       — Ой, стой. Тут отмечено что-то, — Делла указала на размытое красное пятно — когда-то оно, вероятно, было ярким. Она показала листок Дереку.       — Думаешь, это про тот "ключ"?       — Думаю, что да, — ответила Делла, — Что ещё там можно прятать? Среди всей этой пыли и мёртвых вещей? Всё указывает на этот ключ. Я не верю в совпадения.       — Это в северном крыле замка, — пробормотал Дерек, изучая схему, и нахмурился, — Противоположный от нас.       — Зато у нас есть карта, — Делла сложила листок и сунула его в карман, — Ей я доверяю больше, чем твоим знаниям. Давай быстрее, мир в опасности, а ты будто на чаепитие пришёл.       Девушка фыркнула и, не оборачиваясь, вышла из комнаты, оставляя за собой облако пыли, взметнувшееся от её шагов.       — Господи, дай мне сил, — прошептал Дерек, закрывая глаза на секунду.       — Заткнись и иди, — крикнула уже из коридора Делла, и её голос эхом разнёсся по пустым залам.       Дерек покачал головой, раздражённо вздохнул, но пошёл следом.       Утки шли по коридорам, поднимались по винтовым лестницам, с которых осыпалась штукатурка, миновали залы с высокими потолками, где эхо их шагов множилось и возвращалось к ним искажённым, как голоса призраков. Тишина, которая наступила между ними, не была неловкой — она была привычной. И в этой тишине, в этом старом, проклятом замке, каждый из них думал о своём. Каждый нёс свою ношу. Каждый надеялся на чудо.

***

      Утята ступали по дорогам родного города на Материке Зла. Дилли шёл чуть впереди двойняшек, автоматически выбирая путь, хотя внутри всё сжималось от тревоги. Они осматривали город.       Всё было вполне... нормально. Небо было привычно серым. Воздух — тёплым, даже душным, пропитанным запахами цветов. Дороги — целыми, без единой трещины. Горожане сновали туда-сюда, о чём-то взволнованно переговариваясь — кто-то спешил на работу, кто-то тащил тяжёлые сумки с продуктами, кто-то просто стоял и разговаривал по звонку. Но вида апокалипсиса такого, как в Дакбурге, не наблюдалось.       Здесь было тихо, спокойно, почти мирно. И от этого контраста у Дилли кружилась голова. Как будто они перенеслись в другой мир — и, в каком-то смысле, так и было.       — Ди, как думаешь, это надолго? — прошептала Аманда, догоняя старшего брата. Она взяла его за рукав.       — Не знаю, — ответил Дилли, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Но теней здесь нет — это хорошо.       Мальчик сказал это, но сам не верил в свои слова. Тени были везде. Они просто ждали.       — Откуда эти тени вообще взялись? — фыркнул Итен, провожая взглядом незнакомую женщину, — Я понимаю, апокалипсис, но откуда? Они же откуда-то появились.       Дилли замялся. Внутри было страшно, холодно, ужасно. Тот самый липкий, ледяной страх, который сковывает движения, мешает дышать, заставляет сердце биться с неимоверной силой. Он боялся за братьев, за Билли, Вилли, Поночку, которых оставил там, в горящем Дакбурге. Он боялся за маму, за дядю, за Скруджа, за Эйдена. Боялся, что больше никогда их не увидит.       Здесь, в этом странном, спокойном городе, казалось, было безопасно. Но что насчёт Билли и Вилли? Что насчёт тех, кто остался в том аду? Дилли не давала покоя мысль, что он бросил их. Что сбежал, оставив близнецов разбираться с тенями и солдатами. Что он, возможно, никогда не узнает, живы ли они.       Ещё и двойняшки начали больше тревожиться. Их волнение с усилением передавалось Дилли. Мальчик чувствовал их страх, как свой собственный, он чувствовал их вопросы, их сомнения, их растущее беспокойство. И, признаться, это начинало его раздражать.       Дилли готов был зарыдать прямо здесь, посреди улицы, среди равнодушных прохожих. Он не мог нормально мыслить. Всё его существование заполонила лишь одна безысходность.       — Я... эм... — начал мальчик, подбирая слова, но горло пересохло, — Думаю, что...       — Да мы уже поняли, Дилли, — вздохнула Аманда.       Старший резко остановился — так внезапно, что двойняшки врезались в него сзади, чуть не сбив с ног. Он обернулся к ним, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на панику.       — Да? — пискнул Дилли, чувствуя, как голос срывается, — Но как?       — А что тут неожиданного? — Итен даже немного обиделся, сложив руки на груди, — Ты думаешь, мы глупые? Мы видели, что происходит. Конечно же, тени наслал какой-нибудь Гломгольд ради выгоды. Да или тот самый "глава службы безопасности", будь он неладен. Они всегда хотят чего-то такого.       Дилли с облегчением выдохнул. Внутри что-то разжалось — не до конца, но хотя бы на мгновение стало легче. Меньше всего утёнок сейчас хотел ещё и чувствовать гнев от двойняшек, которые узнали бы правду. Правду о том, что это он создал этот ад. Что это его разум, его руки, его ошибка погубили столько жизней. И не ясно, сколько ещё погубят.       — Как там Эйден? — вдруг снова погрустнела Аманда, и в её голосе послышалась тоска, — Надеюсь, что у него всё хорошо.       — Конечно, хорошо! — Итен с гордостью блеснул глазами, — Это Эйден! Он этого мерзавца на место поставит! Ты видела, как он смотрел на тех солдат? У него был такой взгляд, будто он уже всё придумал. Я уверен, Эйден с ним разобрался!       Младшая невольно засмеялась — смех был коротким, нервным, горьким, но это был первый смех за последние часы. Итен улыбнулся в ответ, но его улыбка была такой же натянутой, как струна.       — А ты почему остановился, Дилли? — уточнила Аманда, поворачиваясь к брату. Тот вздрогнул, выходя из оцепенения.       — Да так... Ничего, — Дилли тряхнул головой, стараясь отогнать мрачные мысли, — Пойдём.       