Помните, каково это — дышать

      Дилли забыл, как дышать. Диафрагма замерла, воздух застрял где-то в горле, не входя и не выходя. Повязка на клюве не позволяла сделать глубокий вдох — только короткие, панические глотки, которых катастрофически не хватало. Голова кружилась. В ушах звенело — то ли от страха, то ли от духоты, то ли от того, что мир вокруг стремительно терял чёткость, расплываясь в мутное пятно.       Да и что даст дыхание? Только отсрочит неизбежное.       Руки в наручниках тряслись. Стяжки впивались в запястья, оставляя красные полосы, но Дилли уже не чувствовал боли. Он вообще почти ничего не чувствовал, кроме ледяного, липкого ужаса, который заливал всё внутри, вытесняя мысли, чувства, воспоминания.       Остался только страх. Чистый и обжигающий, как спирт.       Итен всхлипывал — приглушённо, сквозь ткань повязки. Эти звуки были похожи на скулёж раненого зверька: тонкие, прерывистые, полные отчаяния. Аманда тихо плакала. Она дрожала так сильно, что, казалось, скоро упадёт. Её плечи тряслись, из горла вырывались тихие, сдавленные стоны.       Дилли хотел обнять двойняшек. Хотел сказать: "всё будет хорошо", — хотя сам в это не верил. Хотел сделать хоть что-то, что угодно, лишь бы они не чувствовали себя такими маленькими, такими одинокими, такими обречёнными.       Но Дилли ничего не мог. Руки скованы за спиной. Ноги словно вросли в бетон. Он даже повернуть голову нормально не мог — только краем глаза видел размытые силуэты брата и сестры.       Утёнок просто смотрел на солдат. На чёрные фигуры в масках. На автоматы, направленные прямо на них. На холодные, бездушные взгляды, которые смотрели на детей, как смотрят на мусор, который нужно выбросить.       В глазах мальчика была мольба. Немая, отчаянная — та, которую невозможно выразить словами, потому что слова застряли под тряпкой. И страх — такой огромный, что он не помещался в груди, распирал её изнутри, мешал дышать, думать, жить.       Страх за себя. За Итена. За Аманду.       Страх, что больше никогда не увидит маму. Не услышит, как дядя шутит за завтраком. Не поссорится с братьями из-за пустяков. Не почувствует, как Руфус сворачивается клубочком у него на коленях. И этот страх был страшнее пуль.       "Почему? — стучало в голове, — Что мы сделали не так? Почему они смотрят на нас, как на врагов? Мы никому не желали зла. ПОЧЕМУ?"       Ответа не было. И не будет.       — Начинайте, — бросил командир. Дыхание утят остановилось.       Все трое замерли — даже Аманда перестала дрожать, превратившись в статую. Даже Итен перестал всхлипывать, лишь его глаза расширились.       Три щелчка предохранителей. Дилли зажмурился. Он не хотел видеть. Не хотел вспоминать, как это — умирать. Не хотел смотреть в глаза смерти. Он представил маму — её улыбку, её руки, её голос, который мог успокоить. Представил особняк — тёплый, шумный, полный жизни.       И три выстрела разорвали тишину. Грохот в бетонной коробке был невыносимым. А вслед за ним — тишина. Звенящая, пульсирующая, неестественная.       Звон в ушах — высокий, пронзительный — заглушал всё остальное. Мир стал ватным, нереальным. Дилли не чувствовал стен, не чувствовал пола, не чувствовал собственного тела.       Сквозь звон пробился слабый, далёкий крик:       — Остановитесь!       Сначала Дилли подумал, что ему показалось. Что это просто игра уставшего, напуганного мозга, который пытается придумать спасение, которого нет.       Но крик повторился — громче, ближе, реальнее.       — Я сказала — СТОЙТЕ!       Дилли ничего не чувствовал. Только страх и странное, нелепое понимание, которое пришло откуда-то из глубины сознания: он жив.       Мальчик услышал, как рядом всхлипывает Аманда, как Итен шумно, рвано выдыхает. Живы. Все трое.       Дилли медленно открыл глаза. Он моргнул раз, второй, третий — пытаясь сфокусироваться, понять, что произошло.       Первая пуля ушла в стену в метре от головы утёнка. Солдат, который целился в него, дёрнул рукой в последний момент — кто-то сзади закричал так, что даже сквозь шум в ушах было слышно.       Вторая пробила бетон над плечом Итена. Охранник, целившийся в мальчика, пошатнулся, когда дверь с грохотом распахнулась и ударила его по локтю, сбивая прицел.       Третья пуля попала в стену над головой Аманды. Солдат, целившийся в неё, вздрогнул — так, будто его ударило током. Он замер с расширенными глазами, глядя на того, кто вошёл.       В проёме двери — там, где ещё секунду назад были только солдаты и смерть, — стояла Дженнифер.       В глазах девочки был ужас. Но там же была и решимость — холодная, как лёд, твёрдая, как сталь. За её спиной, тяжело дыша после бега, стоял Вилли. Его грудь поднималась и опускалась, но мальчик не смотрел на солдат. Он смотрел на братьев. На сестру. На их связанные руки, на повязки на клювах, на расширенные от ужаса глаза.       — Приказываю прекратить огонь, — громко и чётко произнесла Дженнифер. Её голос не дрожал.       Солдаты замерли и переглянулись. Неуверенность — первый признак того, что приказ перестал быть железным.       Командир шагнул вперёд. Его движения были резкими, злыми. Он нахмурился — Дилли видел это даже сквозь маску.       — Мисс Дженнифер? Что вы здесь делаете? — спросил командир, и в голосе сквозь официальный тон пробилось раздражение, — Это зона проведения экстренных мероприятий. Вам запрещено...       — Я знаю, что это за зона, — перебила девочка, её голос стал жёстче — таким тоном говорят те, кто привык, чтобы их слушались. Она сделала шаг в комнату, и охранники расступились перед ней — машинально, по привычке. Перед племянницей Флинтхарта Гломгольда. Перед той, чьё слово здесь имело вес, — И я знаю приказ.       — Тогда вы знаете, что эти... — командир кивнул на утят — небрежно, как на мебель, — подлежат уничтожению.       — Приказ изменился, — Дженнифер смотрела прямо в глаза мужчины. Ни секунды колебания. Ни тени сомнения, — Только что. Глава службы безопасности велел передать. Их... забирают для отдельного допроса. Живыми.       Командир молчал. Секунда. Другая. Третья. Его взгляд метался между Дженнифер и Вилли, который уже протиснулся в комнату и встал между солдатами и утятами — заслонил собой, как щитом, хотя был такой же маленький, такой же беззащитный. Плечи расправил, кулаки сжал, челюсть стиснул — и стоял, глядя на вооружённых охранников, будто мог остановить их одним лишь взглядом.       — Вы меня слышали, лейтенант? — голос Дженнифер стал ещё жёстче — в нём появились нотки металла, — Или мне позвонить главе безопасности и вы будете объяснять ему, почему сорвали операцию?       Командир медленно потянулся к рации. Его пальцы едва заметно дрожали.       Дженнифер посмотрела на Вилли и чуть заметно кивнула в сторону запасного выхода — неприметной двери в углу комнаты. Мальчик понял. Он кивнул в ответ — незаметно, одним движением головы.       — Нужно уточнить у начальства... — начал командир, но Дженнифер не дала ему закончить.       — Уточнить?! — голос девочки взлетел на ноту. Она шагнула к нему, сокращая расстояние, — Вы что, смеете ослушаться? Приказ главы службы безопасности! Вы понимаете, что будет, если я ему скажу, что вы мешали его проведению?       Пока Дженнифер спорила с солдатами — отвлекая их, забирая всё внимание на себя, — Вилли двинулся — медленно, пятясь, шаг за шагом.       Утёнок не смотрел на солдат. Не смотрел на командира. Он смотрел только на братьев и сестру — на их испуганные глаза, на тряпки, сдавившие клювы. В его взгляде было столько боли, сколько бывает у того, кто чуть не опоздал, кто бежал со всех ног, задыхался, спотыкался и успел. Успел в последнюю секунду.       Итен выдохнул. Так громко, что этот звук прозвучал как всхлип. Как будто он всё это время не дышал, а теперь воздух хлынул в лёгкие, обжигая, спасая, возвращая к жизни.       Аманда, увидев брата, уткнулась лицом в плечо Дилли и задрожала, не в силах остановиться. Слёзы текли по её щекам, капали на пол.       Вилли уже был рядом. Мальчик схватил Итена за плечо — крепко, почти больно, словно проверял, что тот настоящий, что он здесь, что он жив. Затем старший перевёл взгляд на Аманду, сжал её пальцы, передавая тепло.       Дилли смотрел на близнеца и пытался что-то сказать — сквозь повязку, сквозь слёзы, сквозь страх, который всё ещё сжимал горло. Получилось лишь невнятное, сдавленное мычание — жалкое, беспомощное, чужое.       Вилли сразу приложил палец к клюву — жест "молчи", быстрый и резкий. Его глаза говорили: "верю, знаю, потом".       Старший брат молча кивнул в сторону скрытой двери — чёрного прямоугольника в углу комнаты, который не охранялся. Он обхватил дрожащую сестру за плечи и повёл утят от этой комнаты-приговора.       Сзади всё ещё гремел голос Дженнифер — она спорила с командиром, перекрикивала его, требовала, приказывала.       Дети побежали по коридорам. Ноги не слушались — заплетались, подкашивались. Аманда спотыкалась на каждом шагу, и Вилли поддерживал её, не давая упасть. Итен дышал так, будто бежал марафон — часто, шумно, со всхлипами. Дилли смотрел под ноги — на серый бетон, на трещины, на собственную тень, которая бежала впереди, как предвестник.       В итоге утята оказались в маленькой подсобке. Тесной, пыльной, заставленной картонными коробками и старым хламом. Единственная лампочка под потолком мигала — то включалась, то выключалась, погружая комнату в полумрак.       Вилли влетел внутрь последним, захлопнул дверь и задвинул щеколду — хлипкую, но единственную защиту от солдат. Он тяжело дышал, прислонившись спиной к двери, и смотрел на братьев и сестру.       — Ключ, — произнёс мальчик, протягивая руку. Дженнифер дала ему его ещё в момент, когда они бежали со всех ног. Вилли сжимал металл так крепко, что он впился в ладонь.       Вилли разжал пальцы, поднёс ключ к запястьям Итена. Руки тряслись. Щелчок. Первые наручники упали на пол — такие безобидные на вид. Но Дилли знал, сколько боли они причинили.       Итен всхлипнул, когда кровь хлынула обратно в онемевшие пальцы. Он растирал запястья — быстро, почти агрессивно, пытаясь прогнать боль.       Вилли уже перешёл к Аманде. Она стояла не двигаясь, только плечи тряслись. Когда железо рухнуло и освободило её руки, девочка не стала растирать синяки — просто уронила руки вдоль тела и замерла, глядя в одну точку. Как кукла, у которой выдернули нитки.       — Аманда, — позвал Вилли, но она не ответила, — Аманда, ты меня слышишь?       Мальчик взял сестру за плечи, слегка встряхнул, заглянул в глаза — пустые, стеклянные, полные такого ужаса, что у него самого перехватило дыхание.       — Я здесь, — произнёс старший, сжимая девочку за плечи, — Я здесь. Ты в безопасности. Ты слышишь? Мы ушли. Мы спасены.       Аманда моргнула. Раз. Другой. Слёзы потекли с новой силой, но это были слёзы облегчения. Она кивнула — слабо, едва заметно, — и Вилли, выдохнув, перешёл к близнецу.       Старший брат не промахнулся. Ключ вошёл в замок идеально, и Дилли почувствовал, как тяжесть спадает с запястий.       — Живы, — бормотал Вилли, — Живы, живы, живы...       Утёнок схватил ткань на лице Итена и рванул — грубо, нетерпеливо. Повязка упала, и младший сделал вдох — глубокий, полный, такой, будто пытался вдохнуть весь воздух в этой комнате. Он кашлянул, схватился за горло — саднило, но дышать стало легче, намного легче.       Следующей была Аманда. Вилли потянулся к узлу на затылке — пальцы дрожали, узел не поддавался, тугая ткань не хотела отпускать. Он дёрнул сильнее, и повязка соскользнула. Аманда даже не вздохнула — просто открыла клюв, как рыба, выброшенная на берег, и замерла, привыкая к тому, что теперь может крикнуть. Может позвать на помощь.       Теперь — Дилли. Вилли подошёл к нему. Их взгляды встретились — зелёные глаза в голубые. На секунду в комнате повисла тишина.       Вилли медленно, осторожно распутал узел. Сначала ослабил — ткань перестала давить на клюв. Затем стянул — резко, одним движением, чтобы не мучить.       Дилли вдохнул. Воздух был тёплым, пыльным, пах краской и старой бумагой. Но это был самый лучший воздух в его жизни. Он потёр запястья.       — Живы, — повторил Вилли, и голос дрогнул, — Боже мой, вы живы.       Мальчик шагнул вперёд и обнял утят — всех троих сразу, как мог. Одной рукой прижал Итена, другой — Аманду, и Дилли оказался зажат между ними, в центре этого живого, тёплого, дрожащего комка.       — Когда Дженнифер сказала, что вас ждёт, — шептал Вилли в макушку Аманды, — я так испугался! Я бежал так быстро, как никогда в жизни. Я думал, что опоздаю! Я думал, что...       Голос мальчика сорвался. Он не плакал — но был близко. Очень близко.       Двойняшки прижались к брату, рыдая в его кофту. Итен уткнулся клювом в плечо Вилли, и оно стало мокрым от слёз. Аманда просто стояла, вцепившись пальцами в его рубашку.       Дилли же слегка отстранился. Не потому, что не хотел обниматься — просто в голове забилась мысль, острая, как заноза. Он потёр запястья — машинально, не замечая, — и посмотрел на брата.       — Дженнифер знала? — спросил зеленоглазый. Голос был хриплым — после долгого молчания слова давались с трудом, — Знала, что нас расстреляют? И не сказала раньше?       Вилли вздрогнул. Двойняшки отстранились, тоже не понимая. На их заплаканных лицах появилось недоумение.       — Ну-у-у, — протянул Вилли. Он почесал затылок — привычный жест, который сейчас выглядел неуместным, почти нелепым, — Она как бы... ненавидела всех злодеев. Всю жизнь. Её родители погибли на Материке Зла, и она думала, что это злодеи их убили. Она была уверена, что вы... ну... что вы все притворяетесь. Что ваши глаза очаровывают всех, заставляют их верить вам.       — Что? — Итен выпрямился, и в его глазах промелькнула первая искра нормального, привычного возмущения, — Но нам это не нужно!       — Я знаю, — кивнул Вилли, — Я ей объяснил. Я сказал, что я сам злодей наполовину. Что ты, — он посмотрел на Дилли, — мой брат. Что мы никогда никого не убивали, не грабили, не крали. Что мы просто... семья.       — И она поверила? — тихо спросила Аманда, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Пришлось, — Вилли слабо улыбнулся, — Я не отстал бы, пока она не поверила, — утёнок замолчал на секунду, потом добавил, — Но сейчас она на нашей стороне. Честно. Она рисковала собой, чтобы спасти вас. Если солдаты поймут, что она врала... ей тоже несдобровать.       Дилли, Итен и Аманда переглянулись. Страх понемногу отпускал — не уходил полностью, но становился тише, глуше, как боль, которая затихает, но не проходит. Но вопросов не становилось меньше.       — Знаете, — вдруг начал Итен, и в его голосе послышалась попытка пошутить — неуклюжая, дрожащая, но это была попытка, — Я тогда думал, что умру. Во второй раз. И это... это намного страшнее первого.       Итен посмотрел на свои руки — на полосы от наручников — и его пальцы всё ещё тряслись.       — Я смотрел на пистолет, — продолжил мальчик, — и думал: "неужели это всё? Неужели я больше никогда не увижу рассвет? Не услышу, как мама успокаивает нас. Не поспорю с тобой, — он кивнул на Аманду, — из-за того, кто съел последнее печенье?" — Итен сглотнул и посмотрел на Дилли, — И это было страшнее, чем когда мы были в той палате. Когда я... Потому что тогда я не понимал. А сейчас — понимаю.       Аманда, услышав это, вновь всхлипнула. Её глаза наполнились слезами — усталыми, бессильными.       — Они... они хотели нас убить, — прошептала младшая, и в её голосе было столько боли, что Дилли не выдержал. Он приобнял сестру за плечи — осторожно, чтобы не сделать больно, — и притянул к себе, — Но мы же ничего не сделали, правда? Мы не заслужили... мы не...       — Нет, — твёрдо ответил Дилли, — Не заслужили. И никто не заслужил. Мы для них — угроза. Они хотят уничтожить всех злодеев. Абсолютно всех. Даже тех, кто никогда никому не причинил вреда.       — Но это глупо! — возмутился Итен, и в его возмущении было столько искреннего детского недоумения, что у братьев защемило сердце, — Сейчас проблема в тенях! Они разрушают город! Они убивают горожан! Причём тут злодеи?!       Дилли и Вилли переглянулись. Этот взгляд был тяжёлым — полным знаний, которые они не могли сейчас вывалить на напуганных, уставших брата и сестру.       Дилли знал, кто привёл тени. Кто их создал. Зачем. Но сейчас было не время. Не место. И утята были не готовы.       — Потом, — тихо ответил Дилли, сжимая руку младшего брата, — Всё объясню потом. Обещаю.       Итен хотел возразить. Он уже набрал воздух в грудь, открыл клюв, но посмотрел на лицо брата и закрыл. Не сейчас. Правда.       Аманда всхлипнула — тихо, по-детски, без надрыва.       — Я хочу к маме, — прошептала она, опустив глаза. Слёзы падали на пыльный пол, оставляя тёмные, влажные пятна, — Я хочу, чтобы она обняла меня. Сказала, что всё будет хорошо. Даже если это неправда. Я просто... хочу увидеть её.       Дилли прижал сестру к себе сильнее, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит. Утёнок не знал, где мама. Не знал, увидит ли он её когда-нибудь.       — Найдём, — произнёс Вилли твёрдо, хотя сам не был уверен ни на секунду, — Обязательно найдём.       — Нужно отыскать взрослых, — кивнул Дилли, отпуская Аманду и растирая запястья, — Билли. Поночку. Эйдена... — зеленоглазый сглотнул, — Эйден ведь тоже злодей. Его отвели в другую комнату. Зачем-то.       — Но здесь для вас опасно! — возмутился Вилли. Он был на удивление серьёзен — каким бывал редко, только в самые страшные моменты, — Дженнифер выиграла немного времени, но если солдаты всё поймут — а они поймут, рано или поздно, — они сразу же от вас снова избавятся. И второго шанса может не быть.       — И что ты предлагаешь? — спросил Дилли. Его голос был хриплым, но в нём появились первые нотки злости.       — Сбежать, — просто ответил Вилли, — На улицу. Подальше от этого места. А взрослых найдём потом. Когда будем в безопасности. Просто... — мальчик посмотрел на братьев и сестру, на их измученные лица, на синяки на запястьях, на следы от повязок на лице, — Просто давайте уйдём. Пожалуйста. Я не хочу вас снова потерять.       Дилли смотрел на серьёзное лицо близнеца. На сжавшихся в комок двойняшек — Итен уже не пытался шутить, Аманда утирала слёзы и смотрела в пол.       Где-то вдалеке послышались шаги — тяжёлые, размеренные, несколько пар. Солдаты. Или нет. Но скоро они будут здесь.       — Хорошо, — согласился Дилли, и его голос стал твёрже. Страх никуда не делся, но теперь к нему добавилось кое-что ещё. Решимость, — Вилли, ты прав. Уходим.       Старший кивнул, открыл дверь и выглянул в коридор — пусто. Он махнул рукой, и дети, крадучись, выскользнули в темноту.

