Глава I. Возмездие.

— Катись в Эсфет, охотник… — плевок в ноги, за которым последовал очередной сильный, поставленный удар. Голову пленника повело в сторону удара, а потом качнуло в низ: сил для того, чтобы снова поднять её не оставалось. — Сет покарает тебя за меня…       Дела его были плохи. По сильному мужскому торсу градом тек пот в перемешку с кровью, руки, почти все лишенные ногтей, едва тряслись: кажется, он совсем не чувствовал их. Черные как смоль, средней длины волосы прилипли к лицу и спине: из под них выглядывали глубокого сапфирового цвета глаза, недобро смотрящие на своего мучителя. На смуглой коже было множество синяков и длинных, глубоких ран. Его били и калечили день и ночь, но Саид продолжал упорно молчать.       Перед ним стоял человек, от которого у каждого шезму невольно пробегал холод животного ужаса по коже. Верховный эпистат Амен. Как огромное белое пятно, он возвышался среди смуглых охотников, которые стояли рядом с ним. Пронзительный взгляд почти бесцветных глаз, казалось, выискивал самые темные углы Ка пленника, в попытке найти ответы на мучащие его вопросы. Но пленник был непреклонен. «Неужели так дорог ему тот шезму, которого так не хочет выдавать?» , — поймал себя на мысли эпистат и тут же скривил губы в недовольной ухмылке. — «Нет, это невозможно. В любом случае шезму всегда будет печься лишь о своей шкуре и ни чьей боле. За этим стоит что-то другое… Наверняка страх перед другими Старшими…» — Ты ещё можешь одуматься, выродок, — подал голос один из охотников. — Сдай дружка и умрешь с рассветом, возможно, даже без сильных мучений. — Ха… — тихий смешок через несколько мгновений превратился в надрывистый, захлебывающийся хохот. — Ты смеешь угрожать мне, фараонская псинка? Я быстрее сломаю себе пальцы и откушу язык, чем расскажу тебе о… — черномаг умолк, чтобы случайно не взболтнуть пол своего сообщника. В памяти всплыли темные сапфировые глаза, смотревшие всегда с насмешкой и несерьезно, мягкие черты лица… Саид быстро отогнал эти мысли. — Ты подписал себе приговор, — усмехнулся Амен и развернулся к выходу. — Даю позволение дальше пытать его, пока не сознается. А не сознается… — мужчина кинул взгляд на пленника и недобро улыбнулся. — Смерть не будет для него избавлением…       Они ушли, забрав с собой свет. Саид сидел в полной темноте, наблюдая за тем, как из его носа на пол падают тягучие капли крови. «Интересно, сколько уже шезму пролили здесь свою кровь до встречи с неизбежным?… Сколько крови успели впитать в себя эти полы и стены?…» , — с горечью подумал молодой мужчина и предпринял слабую попытку убрать волосы от лица. Искалеченные руки не слушались, безвольно покоившись на его коленях. — « Исфет бы их всех забрал… Мне надо как-то предупредить Тимé обо всем, иначе она в большой беде… Глупая моя девчонка… Скоро я ослабну и умру, а защитить её будет некому…» , — в голову пришла безумная на первый взгляд мысль. — «Если она спит, я могу… могу попытать войти в её сон и рассказать… Предупредить, чтоб возвращалась в Фивы… В Эсфет этот чертов Мемфис…» ,— черномаг прикрыл усталые глаза, в попытках сконцентрировать и нащупать нить, связывающую его с самым дорогим человеком.