Утята зашагали вновь. Старший продолжал думать о своём — о Билли и Вилли, о матери, о том, как они вообще оказались в этом кошмаре, — как вдруг чей-то пронзительный, радостный голос вывел его из раздумий.       — Ребят! Вы тут!       — Бри! — оживился Итен.       Двойняшки бросились к подруге — они обняли её, будто встретились после долгой разлуки. Бриэль засмеялась, обнимая их в ответ.       — Наконец-то вы тут! — произнесла она, отстраняясь и оглядывая утят, — А я уже думала, что вы никогда не приедете.       — Мы были немного заняты, — подошёл Дилли, стараясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой, но Бриэль не заметила — слишком была рада видеть друзей.       — Ох, ну главное, что вы здесь! — воскликнула девочка, хватая Итена за руку, — Не хотите к нам на вечеринку? Там все наши, наследники. Мы как раз собрались.       Бриэль указала на здание поблизости — высокое, с яркими вывесками, из которого доносилась музыка.       — Мы бы с радостью, — ответил старший, вежливо покачивая головой, — но нам бы на наш остров. Нам нужно...       — Ну, Дилли, — возмутились двойняшки в один голос. Аманда нахмурилась, Итен закатил глаза.       — Давай хоть на полчасика? — продолжила сестра.       — Да! С друзьями увидеться! — поддержал Итен, — Мы же не знаем, когда ещё сможем.       Три пары ярких глаз уставились на Дилли — умоляющие, полные надежды. Тот, минуту колебавшись, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги, но не в силах отказать, всё же кивнул.       — Хорошо, но ненадолго. Полчаса. И потом сразу на остров.       Утята пошли вслед за Бриэль и уже через минуту оказались в просторном полузатемнённом зале. Здесь было не так много наследников, как они ожидали — злодеев десять, не больше, разбитые на маленькие группки, разговаривающие о чём-то своём. В углу играла тихая музыка, на столиках стояли напитки и закуски.       — Надо же! Балкомы! — к компании подплыла Оливия с высоким бокалом, — Какими судьбами? Давно вас на Материке Зла видно не было.       — Да, кстати, давно вы прибыли? — спросила Бриэль, поворачиваясь к друзьям.       — Минут двадцать назад, — ответил Дилли, оглядывая зал. Всё было спокойно. Слишком спокойно.       — О, так вы не знаете, какое землетрясение тут было! — покачала головой Оливия, сделав глоток.       — Представляем... — прошептал Дилли, отведя взгляд. Он чувствовал, как внутри закипает паника — воспоминания о Дакбурге, о трещинах в асфальте, о рушащихся зданиях, о тенях, которые текли по стенам.       — Тряслось так, будто конец света наступил, — вздохнула Бриэль, — У нас даже пара статуй упала. К счастью, всё быстро прошло.       — А больше ничего странного не было? — уточнил Итен, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.       Оливия и Бриэль переглянулись и пожали плечами.       — Да вроде бы нет. Землетрясение, такое бывает.       — А что, испугался? — усмехнулась Оливия, глядя на Итена.       — Я-то?! — возмутился Итен, и его голос стал громче, чем следовало, — Да землетрясение — это цветочки! Меня пару часов назад чуть не застре...       Дилли резко закрыл рот брату — быстро, почти грубо, прижав ладонь к его клюву так, что Итен захрипел. Старший натянул улыбку для смутившихся подруг.       — Ты снова переел сладкого? — засмеялся Дилли, но смех был натянутым, — Возбуждён слишком. Дайте ему немного времени, он успокоится.       Мальчик наклонился ближе к Итену, и его взгляд резко стал строгим — таким, каким он смотрел на брата, когда тот переходил границы. В этом взгляде было предупреждение. Младший всё понял — по тому, как расширились его глаза, как он сглотнул и едва заметно кивнул.       — Ну... что ж... — протянула Бриэль, чувствуя неловкость, которая повисла в воздухе, — Может, по чашке чая?       — Можно, — улыбнулась Аманда, стараясь разрядить обстановку.       Бриэль и Оливия отошли на пару шагов, направляясь к столику с напитками, тогда как Балкомы задержались.       — Думай, что говоришь, — зашипел Дилли брату, его тон был полон злости.       Итен, не ожидая такой вспышки, слегка отстранился, сделав испуганный шаг назад. В его глазах мелькнул страх.       — Прости, — пискнул мальчик, слегка сжавшись из-за грозного брата, — Просто столько всего произошло... Не знаю, что на меня нашло. Я не хотел.       Дилли увидел этот грустный взгляд — и мгновенно натянул маску спокойствия. Он не мог позволить себе выйти из себя. Не сейчас.       — Так, неважно, — ответил старший, выпрямляясь, — Пошли за ними. Выпьем чай и едем на остров. Нам нужно... нам нужно быть там.       Дилли сделал шаг вперёд, но тут пол под ногами зашевелился. Сначала — слабо, едва заметно. Затем — сильнее, так, что мебель двинулась. А потом — мощно, так, что утята едва удержались на ногах.       Со столов посыпались стеклянные стаканы, разбиваясь о пол с пронзительным звоном. Гости закричали. Кто-то упал, кто-то бросился к выходу.       Землю трясло так, будто мир вот-вот разорвётся на части. Где-то с потолка посыпалась штукатурка, в углу с грохотом рухнула колонна.       По полу пошла огромная трещина — в метре от лапы Дилли. Она разделила зал на две части, заставляя всех отскакивать в стороны.       — Ребят! — крикнула Бриэль, с усилием поднимаясь на ноги. Стоять стало почти невозможно — земля ходила ходуном, как палуба корабля в шторм.       — Уходите через служебный выход! — закричал подругам Дилли, видя, что на главный вход они не успеют, — Быстро!       Грохот стал оглушающим. Звук ломающегося камня, падающих балок, криков — всё смешалось в один сплошной, давящий шум.       