***

      Всю дорогу Делла молчала. Тишина между ней и Дереком была тяжёлой. Девушка лишь иногда бросала на селезня короткие взгляды — краем глаза, украдкой, будто боялась, что он заметит и подумает что-то не то. Но селезень замечал и молчал. Казалось, они оба были погружены в свои мысли — тёмные, тяжёлые.       Утки свернули в лес. Находиться в городе, где везде сновали тени, было плохой идеей. Даже безумной. Тени чувствовали движение, чувствовали страх, чувствовали жизнь — и тянулись к ней, как голодные звери к теплу. В лесу хотя бы деревья давали укрытие, хотя бы можно было надеяться, что их не заметят.       Дышать было тяжело. Пепел разносился по воздуху, оседал на перьях, на одежде, на листьях — серый, мёртвый, похожий на первый снег, только тёплый и горький на вкус. Огонь не останавливался. Где-то за спиной, в городе, полыхали здания — багровое зарево подсвечивало небо даже сквозь кроны деревьев, превращая ночь в кровавый рассвет.       На душе словно лежал тяжёлый камень. Делла тяжело выдохнула — так, что грудная клетка заболела. Её руки чуть заметно тряслись — не от холода, от напряжения. От того, что она сжимала их в кулаки слишком долго, до боли в суставах. Её лицо было пустым — как у куклы, у которой вынули душу. Ни эмоций, ни надежды, ни страха — только бесконечная усталость.       Дерек заметил это. Конечно, заметил. Он всегда замечал, когда ей было плохо. Даже когда Делла делала вид, что всё в порядке. Сейчас она даже не пыталась притворяться.       — Что-то жарковато у вас для мая, — вдруг нарушил тишину злодей.       Дерек улыбнулся — привычной, лёгкой улыбкой, которая когда-то заставляла сердце девушки биться чаще. Попытка отвлечь Деллу от скорбящих мыслей, снять напряжение, вернуть её в реальность — туда, где ещё можно было что-то сделать. Но она лишь недовольно на него посмотрела. В её взгляде было только осуждение.       — Ладно, понял, — Дерек хмыкнул.       Дальше утки шли молча. Только ветер шумел в кронах деревьев. Только где-то далеко ухали совы — или это кричали граждане, Делла уже не различала. Она ненавидела тени. Ненавидела солдат, которые забрали у неё детей. Ненавидела того, кто шёл рядом — за то, что однажды сделал. За то, что предал. За то, что заставил её поверить, а потом разбил эту веру вдребезги.       Но ненавидела ли? Или разум говорил так делать? Или годы, проведённые в одиночестве с этой ненавистью, сделали её привычкой?       В любом случае, девушке было тяжело находиться в компании того, кто однажды предал её. Каждый его шаг отдавался в груди тупой болью. Каждый его взгляд — направленный куда-то вперёд, на дорогу, — напоминал о том, как они шли вот так же когда-то, держась за руки, и мир казался простым и понятным.       — Стой, — голос Дерека был тихим, почти шёпотом, но Делла почувствовала, как он напрягся.       Селезень схватил девушку за локоть и дёрнул назад, останавливая. Она замерла, не дыша.       — Что... — Делла не договорила.       Из-за поворота лесной тропы вышли трое. Сначала девушка увидела силуэты — знакомые, до боли родные. Затем лица — бледные, уставшие, но живые. Потом глаза — расширенные, сначала от напряжения, потом от узнавания.       — Делла! — выдохнули Скрудж и Дональд одновременно. Эйден стоял рядом.       Делла почувствовала, как земля уходит из-под ног — от облегчения, от радости, от того, что они живы. Она сделала шаг вперёд, готовая броситься к ним, обнять, рассказать всё — но замерла.       Взгляды всех троих уставились на селезня рядом с Деллой. Дерек стоял с лёгкой ухмылкой — очередная маска спокойствия.       Дональд первым вышел из оцепенения. Его лицо исказилось — от удивления к недоверию, от недоверия к ярости. Он ринулся вперёд, схватил Деллу за плечи и оттащил её назад — так резко, что та чуть не упала.       — А эта зелёнка что тут делает?! — заорал Дональд, вставая между сестрой и злодеем, как живая стена. Его кулаки сжались.       — Я тоже рад тебя видеть, — устало произнёс Дерек, скрестив руки на груди. В его голосе не было яда — лишь насмешка.       — Не смей, — прорычал Дональд, делая шаг вперёд, — Не смей даже смотреть в нашу сторону, крыса лабораторная! Ты вообще как выбрался из той дыры, куда тебя засадили?       — Тюрьма разрушена, — спокойно ответил Дерек, пожав плечами, — Апокалипсис, знаешь ли, не разбирает, кто герой, а кто злодей. Всех под одну гребёнку.       — Я тебя сейчас под одну гребёнку... — селезень сделал ещё шаг, и Делла схватила брата за рукав, пытаясь удержать.       — Дональд, прекрати!       — Нет, ты посмотри на него! — Дональд обернулся к сестре, тыча пальцем в сторону Дерека, — Он стоит тут, ухмыляется, будто мы старые друзья! Будто не он...       — Донни, — голос Деллы был тихим, но в нём слышалась твёрдость, — Не сейчас. Пожалуйста.       — Что здесь забыл, Балком? — голос Скруджа прозвучал холодно, как сталь. Триллионер шагнул вперёд, и, даже будучи ниже, он выглядел внушительно — плечи расправлены, взгляд тяжёлый, — Я задал вопрос.       — То же, что и вы, мистер МакДак, — Дерек не отступил, не опустил глаз, — Пытаюсь выжить. И, если повезёт, спасти этот мир. Хотя, — селезень усмехнулся, — после того, что я видел сегодня, не уверен, что он заслуживает спасения.       — Смейся, смейся, — процедил Скрудж, — Посмотрим, как ты засмеёшься, когда тени доберутся до тебя.       — К тому моменту, — Дерек спокойно встретил взгляд богача, — вас, скорее всего, уже не будет рядом. Так что не переживайте, веселиться буду в гордом одиночестве.       Эйден, стоявший чуть позади, сделал шаг вперёд. На его руках уже застыла кровь. В руке — пистолет, который он так и не убрал. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. Но когда молодой селезень посмотрел на Дерека, в них мелькнуло что-то живое — удивление, надежда, страх.       — Дядя... — неуверенно начал Эйден, делая ещё один шаг вперёд, — Что происходит?       Дерек посмотрел на племянника — на его избитые костяшки, на чужой пистолет в руках, на тёмные круги под глазами, на разбитый клюв.       — Лучше скажи, что с тобой случилось, — тихо произнёс селезень, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, кроме насмешки. Беспокойство.       Эйден не ответил. Он лишь вздохнул — тяжело, надрывно, как тот, кто нёс на своих плечах слишком много — и отвёл взгляд в сторону.       Дереку не нужно было объяснять. Он всё понял. По сжатым кулакам. По напряжённым плечам. По тому, как Эйден избегал его взгляда.       — Ты что тут забыл вообще, гусь наглаженный? — прошипел Дональд, снова становясь между Дереком и сестрой.       — Дональд, — устало позвал Скрудж.       — Нет, дядя, ты посмотри на него! — селезень развёл руками, не отрывая взгляда от Дерека, — Стоит, улыбается, будто ничего не было! Будто не он предал её! Будто он не...       — Донни, хватит, — Делла положила руку брату на плечо, сжала — крепко, до боли, — Пожалуйста.       Но Дерек не остался в долгу.       — Решил помочь, — ответил он, глядя прямо на Дональда, — Уже это нельзя? Или, по-твоему, помощь должна приходить только от героев в сияющих доспехах?       — Да от вас, злодеев, помощь никакая! — выплюнул Дональд.       — А, зато, посмотрю, от ваших "героев" слишком много, — голос Дерека стал острее, в нём появились нотки раздражения, которые он сдерживал весь вечер, — Напомнить, что ваши сделали? Напомнить, кто расстреливает детей в бетонных подвалах? Кто подписывает приказы об уничтожении целых семей? Не злодеи, Дональд. Ваши. Герои.       — Даже не смей сравнивать! — воскликнул Дональд. Он рванулся вперёд, и Делле пришлось схватить его обеими руками, чтобы удержать, — Ты не лучше их! Ты хуже! Ты — самовлюблённая, подлая, лживая...       — Медаль за красноречие тебе в следующий раз выдадут, — перебил Дерек, и его голос стал ледяным, — А пока, может, закроешь клюв и дашь взрослым поговорить?       — Хватит уже! — рявкнула Делла, отталкивая брата от себя так резко, что он отшатнулся.       Голос девушки эхом разнёсся по лесу. Она стояла, тяжело дыша, между двумя селезнями, которые были готовы разорвать друг друга.       — Вы можете хоть сейчас не спорить?! — продолжила Делла, переводя взгляд с брата на Балкома, — Мир горит! Тени сжирают всё вокруг! А вы... вы как дети малые, ей-богу! Дональд, убери кулаки! Дерек, прекрати его провоцировать!       — Делла права, — вдруг согласился Скрудж, — Вы оба. Прекратите. Мы сейчас не враги.       — Он для меня враг, — буркнул Дональд, отворачиваясь.       — Дональд, — серьёзнее повторил Скрудж, — Давай потом. Когда мир не будет умирать у нас под ногами.       Дональд замолчал, но его плечи всё ещё были напряжены, кулаки сжаты. Он отошёл на пару шагов, встал у дерева, скрестил руки на груди — весь его вид говорил: "я здесь, потому что вы заставили, но я не согласен".       — Нам нужен план, — дополнил Эйден. Его голос звучал глухо, устало.       — План? — Дерек повернулся к племяннику, — Против теней они бесполезны. Тени неубиваемы. От них не сбежать. От них не спрятаться. Единственное, что возможно — это найти источник.       — Источник? — переспросил Скрудж.       — Тени пришли не из ниоткуда, — пояснил Дерек, — Их создали, выпустили. Если прийти в то место, возможно, там сохранилось что-то, что могло бы их остановить. Какой-то артефакт, записи, что угодно.       — Ты про замок Лилиан, дядя? — было видно, как Эйден слегка вздрогнул. Воспоминания нахлынули с головой — те самые, которые он пытался похоронить глубоко внутри.       Дерек посмотрел на племянника и кивнул.       — Да.       — Ты помнишь, где он находится? — уточнила Делла. Она подошла ближе, встала рядом со злодеем — не слишком близко, но и не на расстоянии вытянутой руки.       — Конечно, — усмехнулся Дерек, но в этой усмешке не было веселья. Только горечь, — Как это можно забыть? Место, где рушится всё. Место, где... В общем, я помню.       — Мы можем взять мою "Комету" и отправиться туда, — предложила Делла, и в её голосе появилась решимость, которой не было час назад, — Если там есть хоть что-то — мы должны попробовать. У нас нет другого выхода.       — У нас не так много времени, — Дерек кивнул, явно поддерживая план.       — Ты предлагаешь лететь туда? С ним? — Дональд отлепился от дерева и сделал шаг вперёд, — Делла, ты в своём уме? Это же самоубийство! Даже без теней! А с ним в придачу — тем более!       — Дональд, перестань, — вздохнула Делла.       — Нет, не перестану! — селезень повысил голос, — Он нас уже один раз чуть не угробил! Хочешь второй?       — Это не тебе решать, — отрезала Делла, и в её голосе зазвенел металл.       Дональд открыл клюв, закрыл, снова открыл. Ни одного слова не нашлось. Он отвернулся, ударил кулаком по стволу дерева — так, что кора треснула.       Эйден стиснул зубы. Он стоял чуть поодаль, смотрел на уток, и в его голове билась одна мысль. Тот замок. Те стены. Та ночь. Тот хруст.       — Я... я не могу, — тихо прошептал молодой селезень. Его голос дрожал — не от страха, от воспоминаний, которые накатывали, как волны, затягивая в водоворот, — Тётя Делла, я не могу туда вернуться.       Эйден поднял глаза на девушку. В них была мольба.       — Мне лучше остаться здесь. Я попробую отыскать утят. Я... я должен их найти.       — А мне нужно поговорить с Гломгольдом, — сурово произнёс Скрудж, и в его голосе прозвучала старая, знакомая сталь, — Этот... этот проходимец... Ему придётся за всё ответить.       — Я поеду с вами, — прошипел Дональд, вновь хватая сестру за локоть, но та вырвалась.       — Донни, прости, но ты останешься, — твёрдо заявила Делла. Она посмотрела брату прямо в глаза, — Зная вас двоих, я уверена, что вы разорвёте друг друга быстрее, чем тени. Ты будешь занят тем, чтобы доказывать ему, какой он плохой, а он — тем, чтобы выводить тебя из себя. И мы потеряем время. Которого у нас почти нет.       — И ты думаешь, мы отпустим тебя с этим... — Дональд скривился, явно пытаясь придумать оскорбление посерьёзнее, — с этим чучелом говорящим?       — Ласково, — усмехнулся Дерек, — Я таю от твоих комплиментов.       — Заткнись! — рявкнул Дональд.       — А есть хоть какой-то выбор? — перебила Делла, вздохнув.       Скрудж молча схватил племянников за локти и отвёл в сторону — подальше от Дерека, подальше от споров, в тишину леса.       — Делла, — тихо начал богатей, и в его голосе не было приказа — только беспокойство. Такое, какое бывает у отца, который слишком много потерял и боится потерять ещё, — Это то же самое, что прыгнуть с самолёта без парашюта. Ты понимаешь? Если там ничего нет — вы не вернётесь. И мы никогда не узнаем, что с вами случилось.       — А разница? — Делла пожала плечами, и этот жест был горьким, отчаянным, — Нашему миру конец через несколько суток. Может, меньше. Мы все умрём. Можно хотя бы попробовать сделать что-то, а не сидеть и ждать смерти.       — Но с ним? — Дональд кивнул в сторону Дерека, который стоял у дерева, разговаривая о чём-то с Эйденом, — С тем, кто...       — Да, с ним, — перебила Делла, и в её голосе промелькнула уверенность, — Потому что он знает дорогу. Потому что он был в том замке. Потому что, как бы мне ни было больно это признавать, он прав: герои не лучше, — девушка посмотрела на свои руки, где ещё недавно были наручники, — Чем мы отличаемся от них, если тоже готовы убивать? Если тоже вешаем ярлыки? Если тоже считаем, что наша правда — единственная?       Скрудж и Дональд замолчали, осознавая слова Деллы. Они переглянулись — столетний триллионер и вечно недовольный селезень, который любил сестру больше всего на свете.       Скрудж медленно положил руку на плечо племянницы.       — Но ты хоть понимаешь, на что идёшь?       Делла бросила взгляд в сторону. Она посмотрела на Дерека, который о чём-то говорил с Эйденом. Они стояли рядом — дядя и племянник, злодеи, семья, — и разговаривали тихо, почти неслышно. На лице молодого селезня даже появилась лёгкая улыбка — горькая, болезненная, но первая за такое долгое время. Дерек что-то говорил ему, положив руку на плечо, и Эйден не отстранялся.       — Да, — Делла вернула взгляд к Скруджу, и в её глазах зажёгся огонь — маленький, слабый, но живой, — Понимаю. Мы сделаем, что сможем.       Девушка сжала руку дяди. Её взгляд был тяжёлым, грустным, но в нём была решимость.       — А если не сможем... — она замолчала, подбирая слова, — то хотя бы попытаемся.       Селезни переглянулись.       — Хорошо... — Скрудж медленно, будто нехотя, повернулся и пошёл к злодеям.       Дерек, заметив богатея, оторвался от разговора с Эйденом. Его лицо снова стало непроницаемым — маска, за которой ничего не видно.       — Хорошо, Балком, — произнёс Скрудж, и каждое слово давалось ему с трудом, — Найдите спасение от теней. Если оно там есть. Но если с Деллой хоть что-то случится, — селезень ткнул пальцем в грудь Дерека, и его голос понизился до опасного шёпота, — я сделаю так, что твоя смерть будет самой долгой и самой болезненной из всех, что ты можешь себе представить. Я лично прослежу за этим. До последнего вздоха.       — Договорились, — ответил Дерек, и в его голосе не было страха. Только принятие. Как у того, кто уже видел смерть и не боится её.       Скрудж хмыкнул — не то чтобы поверил, но хотя бы принял к сведению.       — Ты как? — спросил шотландец, поворачиваясь к Эйдену.       — Я... — молодой селезень сжал пистолет в руке, вздохнул, — Я помогу вам всем, что от меня потребуется.       — И не ты один, — отозвался Дональд, подходя ближе.       Селезни обменялись взглядами — без слов, но Делла поняла: они справятся.       — Пора, — произнесла девушка, поворачиваясь к Дереку. Он смотрел на неё — без насмешки, без игры, просто смотрел, — Нам нужно в особняк. За "Кометой".       — Идём, — кивнул Дерек.       Делла попрощалась со Скруджем, с Дональдом, обняла Эйдена. Слов было мало — слишком мало для того, что хотелось сказать. Но слова были лишними. Они и так всё понимали.       Девушка развернулась и пошла — в сторону особняка, к самолёту, в неизвестность. Дерек догнал её через несколько шагов, поравнялся, но не заговорил. Просто шёл рядом — не слишком близко, не слишком далеко.       — Ты правда доверяешь ему, дядя? — спросил Дональд, повернувшись к Скруджу.       Богатей долго смотрел вслед уходящей паре.       — Нет, — наконец ответил он, — Но я доверяю Делле.