***

      Тусклый свет от свечи слабо освещал богато убранную комнату, покачиваясь от слабого ветра. Молодая девушка подняла сапфировый взор от папируса и почти что пустым взглядом уставилась в ночное небо, расстилающееся за окном. В тишине ночи едва слышимо доносился стрекот сверчков, тихий и успокаивающий. Тия встала со стула и начала мерить шагами комнату, глубоко задумавшись. — О Исфет, в каком же навозе ты увяз, дурак… — еле слышно прошептала она, всматриваясь в витиеватые узоры на напольном ковре. — Все мысли о тебе, как с ума свети меня хочешь, Саид… И не помочь, не придти горе твое утешить не могу… — Тия? — за дверью послышался тихий, но решительный голос. Девушка вздрогнула от неожиданности и подняла глаза на темную деревянную дверь. Стараясь смахнуть с себя тревожное наваждение, Тия поспешила открыть ночному гостю. — Амен?… —тихо, будто нерешительно, спросила она и открыла дверь.       Перед ней стоял он. Не иначе как посланник из Дуата. Её главная боль, заклятый враг. Верховный эпистат Амен. Каждую ночь, утыкаясь лицом в подушку, Тия повторяла его имя, вкладывая весь гнев и боль в эти четыре такие ненавистные буквы. Беспощадный охотник. Человек, способный убить одним только движением своих чудовищно сильных рук, даже не задумываясь. «Клянусь жизнью своей, ты со мной в Исфет отправишься, чудовище…» — Тия, — ещё раз повторил мужчина, сделав шаг к ней. — Ты выполнила мое поручение? — Да, эпистат, — ответила Тия и спрятала подкативший к горлу комок ненависти под учтивой улыбкой. — Только вот закончила, к тебе идти хотела, господин. — Вижу, — усмешка тронула губы эпистата, он посмотрел ей куда-то за спину, а потом вернул взгляд на охотницу. На столе стоял кувшин, наполненный хэком и полупустая чаша. — Не иначе, как напиться решила перед завтрашним отъездом? — Это я от радости, господин, — черноволосая усмехнулась и поправила золотой браслет на тонком запястье. — Мемфис, в последнее время, стал душить меня. Не пропустите со мной чашечку? — От чего нет, — Амен зашел в комнату и, прикрыв за собой дверь, направился к столу. Тот был завален разного содержания папирусами, пустыми склянками из под чернил и разнообразными женскими принадлежностями. — И порядка, как всегда нет. Тебя саму этот хаос не коробит, Нефертут? — В этом хаосе есть мой порядок, господин, — недовольно пробурчала Тия и плюхнулась на стул. Эпистат сел напротив. Достав вторую чашу, девушка начала разливать хэк слегка трясущимися от напряжения руками. Она уже была слегка пьяна, оттого движения не были уверенными. — А себе поменьше налей. Неровен час, при мне и напьешься. — Твоя правда, — Тия выдавила из себя улыбку и отклонилась на спинку стула. Мужчина отпил из чаши и медленно поставил её на стол, вперив взгляд почти бесцветных глаз на собеседницу.       «А она ведь совсем для охотницы не годиться» , — поймал себя на мысли Амен, скользя скучающим взглядом по Тие. На первый взгляд внешность её была совсем не примечательна, почти схожа с видом любой знатной египтянки. Смуглая кожа в тусклом свете свечи отдавала желтоватым оттенком, черные как смоль волосы были забраны золотой заколкой в нетугой пучок. Тонкие, словно ивовые ветви руки покоились на столе, а тонкие пальцы едва слышно отбивали по нему только девушке знакомый ритм. На них тонкими чёрными линиями были нанесены татуировки охотников. Пухлые розовые губы растянулись в расслабленной от хмельного напитка улыбке, блики от свечи играли на тонких скулах и аккуратном, чуть вздернутом носике.       «Обычная знать… Разве что…» , — взгляд его остановился на глазах Тии. То, чем она отличалась от всех прочих египтянок. Глубокого синего цвета, настолько темного, что зрачка не было видно. В них сложно угадывались эмоции, отчего взгляд её ему всегда виделся чем-то потусторонним, не из этого мира. Черноволосая смотрела будто бы сквозь него. Пьяный взгляд в пустоту. Но почувствовав то, что эпистат с каким-то особым вниманием рассматривает её, Тия моргнула и уже более осмысленно посмотрела на Амена. — Не только же за свитками пришел, верно? — Верно, — он отпил хэка и чуть наклонился к охотнице. — Ничего не сказал наш дорогой гость до сих пор. Неделю бьемся, все живой, а пользы нет, — чуть раздраженно произнёс эпистат. «И не скажет. Ни вам, псинам, ни кому другому не по силам его разговорить…» , — усмехнулась про себя синеглазая, а самая отклонилась от мужчины, состроив недовольное лицо. — Крепкий, получается. Может, мне попробовать разговорить его? Мои методы знаешь, любой сломается… — Нет, — мужчина покачал головой и усмешка его приобрела другой посыл. И девушка четко поняла его: эпистат хочет большей крови. — Нечего попусту силы тратить. Завтра на рассвете я казню его.       На мгновение охотница потеряла над собой контроль. Рука разжала чашу и та упала на пол, разлетевшись на множество осколков. Комната наполнилась удушающе терпким запахом хэка, а в сапфировых глазах загорелась пламенная пляска отчаяния и боли. Вот он, момент, к которому она готовила себя все это время, но так и не смогла должным образом принять.

На рассвете он убьет единственную ценность, которую боги оставили ей.