Сам же Дилли схватил двойняшек за руки и побежал на крыльцо, с которого они вошли. Ноги не слушались, земля уходила из-под ног, но он бежал, таща за собой брата и сестру.       Утята выбежали на улицу и замерли на мгновение, поражённые увиденным. Город, который ещё пять минут назад был спокойным и мирным, превращался в кошмар. Из окон вылетали стёкла, дождём сыпались на асфальт. В нескольких местах уже поднимались столбы дыма — где-то загорелось. Горожане бежали, кричали, падали, поднимались, бежали снова.       — На пристань! — закричал старший, перекрывая общий шум, — Быстрее!       Мальчик понимал, что безопаснее всего им будет на острове, окружённом водой, с тысячами вооружённых солдат. Которые, конечно, мало бы чем смогли помочь против теней, но это было лучше, чем находиться в городе, который наполнялся тьмой.       Утята бежали сквозь толпы напуганных граждан, сквозь рушащиеся здания, сквозь облака пыли и грязи, которые поднимались в воздух и оседали на одежде, в лёгких, на глазах. Бежали сквозь дым от пожаров, который застилал небо и делал каждый вдох мучительным.       За считанные минуты центр столицы Материка Зла превратился в ад — такой же, как Дакбург.       Как бы ни были натренерованы тела утят, пыль в лёгких, царапины от задетых арматур, усталость брали своё. Адреналин стучал в голове, отдаваясь болью в висках. Ноги постепенно становились вялыми, тяжёлыми, как свинцовые. Лёгкие горели от дыма и напряжения, глаза слезились, мир плыл перед глазами.       — Быстрее! — крикнул Дилли, продолжая бежать, но кашляя.       Мальчик обернулся, проверяя двойняшек, и заметил, что те отстали. Они стояли на коленях на асфальте, тяжело дыша, и их лица были бледными, как мел.       — Что встали?! Бежим! — закричал старший, приближаясь к родне.       Итен и Аманда не реагировали. Они смотрели на брата пустыми, уставшими глазами, и их грудные клетки быстро поднимались и опускались.       — Мы не... мы не успеем, — прохрипел Итен, и его голос был едва слышен за грохотом пожаров, — Ноги не слушаются.       — Вставайте! — крикнул Дилли, в его голосе послышались истерические нотки, — Ну же! Не время отдыхать!       Но двойняшки не реагировали. Они просто сидели на асфальте, обессиленные, разбитые, сдавшиеся. По щекам Аманды текли слёзы, смешиваясь с грязью и пеплом.       Дилли ошарашенно завертел головой, ища пути спасения. Переулок — узкий, тёмный, заваленный мусором. Рискованно, но там хотя бы тише. Там можно идти медленнее.       Мальчик схватил двойняшек за руки — резко, почти грубо, — и потащил их за собой в переулок. Итен споткнулся о какой-то ящик, заскулив, но Дилли не обращал на это внимания.       Поворот. Ещё поворот. Ещё.       Дети оказались почти на свободе — впереди виднелась площадь, а за ней — пристань, вода, спасение. Но тут им преградила путь резко поднявшаяся масса — чёрная, текучая, живая. За ней появилась вторая. И третья.       Тени окружили утят. Те отступили в центр этого круга, прижались друг к другу.       — Ключик! — раздался голос. Сладкий, ядовитый, до боли знакомый, — Что за чудесная встреча!       Дилли узнал этот голос. Сердце забилось чаще. Паника усилилась — липкая, холодная, почти парализующая.       — Живой всё-таки, — прошипел второй голос, насмешливый, злой, — А мы уже думали, что ты утонул в своей геройской грязи.       — А кто это с тобой? — третий голос, самый тяжёлый, низкий, — Семейка? Сразу три Балкома! Какая удача!       У теней не было чёткого лица — только сгустки тьмы, пульсирующие, перетекающие из одной формы в другую. Но на каждой из них можно было прочесть улыбку — широкую, с огромными клыками, которые светились белым в чёрной пустоте.       — О чём они, Дилли? — прошептала Аманда. Она вцепилась в его рукав, и он чувствовал, как дрожат её пальцы.       — Я... — старший не смог продолжить. Слова застряли в горле. Его сковал ужас — тот самый, животный, который он испытывал в той комнате, когда тени впервые заговорили с ним.       Все три ненавистных голоса, что долгое время звучали в его голове, шептали, манили, обещали, — теперь возникли перед ним. Раньше, в помутившемся разуме, они казались друзьями. Советчиками. Единственными, кто понимал. Сейчас они представляли лишь угрозу, смерть, конец.       — От-отойдите! — неожиданно грозно крикнул Итен, поддавшись грудью вперёд. Мальчик не сделал шага — ноги не слушались, — но попытался закрыть собой остальных. Выглядело это жалко — маленький утёнок против трёх сгустков тьмы. Но он пытался.       Тени лишь рассмеялись от этой тщетной попытки — низко, гулко, с эхом. Они становились всё ближе, сжимая круг, не оставляя места для спасения. Тьма подступала, как вода в тонущем корабле.       — О, Ключик, что же ты, не рассказывал своей гнилой семейке, как мы с тобой веселились? — усмехнулся сладкий голос, и в нём послышалось удовольствие, — Как мы шептали тебе. Как ты слушал нас. Как ты помог нам.       — Дилли? — уже Итен повернулся к брату, ничего не понимая. В его глазах был страх — не перед тенями, а перед тем, что он мог узнать.       Старший стоял неподвижно, его руки тряслись. Лицо было белым, глаза расширены. Он не мог говорить. Не мог двигаться. Не мог даже дышать.       — Вы думали, что он — ваш спаситель? — засмеялся второй голос, и этот смех был похож на скрежет металла, — Он был нашим ключом.       — Остановись! — взмолил Дилли. Голос сорвался, превратился в хрип, — Пожалуйста, не надо!       — Он открыл врата! — продолжил второй, не обращая внимания, — Он был вашей угрозой. Он создал этот хаос. Он выпустил нас на свободу. Он — причина смерти тысяч жизней.       