***

      Утята крадучись выскользнули в темноту. Коридоры тянулись бесконечно. Одинаковые серые стены с трещинами, одинаковые мигающие лампы под потолком. Запах бетона и страха — смесь пыли, старой краски и чего-то едкого.       Вилли вёл остальных. Мальчик шёл первым, то и дело оглядываясь назад — проверяя, не отстали ли, не нужна ли помощь. Его шаги были уверенными, но близнец видел, как напряжены его плечи, как он сжимает кулаки, как каждый шорох заставляет его вздрагивать.       Дилли старался ступать бесшумно — как когда-то тройняшки играли в разведчиков. Сейчас это была не игра. Каждый скрип половицы, каждый выдох, каждый шорох мог стать последним.       Аманда то и дело спотыкалась — ноги не слушались, колени подкашивались, тело всё ещё сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь. Она наступала на какую-то проволоку, цеплялась за выступы на полу, и каждый раз Итен, шедший рядом, подхватывал сестру под локоть, не давая упасть.       — Сюда, — прошептал Вилли, сворачивая в узкий технический проход — едва заметную щель между двумя бетонными блоками.       Проход был настолько узким, что детям приходилось протискиваться боком, прижимаясь спинами к холодному, шершавому бетону. Дилли слышал, как где-то впереди тяжело дышит Аманда, как тихо поскуливает Итен, когда задевает плечом торчащий болт.       Утята замерли, пропуская патруль. Тяжёлые шаги раздавались всё ближе. Лязг снаряжения. Голоса — грубые, уставшие, профессиональные.       — Проверить все выходы, — говорил один, — Беглые в секторе D. Докладывать каждые пять минут.       — Восьмой выход чисто, — отвечал другой, — Десятый тоже.       — Второй сектор — никого. Чёрт, куда они могли деться?       — Не нравится мне это. Дети — они хуже крыс. Пролезут куда угодно.       Шаги затихали, сворачивая куда-то влево, и эхо уносило их в глубину здания. Дилли стоял не дыша, прижавшись спиной к стене, и считал удары своего сердца.       Вилли ждал. Его глаза были прикрыты, он слушал — не столько звуки, сколько тишину между ними. Когда шаги стихли окончательно, он выдохнул и дёрнул близнеца за рукав.       — Нам нужен подземный паркинг, — прошептал утёнок, не отпуская ткань, — Там есть служебный выход на восточную сторону. Дженнифер сказала, что он не охраняется.       — Дженнифер сказала, — хмуро повторил Дилли, потирая запястье — машинально, не замечая, что трогает уже натёртое до крови место, — Откуда мы знаем, что она нас не обманет?       Вилли не ответил. Он отвернулся и пошёл вперёд, и его молчание было громче любых слов.       Утята выбрались наружу через ржавую металлическую дверь, которую Вилли выбил с ноги. Удар пришёлся прямо в замок — старый, проржавевший механизм не выдержал, и дверь распахнулась, ударившись о стену с глухим, металлическим стоном.       Пропитанный гарью воздух ударил в лица — обжигающий, горький, с привкусом пепла на языке. Где-то совсем рядом, через три дома, полыхал квартал. Живые, текучие, страшные тени текли по стенам горящих зданий, как чёрная нефть, как жидкий мрак, как что-то, что не должно существовать в этом мире. Но они не замечали маленьких беглецов. Пока не замечали.       Утята шли по разбитой улице, переступая через обломки кирпичей, выбитые стёкла, чьи-то брошенные вещи.       — Пойдёмте к особняку, — выдохнул Вилли, когда утята отошли уже достаточно далеко, когда здание "Гломгольд Индастриз" осталось позади, — Нужно хоть кого-то найти. Билли и Поночка должны быть там. Наверное.       — Там никого нет, — вдруг раздался голос из-за груды битого кирпича.       Утята шарахнулись. Все разом — как стайка испуганных воробьёв. Дилли вскинул руки, машинально заслоняя собой двойняшек. Мальчик встал между ними и темнотой — нелепая, трогательная защита, но единственная, которую он мог предложить.       Итен встал в боевую стойку — дрожащую, но готовую защищать. Он похож был на котёнка, который пытается казаться тигром.       Из темноты показались двое. Билли шагнул вперёд первым, держа руки на виду — чтобы не напугать ещё больше, чтобы показать: "я свой, я не враг, я пришёл помочь". Его лицо было перепачкано сажей, но взгляд оставался твёрдым.       За спиной Юного Сурка шла Поночка. На плечах у девочки болтался тяжёлый рюкзак. Из него торчала чёрная мордочка. Руфус.       Волчонок, увидев Аманду, заскулил — тонко, жалобно, отчаянно, как будто его резали. Он забился в рюкзаке, пытаясь вырваться, царапал ткань когтями, оставляя длинные разрывы. Поночка придержала его рукой, что-то прошептала — "тихо, тихо, сейчас", — но Руфус не унимался. Он тыкался носом в край рюкзака, ныл, скулил, перебирал лапами, пытаясь выбраться.       Аманда рванулась вперёд. Дилли попытался её удержать — схватил за край куртки, но ткань выскользнула из пальцев, и девочка убежала.       Младшая упала на колени прямо перед Поночкой. Руфус вылетел из рюкзака, как пробка из бутылки шампанского. Он врезался в Аманду, едва не сбив её с ног, и принялся лизать лицо хозяйки. Его хвост вращался с бешеной скоростью, как пропеллер.       Итен, стоявший чуть позади, вдруг выдохнул. Он провёл рукой по лицу. Его собственные плечи мелко тряслись — то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от того, что увидел сестру, которая наконец-то улыбнулась сквозь слёзы.       Билли подошёл ближе. Он окинул взглядом родню — синяки на запястьях, грязь, потрёпанная одежда, расширенные от страха глаза, которые не могли забыть того, что видели.       — Что с вами случилось? — спросил Билли, его голос был тихим, но твёрдым, — Куда вы подевались? Мы обыскали...       — Солдаты Гломгольда нас схватили, — ответил Итен, скривившись так, будто вспоминал что-то очень болезненное, — Пришли, окружили, увели. Сказали — допрос. А потом... — мальчик запнулся, сглотнул комок в горле, — потом мы оказались на процедуре... со связанными руками.       — А... что за процедура? — неуверенно спросила Поночка.       — Да так, — Дилли закатил глаза, — Всего лишь истребление "носителей зла". Расстрел на месте. Без суда. Без следствия.       Утёнок скрестил руки на груди, и его пальцы впились в предплечья. Билли и Поночка побледнели. На их лицах были шок и ужас — такие настоящие, такие живые, что Дилли на секунду стало легче. Хоть кто-то ещё умел удивляться жестокости этого мира.       — Что? — выдохнул старший, и его голос сорвался, — В каком смысле — расстрел? Вы... вас... они хотели...       — В самом прямом, — фыркнул Дилли, — Они думают, что если уничтожить всех злодеев, тени пропадут. Вот только... — зеленоглазый сделал паузу, подбирая слова, и его лицо стало совсем мрачным, — От теней не избавиться. Никак. Им плевать, кто ты — герой или злодей. Они просто уничтожают всё живое. Но герои решили, что проще убить детей, чем искать настоящее решение.       