Двойняшки замерли, вовсе остолбенев. Они смотрели то на тени, то на Дилли с ужасом в глазах. Сначала непонимание. Затем шок. Потом — что-то страшное, что нельзя было назвать ни гневом, ни предательством — только боль.       Двойняшки не верили. Им не хотелось верить.       — И мы тебе благодарны, Ключик, — заговорил вновь сладкий голос, — Ты такой молодец. Ты помог нам. Мы никогда не забудем.       — Но мы всё же здесь собрались покончить с вашим гнилым родом, — прошипел третий голос, — Вы должны поплатиться за ошибки ваших предков. За то, что они сделали. За то, что вы — их продолжение.       Тени снова засмеялись. Смех разрастался, становился громче, заполнял переулок, заполнял разум, заполнял всё вокруг. Они становились всё ближе и ближе. Тьма сжималась, как удав.       Этот звук, казалось, вывел Дилли из транса. Он задышал быстрее, чувствуя, как паника заливает всё внутри, как мысли путаются, как мир теряет чёткость. Мальчик схватил двойняшек за руки — резко, отчаянно, не думая, не соображая, — и бросился в свободное пространство между тенями.       Утёнок не знал, как это получилось. Просто рванул — в ту секунду, когда тени сомкнулись чуть медленнее, чем обычно. Он проскочил между ними, таща за собой брата и сестру, и побежал.       Итен и Аманда не сопротивлялись. Они казались пустыми — их тела двигались, но глаза были мёртвыми. Двойняшки бежали за братом, как могли, но в их движениях не было воли. Только инерция, только страх, который превратился в безразличие.       Тени засмеялись. Их смех был похож на скрип, от которого кровь леденела. Он преследовал утят, догонял, обгонял.       — Бегите, птенчики, — пропел сладкий голос, и в нём слышалось наслаждение, — Мы всё равно вас найдём. Везде. Вы не спрячетесь.       Дилли бежал, держа за руки брата и сестру. Сердце стучало так громко, что заглушало всё остальное. Голова болела — пульсирующая, острая боль, которая не давала мыслить.       Мальчик знал, что для теней любимое занятие — играть с жертвой. Им не нужна была быстрая смерть. Им хотелось, чтобы утята увидели весь созданный кошмар. Увидели смерть своих близких. Увидели, как рушится их мир. Ведь это будет всплеск эмоций — настоящий пир для монстров, которые так жаждут мести роду Балкомов.       Тени найдут свою жертву везде. На острове. На геройских землях. В любом убежище.       Но разве детский мозг, отчаянно желающий выжить, мог просто сдаться?

***

      Билли бежал первым, сжимая в руке лямку рюкзака, которая больно врезалась в плечо, но он не обращал внимания. Мальчик смотрел вперёд. За ним, тяжело дыша, следовал Вилли. Он то и дело оглядывался через плечо, проверяя, не преследуют ли их тени, и каждый раз, когда видел только пустую улицу, выдыхал с облегчением. Поночка замыкала шествие. Она старалась не отставать, хотя её лёгкие уже горели от бега. Руфус, сидевший в рюкзаке у неё за спиной, тихо скулил, прижимая уши к голове и вздрагивая при каждом громком звуке.       — Нам нужно найти укрытие. Не можем же мы бежать вечно, — выдохнул Билли, сворачивая в очередной переулок.       — Там, — Поночка указала рукой вперёд, на массивное здание с облупившейся вывеской, на которой едва угадывались буквы "ГОРОДСКАЯ БОЛЬНИЦА".       Вилли поморщился, глядя на чёрные окна, на обвалившийся карниз, на обломки кирпичей, усыпавшие крыльцо.       — Выглядит не очень гостеприимно, — проворчал утёнок.       — Лучше, чем быть съеденными тенями, — фыркнула Поночка, обгоняя Вилли, — Лично я предпочитаю умереть от мумии, а не от этих...       — Не умрёшь ты от мумии, — перебил Билли, но его голос дрогнул, — Мы просто... найдём место. Переждём.       — А если они найдут нас? — спросил Вилли, нахмурившись.       Билли остановился на мгновение и обернулся к брату. Он хотел сказать что-то ободряющее, что-то, что вернёт надежду семье, но слова застряли в горле. Потому что мальчик не знал ответа. Потому что тени были везде. Потому что он видел, как они текли по улицам, как обвивали дома, как просачивались сквозь стены. И утёнок не знал, как от них спрятаться.       — Тогда будем бежать дальше, — наконец ответил Билли, — Будем бежать, пока не найдём место, где они не смогут нас достать.       Вилли посмотрел на брата. В его глазах мелькнуло что-то — сомнение, кажется. Но он кивнул.       Утята подбежали к зданию. Дверь была сорвана с петель. Пахло пылью, сыростью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Билли замер на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Только ветер свистел в разбитых окнах, завывая, как голодный зверь.       — Заходим, — бросил старший, и первым шагнул в темноту.       Внутри было ещё хуже. Коридоры были завалены обломками штукатурки, битой мебелью, осколками стекла, которые хрустели под ногами, как первый снег. Где-то капала вода — монотонно, успокаивающе, почти гипнотически. С потолка свисали провода, искрясь время от времени, и этот свет был единственным, что позволяло видеть хоть что-то.       — Сюда, — шепнула Поночка, указывая на лестницу вниз.       Дети спустились. Подвал оказался просторным — бывший склад, судя по стеллажам, которые всё ещё стояли вдоль стен. Пыльно, темно, но сухо. И, что самое важное, здесь не было теней.       Вилли выдохнул, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза. Он стоял так несколько секунд, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, как уходит дрожь из рук, как мир перестаёт плыть перед глазами.       — Мы сделали это. Мы живы.       — Пока да, — поправил Билли, опуская рюкзак на пол.       Старший тоже чувствовал усталость. Она въелась в кости, в мышцы, в каждую клетку тела. Но он не мог позволить себе расслабиться. Не сейчас. Билли думал о Дилли, об Итене, Аманде. Младшие были где-то там — неизвестно где, неизвестно живы ли, неизвестно, увидят ли они друг друга когда-нибудь снова.       Поночка уже возилась с Руфусом, выпуская его из рюкзака. Волчонок выскочил наружу, отряхнулся и принялся обнюхивать углы — настороженно, но уже без прежней паники. Он ткнулся носом в руку Поночки, лизнул её, и девочка слабо улыбнулась.       — Хороший мальчик, — прошептала она, гладя его по голове, — Ты у нас самый смелый.       — И самый голодный, — добавил Вилли, опускаясь на корточки рядом с волчонком, — У нас есть что-нибудь поесть?       Билли порылся в рюкзаке и вытащил пару батончиков и бутылку воды.       — Не много. Но на первое время хватит.       — Нам нужно найти воду, — вздохнула Поночка, принимая батончик. Она разломила его пополам — одну часть отдала Руфусу, вторую оставила себе, — И что-то, чем можно перевязать...       Девочка запнулась, посмотрев на свои руки. Билли проследил за её взглядом. На ладонях Поночки были ссадины — глубокие, с запёкшейся кровью. Когда она успела пораниться? Утёнок не заметил. Наверное, когда они перелезали через завал. Или когда падали на битое стекло. Или когда...       — Дай посмотрю, — Билли шагнул к подруге, но она спрятала руки за спину.       — Всё нормально. Я в порядке.       — Нет, не в порядке. Дай сюда.       Поночка нехотя протянула руки. Билли взял их в свои и нахмурился. Ссадины были грязными, и если не обработать, начнётся заражение.       — Нужно найти аптечку, — констатировал Билли, отпуская руки девочки.       — Мы поищем, — согласился Вилли, отрываясь от стены. Он подошёл к брату и положил руку ему на плечо — коротко, но тепло, — Разделимся? Я проверю ту часть, ты — эту.       — Не разделяться, — резко ответил Билли, — Мы не знаем, что тут есть. Идём вместе.       Вилли хотел возразить, но передумал. Он видел, как брат сжал клюв, как нахмурился, как в глазах мелькнул страх. Мальчик видел это лицо — то самое, которое появлялось, когда Билли был напуган, но старался не показывать.       — Хорошо, — кивнул Вилли, — Вместе.       Утята прошли по коридору. Здесь было несколько дверей. Кто-то покинул это место в спешке. На полу валялись перевёрнутые стулья, медицинские карты, рассыпавшиеся лекарства. В воздухе витал запах старой крови — сладковатый, металлический, от которого у детей закружилась голова.       Билли остановился, услышав что-то — приглушённый шёпот. Совсем близко. За одной из дверей. Он поднял руку, жестом приказывая остальным замереть.       — Тихо.       Вилли и Поночка остановились. Руфус насторожился, прижав уши к голове, и тихо зарычал. В тишине подвала этот рык прозвучал оглушительно громко.       — Кто здесь? — громко спросил Билли, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал. Ладони вспотели, сердце колотилось в груди, — Выходите. Мы слышим вас.       Тишина. Только ветер завывал в щелях, да где-то капала вода.       — Я сказал — выходите! — повторил Билли, и в его голосе послышались стальные нотки. Он не хотел пугать, но если там были солдаты... если там были тени...       Дверь медленно приоткрылась. Из щели показалась голова — белые, взлохмаченные перья, розовая прядь. Лина. Следом за ней выглянули Гусёна с рыжими локонами, которые немного мешали, и Вайолет с вечно серьёзным выражением лица.       — Поночка! — выдохнула Лина, распахивая дверь шире, — Билли, Вилли! Вы тоже прячетесь?       Подруги стояли в бывшей процедурной. На полу лежали матрасы, в углу горела свеча — маленький, почти незаметный огонёк, который давал немного света и тепла. На столе стояла почти пустая бутылка с водой и лежала пара сухих крекеров. Было видно, что девочки здесь уже не первый час — успели обустроиться, хотя и скромно.       — А что вы здесь делаете? — удивился Вилли, входя внутрь. Он оглядел комнату, свечу, матрасы и присвистнул, — Вы тут прямо как в гостинице.       — Старались, — усмехнулась Гусёна, но улыбка была грустной, — Когда тени начали заполнять улицы, взрослые сказали спрятаться, пока они "разбираются". Связи нет. Ну мы и побежили. Не знали, куда. Просто бежали. Наткнулись друг на друга, а потом на эту больницу. Решили, что тут безопасно.       — И правильно решили, — кивнул Билли, — Здесь тихо.       — Пока тихо. Тени могут найти нас в любую минуту, — поправила Вайолет. Она сидела на матрасе и смотрела на вновь прибывших с лёгким скепсисом. В её голосе слышалась усталость.       — Мы знаем, — ответил Билли, — Но пока они не нашли — мы можем перевести дух.       Поночка села на край матраса, и Руфус тут же устроился у её ног. Волчонок, почуяв, что опасность миновала, расслабился и даже позволил Гусёне погладить себя по голове.       — Какой хороший, — прошептала та, почёсывая волчонка за ухом.       — Он нас защищает, — улыбнулась Поночка, — И мы его.       — Мы принесли еду, — улыбнулся Вилли, доставая из рюкзака батончики и бутылку воды. Он протянул их Лине, — Не много, но хоть что-то.       Подросток приняла еду с благодарностью. Она разломила батончик на три части и раздала подругам.       — Спасибо. Мы уже начали думать, что умрём с голоду. А вы, видимо, сильно устали?       — Это не самое страшное, — прошептал Билли, садясь на пол и прислоняясь спиной к стене. Он смотрел в одну точку — на свечу, на её маленький, трепещущий огонёк, — Не самое страшное.       