Утёнок сжал локоть своей второй рукой и выдохнул.       — А где мама? — спросил Билли. Его тон стал выше, в нём появились нотки паники, — Дядя Дональд? Дядя Скрудж? Эйден? Где все?       — Мы не... — Вилли запнулся, провёл ладонью по лицу, стирая усталость, которой не было видно, но она была, — Мы не знаем.       — Их увели на допрос. В другую комнату. Когда нас... — Итен посмотрел на Аманду, которая всё ещё прижимала к себе Руфуса, и стиснул зубы, — Когда нас оставили ждать "процедуры".       — И мы не знаем, живы ли они, — закончил Дилли, и его голос дрогнул в последнем слове, превратившись в хрип.       И тут земля содрогнулась. Сначала — слабо, едва заметно. Затем — сильнее, так, что асфальт под ногами пошёл трещинами, а из разбитых окон посыпались стёкла. А потом — ещё сильнее, так, что утята зашатались, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть.       Тени стали ближе. Они почуяли утят — живую кровь, живое дыхание, живые сердца. И потянулись к ним, как голодные звери к теплу. В их движении не было спешки — была неумолимость. Они знали, что добыча никуда не денется.       — Бежим! — крикнул Билли.       Юный Сурок бросился вперёд первым — словно прокладывая путь родне, как делал это всегда, с самого детства. Утята бросились за ним.       Итен схватил Аманду за руку — свободную, ту, которой она не прижимала Руфуса, — и потащил за собой. Девочка спотыкалась, но не падала — ноги сами несли её, спасательный инстинкт сильнее усталости. Поночка бежала рядом с Вилли. Дилли замыкал — он то и дело оглядывался, проверяя, не настигают ли тени, и каждый раз видел их ближе, ближе, ближе.       Лёгкие горели. Ноги гудели. В горле саднило от копоти и гари — каждый вдох был как глоток наждака. Но дети бежали, не останавливаясь, потому что знали: остановишься — умрёшь.       Утята забежали в какое-то относительно целое здание — старая гостиница, судя по вывеске, которая болталась на одной петле, — и затихли там. Билли влетел внутрь последним, захлопнул тяжёлую деревянную дверь и привалился к ней спиной, тяжело дыша.       Здесь было темно. Обломки лежали повсюду — битая мебель, куски штукатурки, осколки стекла, которые хрустели под ногами, как первый снег. Но здесь, в этой тишине, среди этой разрухи, было хоть как-то безопасно.       Дышать становилось тяжело — пыль стояла в воздухе, оседала в лёгких, вызывала кашель, который приходилось сдерживать, зажимая клюв ладонями.       Утята стояли, прижавшись друг к другу, и слушали, как за стенами здания всё ещё воют сирены, всё ещё грохочут пожары, всё ещё стонет умирающий город. Но здесь, внутри, было тихо. Тени пока не пришли.       Наконец, на улице стало тише. Если это можно было назвать "тише" — сирены затихли вдалеке, пожары перестали разрастаться, и даже тени, казалось, на секунду замерли.       Утята вынырнули из своих укрытий — кто из-за стойки ресепшена, кто из-под разбитого стола, кто из-за старого дивана, — и собрались вместе.       — Что мы будем делать? — заскулила Аманда, прижимая Руфуса к груди так сильно, что волчонок тихо пискнул. Её голос был тонким, детским, полным отчаяния.       — Может, всё же есть способ избавиться от этих... теней? — с надеждой спросил Итен. Он посмотрел на Дилли, на Вилли, на Билли — на всех, кто мог знать ответ, — Какой-то артефакт, заклинание, что угодно?       — Нужно всё равно отыскать взрослых, — дополнила Поночка. Её тон был тихим, но твёрдым.       Пока утята переговаривались, пока Итен спорил с Амандой, а Поночка пыталась их утихомирить, Вилли осторожно подошёл к Билли. Он приблизился так тихо, что никто не заметил.       Мальчик смотрел на старшего брата. Его глаза были полны горькой решимости — такой, которая бывает, когда принимаешь решение, от которого болит всё внутри. Он не сказал ни слова — просто смотрел.       Но Билли понял. Юный Сурок всегда понимал своих близнецов без слов. Он тяжело вздохнул и посмотрел на двойняшек, на Дилли, который стоял чуть поодаль, перебирая в голове варианты, все из которых вели в никуда.       Билли кивнул брату — один раз, коротко, решительно, соглашаясь с этим безмолвным вопросом.       — Дилли, — тихо позвал старший.       Зеленоглазый повернулся. На его лице читалось непонимание. Он ещё не знал, что сейчас услышит, но его пальцы уже предостерегающе задрожали.       Билли и Вилли зашли в соседнюю комнату — бывшую кладовку, судя по полкам с остатками консервов, — ведя брата за собой.       Дилли склонил голову на бок, глядя на братьев. Его глаза перебегали с одного на другого — искали ответ, объяснение, что-то, что снимет тяжесть с груди.       — Вы... что-то придумали, — сразу догадался младший.       Дилли прикрыл за собой дверь. Щеколда не работала, но он закрыл, просто чтобы создать хоть какую-то границу между ними и остальным миром.       Билли и Вилли вновь переглянулись. Молчаливый совет, который длился всего секунду — но в эту секунду уместилось всё: и страх, и надежда, и боль, и любовь.       Билли подошёл к зеленоглазому, взял его за руку — холодную, дрожащую, — и сжал её в своих ладонях. Сжал так, как сжимают самое дорогое, что есть в жизни.       — Дилли, ты же знаешь, что мы любим тебя.       В этом не было вопроса. Это было утверждение. И это было страшно.       Дилли сглотнул. Комок в горле не проглатывался, стоял поперёк дыхания. Он задышал быстрее. В груди разрасталась паника.        — Я не... Я не понимаю.       — Дилли... — подхватил Вилли. Он подошёл ближе, встал рядом с братом и горько улыбнулся. Улыбка была кривой, болезненной. Вилли знал, что сейчас сделает больно, но по-другому нельзя, — Ты самый лучший близнец в мире. Самый лучший брат, который только может быть.       Младший смотрел на братьев, перекидывая взгляд то на одного, то на другого. Его глаза расширились. В них появилось то, что бывает у загнанного зверя, когда он понимает, что выход только один, и этот выход ведёт в пропасть.       — Но? — прошептал Дилли, — Я слышу это "но". Скажите уже.       Билли и Вилли переглянулись снова. Старший понял, что тянуть нельзя.       — Ты должен взять двойняшек и уехать на Материк Зла с ними, — произнёс он, и каждое слово давалось ему через силу, — Втроём. Прямо сейчас. Пока есть возможность.       Дилли вздрогнул, как от удара током. Он вырвал руку из ладоней Билли, отшатнулся назад и сделал три быстрых, нервных шага, врезавшись спиной в какую-то деревянную полку. Консервные банки посыпались на пол с глухим, металлическим грохотом.       Мальчик замотал головой — быстро-быстро, отрицая, отказываясь верить, и нервно улыбнулся.       — Что? — голос Дилли стал выше — детским, испуганным, — Ха-ха, нет.       