Вилли сел рядом с братом. Он чувствовал, что Билли говорил не о еде. Старший говорил о том, что осталось там, наверху. О том, что они потеряли.       — Ты о Дилли? — тихо спросил Вилли.       Билли вздрогнул. Он не ожидал, что брат скажет это вслух. Но слова уже были сказаны, и их нельзя было вернуть. Они вонзились прямо в сердце.       — Да, — наконец ответил Юный Сурок, и голос дрогнул, — О Дилли. Об Итене. Об Аманде. О том, что мы оставили их. Одних.       — Мы не оставили их, — резко возразила Поночка, поворачиваясь к другу, — Мы не могли позволить солдатам вновь из схватить. Их бы убили. Всех.       — Я знаю, — Билли сжал кулаки, — Я знаю. Но это не меняет того, что они там. Одни. Без нас. Без мамы. Без дяди. Без... без всех.       — Они сильные, — вздохнул Вилли, и в его голосе слышалась уверенность, которой он не чувствовал, но должен был показать, — Дилли — сильный, когда это нужно. Он сможет защитить двойняшек. Он обещал.       — Обещал, — горько усмехнулся Билли, — Мы все обещали. А теперь не знаем, живы ли они.       Повисла тишина. Только свеча тихо потрескивала, разгоняя тьму. Лина, Гусёна и Вайолет переглянулись. Они не знали, что сказать. Как утешить тех, кто только что потерял семью.       — Мы не знаем, где взрослые. Родители так и не вернулись, — произнесла Лина, глядя в пол.       — Мой... — начала Гусёна и запнулась, — Я не знаю, где Чёрный плащ. Он, как обычно, побежал спасать город, но оставил меня. Я так и не смогла связаться с ним... Я просто бежала от теней. А теперь...       Девочка замолчала, и все поняли. Все потеряли кого-то сегодня. Или, по крайней мере, боялись, что потеряли.       — Мы не можем просто сидеть здесь, — наконец выдохнул Вилли, поднимая глаза на компанию. В его взгляде мелькнула та самая сталь, которая появлялась, когда он принимал решение, — В городе много граждан. Они прячутся в подвалах, в руинах, в брошенных домах. Им нужна помощь.       — И что ты предлагаешь? — спросила Вайолет. Она посмотрела на Вилли с тем же скепсисом, что и раньше, — Мы — дети. Мы не можем воевать с тенями. И с солдатами.       — Но мы можем помочь горожанам, — ответила Поночка. Она встала и подошла к центру комнаты. В её голосе появилась твёрдая нотка, — Мы можем искать тех, кто остался. Приводить их сюда. Делиться едой и водой. Стать для них... ну, хотя бы надеждой.       Лина задумчиво посмотрела на подругу.       — Это рискованно. Мы можем наткнуться на тени. Или на что-то похуже.       — Можем, — согласился Вилли, и в его тоне появилась та самая усмешка, которая всегда появлялась перед тем, как он делал что-то глупое и героическое одновременно, — Но если мы будем сидеть здесь и ждать, пока кто-то другой спасёт нас... мы сойдём с ума. Это я точно знаю.       Гусёна фыркнула, но улыбнулась.       — Ты всегда такой самоуверенный? — в голосе девочки слышалось что-то похожее на восхищение.       — Всегда, — ответил Вилли, и эта улыбка была первой искренней за последние часы.       — А если не все вернутся? — тихо спросила Вайолет, — Что тогда?       — Тогда продолжат остальные, — ответил Билли, и в его голосе не было сомнений, — Мы будем спасать тех, кому нужна помощь. Потому что если не мы, то кто?       Вайолет помолчала, затем кивнула.       Дети решили разделиться. Билли, Вилли, Поночка и Лина будут выходить на поиски нуждающихся и еды. Вайолет и Гусёна останутся в убежище — чтобы встречать тех, кого приведут, и обустраивать место. Руфус, конечно, тоже оставался — он теперь стал чем-то вроде местного талисмана, который поднимал настроение даже в самые мрачные моменты.       Перед первым выходом Вилли подошёл к Гусёне.       — Мы вернёмся, — кивнул он, и в его голосе не было сомнений, — Мы найдём горожан. И мы сделаем это место безопасным.       Гусёна посмотрела на друга. На его грязное лицо, на уставшие глаза, на ссадины на руках. И улыбнулась — той самой, озорной улыбкой, которая была у неё на всех фотографиях.       — Я не сомневаюсь, Вилли Дак. Ты вообще не выглядишь как тот, кто сдаётся.       Мальчик кивнул и повернулся к выходу.       Билли стоял у лестницы и смотрел на брата. Он хотел сказать что-то — что-то важное, что-то, что согреет их обоих. Но слова застревали в горле.       — Слушай, — вместо брата начал Вилли.       — Что?       — Как думаешь, они живы? — спросил синий утёнок, — Дилли. Итен. Аманда. Ты думаешь, они живы?       Билли посмотрел на брата. На его испуганные глаза, на сжатые кулаки, на то, как он старался держаться после этого вопроса, но не мог.       — Я не знаю, — честно ответил старший, — Я хочу верить, что да. Но я не знаю.       — Сказать честно... я боюсь, — прошептал Вилли, и в этом шёпоте было столько боли, сколько не вместил бы ни один крик, — Я боюсь, что мы больше никогда их не увидим. Что они там... одни... и мы ничего не можем сделать.       — Мы можем сделать кое-что, — вздохнул Билли, подходя к брату и кладя руку ему на плечо, — Мы можем выжить. Мы можем помочь другим. И мы можем верить, что они тоже выживут. Пока есть вера — есть надежда. А когда весь кошмар закончится, мы встретимся с ними вновь.       Вилли посмотрел на брата. В его глазах стояли слёзы, но он не плакал. Не сейчас.       — Ты прав. Мы будем верить.       Поночка подошла к друзьям. Она обняла обоих — порывисто, по-детски, отчаянно.       — Мы выживем, и мы найдём их. Я обещаю.       — Обещаешь? — спросил Вилли.       — Обещаю.       Утята стояли втроём, прижавшись друг к другу, и слушали, как где-то вдалеке снова грохочет рушащийся город. И в этой тишине, среди пыли и страха, было только одно — они были вместе. И этого было достаточно. Хотя бы на мгновение.