Утёнок смотрел на братьев с расширенными глазами, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится в грудной клетке.       — Смешно, Билли. Правда, это очень смешно, — Дилли потряс головой, как будто пытался проснуться от кошмара, — Вы меня разыгрываете? Неплохо получилось, я почти пове...       — Дилли, — вновь позвал Вилли, делая шаг вперёд. Он поднял руки — ладонями вперёд, как перед испуганным животным, — Вам, с вашими глазами, небезопасно в Дакбурге. Герои... боятся вас. Они не понимают, что вы такие же, как все.       — А нам — на Материке Зла, — добавил Билли, продолжая смотреть младшему в глаза.       — И будет лучше, если каждый будет в... родном месте, — закончил Вилли, и его голос дрогнул на последнем слове.       — Но моё родное место — рядом с вами! — завопил Дилли. Его голос сорвался, ломался, превращался в крик — не злой, отчаянный, — Моё родное место — это где вы! Где мама! Где все!       Грудь утёнка ходила ходуном. Кулаки сжимались и разжимались сами собой. По щекам текли слёзы — горячие, солёные, противные.       — Тут найдётся место для нас всех! Мы можем спрятаться! Мы можем бежать! Мы можем...       — Дилли, герои хотели вас застрелить! — резко крикнул Вилли — так, что братья вздрогнули, — Прямо там! В той комнате! Просто — зашли, поставили к стене и нажали на курок!       Вилли замолчал, переводя дыхание.       — Ты не видишь? — продолжил он тише, но не мягче, — Идёт война миров, Дилли. Война между героями и злодеями. И мы оказались ровно посередине. Каждый из нас — мишень. На той стороне и на этой.       — Но... — по щекам младшего покатились слёзы, которые он так и не смог сдержать, — Но что если я вас больше не увижу? Что если это... навсегда?       Старшие переглянулись. В их глазах была такая же боль. Они вздохнули почти одновременно, и этот вздох был похож на сдавленный крик.       — Возможно, так и будет, — Билли сделал паузу — долгую, мучительную, как удар ножом, — Но так будет лучше. Для всех.       — Билли! — Дилли сорвался на крик снова, — Я не хочу терять вас! Я не хочу снова! Тот год без вас был... Я не хочу... я не могу... не могу снова...       — И мы не хотим, — твёрдо перебил Вилли, и в его голосе зазвенела сталь.       Дилли замер. Потому что в этом "не хотим" не было надежды. Было принятие. Была любовь, которая не ищет лёгких путей. Был приговор, который они вынесли себе сами.       Мальчик подбежал к братьям и обнял их. Он вцепился в них, как утопающий в спасательный круг, так сильно, что пальцы заболели.       Билли и Вилли обняли в ответ, чувствуя, как тело близнеца дрожит, как бьётся его сердце, как вздрагивают плечи от беззвучных рыданий.       — Пожалуйста, — шептал Дилли в чьё-то плечо, — Я... я не хочу вас терять. Не снова...       — Дилли, — Билли отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть брату в глаза, — Только тебе мы сможем доверить двойняшек. Только ты сможешь сохранить им жизни. Ты — старший. Ты — их защита. Если мы останемся вместе — нас всех убьют. Если разделимся — выживут хотя бы некоторые.       Аргумент с младшими сработал. Не до конца, но сработал. Дилли перестал спорить или кричать. Он просто стоял, прижавшись к братьям, и дышал — тяжело, прерывисто.       — Мне страшно. Мне очень страшно.       — И нам, Дилли, — Билли вздохнул, и этот вздох был похож на прощание, — Поверь, нам тоже страшно. Но мы должны быть сильными. Ради них.       Утёнок кивнул в сторону двери, за которой ждали Итен и Аманда.       — Ты лучший брат, — продолжил Вилли, — Мы тебя любим, знай это. Всегда. Неважно, где мы будем. Неважно, сколько пройдёт времени. Ты — наш близнец. И это никогда не изменится.       — Но, пожалуйста, — добавил Билли, и голос дрогнул, — послушай нас. Увези их. Спрячь. Сделай так, чтобы вы выжили. А мы... мы разберёмся здесь.       Дилли нахмурился и поднял на братьев заплаканные глаза, в которых появился маленький, слабый огонёк.       — Обещайте, — начал младший, и в его голосе было лишь требование, — Обещайте, что мы встретимся. Снова.       Дилли знал, что это глупо. Знал, что, вероятно, больше никогда не увидит своих близнецов. Что этот разговор — их последний разговор. Что сейчас они разойдутся — и всё, что останется, — это воспоминания и обещания, которые никто не сможет сдержать.       Но мальчик нуждался в их ответе. Как в воздухе. Как в свете. Как в надежде, которая не гаснет, даже когда весь мир горит.       — Конечно, Дилли, — ответил Билли, и его тон был твёрдым, — Всё будет хорошо.       Юный Сурок сказал так, будто сам в это верил. И Дилли кивнул. Потому что выбора не было. Потому что если не верить в обещания, остаётся только страх.       Тройняшки вышли из комнаты. Поночка и двойняшки взглянули на их грустные лица.       — Итен, Аманда, — начал Дилли, становясь серьёзнее, чем когда-либо. В его голосе появилась та сталь, которую он, казалось, нашёл внутри себя в тот самый момент, когда понял, что должен быть сильным за троих, — Мы уезжаем.       — Куда? — тут же спросили двойняшки, отшатнувшись.       — На Материк Зла. Там будет безопасно.       — Но... а вы? — Итен с надеждой взглянул на Билли и Вилли, которые стояли чуть позади, такие же бледные, такие же уставшие, такие же отчаянные.       — И мы будем в безопасности, — горько усмехнулся Вилли.       Двойняшки не поверили. Конечно, не поверили — они не были глупыми. Утята видели эти взгляды, эти стиснутые сквозь боль зубы, эти руки, которые сжимались в кулаки и не разжимались. Но спорить не стали.       Двойняшки просто подбежали к братьям и обняли их — крепко, как в последний раз. Они прижались к ним, вцепились в одежду, замерли, чувствуя тепло, которое, возможно, чувствуют в последний раз. Билли и Вилли обняли их в ответ.       Аманда отстранилась, подобрала волчонка на руки и подошла к Поночке.       — Береги его, хорошо? — со слезами на глазах попросила девочка.       Поночка осторожно забрала непонимающего Руфуса и кивнула.       — Он будет в порядке.       — Идём, — произнёс Дилли, когда объятия полностью разомкнулись. Его голос был хриплым, но твёрдым.       Зеленоглазый взял Аманду за руку. Итен сам подошёл к нему, взял за другую.       — Поночка, — Дилли обернулся, — Я буду скучать.       Девочка посмотрела на него.       — И я по вам.       Поночка улыбнулась — слабо, через силу, но улыбнулась. Дилли кивнул. Повернулся к братьям. Посмотрел на них в последний раз. В его глазах не было больше слёз.       — До встречи.       — До встречи.       И Дилли повёл двойняшек в темноту — туда, где, возможно, было спасение. Или, по крайней мере, не было смерти. Билли и Вилли стояли и смотрели им вслед, пока силуэты не растворились в багровом мареве.