***

      Дилли отпустил двойняшек только в каком-то чудом уцелевшем здании. Он влетел внутрь, таща их за собой, и только когда тяжёлая дверь захлопнулась за ними, отрезая шум снаружи, разжал пальцы. Мальчик оттолкнулся от двойняшек, как от горячего, и отошёл к противоположной стене. Он приложил к ней руку, согнулся, стараясь отдышаться. Его плечи ходили ходуном, спина была напряжена до предела.       Здесь было темно — только тусклый свет пробивался сквозь трещины в стенах. Страшно — стены дрожали, где-то сверху сыпалась штукатурка. Но относительно тихо — грохот пожаров и крики сюда доносились приглушённо, как через толщу воды.       Двойняшки стояли посередине комнаты. Они не видели лица брата — только его напряжённую спину, сжатые кулаки, дрожащие плечи. Между ними повисла тишина.       — Почему ты не сказал про теней?! — наконец воскликнул Итен.       Голос утёнка сорвался — в нём смешались страх, обида и непонимание. Итен смотрел на брата, и в его глазах всё ещё теплилась надежда — что он ошибся, что это неправда, что Дилли сейчас обернётся и скажет: "Это была шутка".       — Поэтому ты несколько месяцев назад сбежал? — серьёзно спросила Аманда, — Ты им помогал? Ты... ты был с ними?       Дилли не реагировал. Он стоял к двойняшкам спиной, тяжело дышал, сжимая кулаки. Голова была пустой и одновременно переполненной. Мысли метались, как испуганные птицы, и ни одна не могла найти выхода.       — И как их теперь остановить? Ты знаешь? — не унимался Итен, делая шаг вперёд, — Мы могли бы их остановить до того, как ты им помог! Мы могли бы... мы могли бы найти способ!       — Нам нужно к семье, — поддержала Аманда, — Они помогут. Может, они знают, что делать. Почему мы их бросили? Почему мы здесь, а они там?       Двойняшки больше не приближались к Дилли. Они стояли на месте, глядя на его спину, на его дрожащие плечи, и между ними росла пропасть — шире, глубже, чем трещины на улицах.       Старший задышал глубже. Его глаза были закрыты, но брови нахмурены. Дилли лбом прислонился к стене — холодный камень обжигал, но это было единственное, что он чувствовал, кроме гнева.       Зубы были стиснуты. Из груди прорвалось тихое, сдавленное рычание — звук, похожий на предупреждение дикого зверя.       — Нужно сделать хоть что-то! — воскликнул Итен, его голос сорвался на крик, — Надоело просто сидеть и ждать! Надоело бежать! Надоело...       — Да заткнитесь уже! — рявкнул Дилли, резко поворачиваясь к детям.       Глаза вспыхнули гневом — таким ярким, таким жгучим, что в полумраке зала они казались двумя зелёными углями. В них не было привычной теплоты — только ярость, боль и что-то ещё, чему двойняшки не могли дать названия.       Итен и Аманда инстинктивно сделали шаг назад. Их плечи напряглись, глаза расширились.       Дилли тяжело дышал. Сжимал и разжимал кулаки. Его глаза сузились, клюв стиснулся.       — Вы даже не представляете, как ВЫ мне надоели! — закричал он, и его голос эхом разнёсся по пустому залу, — Только и слышу одно нытьё!       — Дилли... — начала Аманда, протягивая руку вперёд. Она хотела коснуться брата, успокоить, но тот не дал ей договорить.       — Мне уже надоело следить за вами! — в голосе старшего слышалась такая усталость, которая не вмещалась в слова, — Пока вы творите необдуманные поступки! "Дилли, давай пойдём на вечеринку!" — передразнил он утят, — "Дилли, давай отдохнём, пока город рушится у нас на глазах! Дилли, Дилли, ДИЛЛИ!"       Двойняшки с ужасом смотрели на брата. Они никогда не видели его таким. Дилли и раньше мог кричать — когда было страшно, когда было больно, когда мир рушился вокруг. Но не так. По крайней мере, не на них.       Сейчас Дилли был по-настоящему зол. На себя. На мир. На всё, что случилось. И эта злость, не находя выхода, выплёскивалась наружу, обжигая тех, кто был рядом.       — И вам же не замолкнуть хотя бы на пять чёртовых минут! — закричал мальчик снова, и его голос дрогнул, сорвался на хрип, — Вам обязательно указывать на мою ошибку, как будто я сам не вижу! Как будто я не знаю, что это из-за меня всё это началось!       — Мы не... — попытался вставить Итен.       — Да я семью свою больше не увижу! — перебил Дилли, и его тон стал громче, злее. Он шагнул вперёд, и двойняшки снова отступили, — Мы все здесь умрём! Как и Дакбург! Как и весь мир! А вы продолжаете ныть о какой-то вечеринке!       — Послушай, не один ты скучаешь по семье! — наконец вступил Итен, его голос тоже стал громче. Он выпрямился, сжал кулаки, делая шаг навстречу брату, — Мы тоже их потеряли! Мы тоже не знаем, живы ли они! Мы тоже... ты не один такой!       — Вы? — Дилли усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Только злая, горькая ирония, которая обжигала больше любого крика, — Вы никогда, слышите? НИКОГДА меня не поймёте!       — Мы понимаем! — закричала Аманда, приближаясь к Дилли — не больше, чем на полшага, но это была попытка достучаться, — Правда! Мы знаем, что тебе больно! Мы знаем, что ты боишься! Успокойся, пожалуйста! Мы же вместе! И мы вернёмся к нашей семье!       — Нет у вас семьи! — наконец выплеснул Дилли.       Слова вырвались из мальчика, как пули, как удар, как нож в самое сердце. Он не думал, что говорит. Но они уже были сказаны.       — Вы не Даки! — продолжил Дилли, — И никогда ими не были! Вы лишь бедняжки, которым повезло, что их взяли! Которые притворяются, что имеют хоть какое-то отношение к этой семье! Я жалею, что однажды решил стать Балкомом!       Двойняшки застыли, словно время остановилось. Даже грохот снаружи, казалось, стих — осталась только эта горечь.       Утята смотрели на разгневанного брата пустыми глазами. В душах что-то оборвалось — что-то тонкое, хрупкое, что держало их на плаву всё это время. Теперь оно рухнуло, рассыпалось в пыль, и осталась только пустота.       Итен сжал кулаки, стараясь не показать, как ему больно. Но боль была видна — в его глазах, в напряжённых плечах, в том, как он дрожал.       По щекам Аманды потекли слёзы — горячие, солёные, бесконечные. Она не пыталась их скрыть. Не отворачивалась. Просто стояла и смотрела на брата, и в её взгляде было столько боли, что это было невыносимо.       — Ты... — начала младшая тихо, её голос дрожал, как и она сама, — Ты давно так считал?       Дилли не ответил. Он отвёл взгляд. Мальчик смотрел куда угодно, только не на детей. Его молчание было громче любых слов.       — Ясно... — выдохнул Итен, его голос был пустым, — Что ж... тогда не будем мешать тебе.       Утёнок повернулся к Аманде, взял сестру за руку — она была холодной и безжизненной, как у куклы. Девочка даже не вздрогнула, когда он коснулся её.       — Пошли. Ему не нужна наша помощь.       — Итен... — прошептала Аманда, но брат покачал головой.       — Он сам сказал, — мальчик посмотрел на Дилли в последний раз, — Счастливых тебе последних часов жизни, Дилфорд.       Голос утёнка был слишком ровным. В нём не было злости. Только пустота. Глаза были сухими, но без привычного тепла.       — Надеюсь, ты встретишься со своей "настоящей" семьёй, — добавил Итен, и в этих словах было больше боли, чем во всех криках мира, — Раз уж мы тебе не семья.       Мальчик развернулся — резко, чтобы не видеть лица брата, чтобы не сорваться, — и пошёл обратно к двери. Каждый его шаг был тяжёлым, но он не останавливался.       Аманда смотрела двойняшке вслед. Потом перевела взгляд на Дилли — на его сжатые кулаки, на его напряжённые плечи, на его уставшие глаза. Она ждала. Ждала, что он скажет что-то. Что остановит их. Что извинится. Но Дилли молчал.       Аманда медленно опустила глаза, повернулась и пошла за Итеном, тихо всхлипывая, но не оглядываясь. Её шаги были такими же тяжёлыми, как у брата.       Дилли стоял неподвижно, отвернувшись к стене. Он слышал шаги — удаляющиеся, затихающие. Слышал, как скрипнула дверь. Как ветер ворвался внутрь, принося запах дыма и гари. Как дверь снова закрылась.       И стало тихо. Совсем тихо.       Дилли стоял, скрестив руки на груди, не желая смотреть на уходящих утят. Внутри было пусто — так пусто, как никогда раньше. Даже гнев ушёл, оставив после себя только пепел.       Когда стало совсем тихо, когда Дилли понял, что двойняшки ушли, что он остался один, мальчик с силой ударил кулаком по стене.       Кости хрустнули. Боль пронзила руку — острая, горячая, настоящая. Но это была единственная боль, которую зеленоглазый чувствовал. Единственная, которая напоминала, что он ещё жив.       Сил совсем не осталось. Дилли рухнул на колени и замер. Он сидел посреди тёмного, пустого зала и смотрел в пол.       Слёзы текли по щекам, но мальчик не плакал. Он просто сидел и смотрел, как капли падают на пыльный бетон, оставляя тёмные пятна.       Дилли остался один. Совсем один. Двойняшки ушли. Братья остались там, в горящем Дакбурге. Мама — неизвестно где. Мир умирал. И сделать ничего нельзя было.       — Мам, я так хочу домой, — прошептал Дилли, — Но где же тот дом, что когда-то был родной?       Где-то далеко, за стенами здания, снова грохнуло. Посыпалась штукатурка. Тени приближались. Смерть приближалась. Но Дилли больше не было страшно.