Глава 25

Я лежала на скальном выступе, прильнув к прицелу. Ветер свистел в ушах, забирался под воротник, но я не обращала внимания. Моё тело работало на автомате — дыхание ровное, пульс спокойный, палец на спусковом крючке. В наушнике раздался голос Гоуста: — Мы входим. Восточное крыло чистое. Охраны на первом этаже нет. Движемся к лестнице. — Принято, — ответил Прайс. — Тэсса, видишь кого-нибудь? — Двое у главного входа, — доложила я. — Один патрулирует двор. Только что вышел из западного крыла. Четвёртого не вижу — возможно, внутри. — Четвёртый на втором этаже, — раздался голос Соупа. — Сняли только что. Тихий захват. Гоуст его вырубил. Я улыбнулась. — Продолжайте движение, — скомандовал Прайс. — Цель на третьем этаже, в палате брата. Тэсса, будь готова, он может попытаться уйти через балкон. — Принято. Балкон вижу. Чисто. Гоуст и Соуп поднимались по лестнице. Их шаги были едва слышны в наушниках. Уилкинс и Мартинес прикрывали главный вход. Родригес страховал с тыла. Всё шло по плану. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое Гоуст называл «боевой интуицией», зародилось смутное беспокойство. Я отогнала его. Сейчас не время для сомнений, ведь сейчас было время работать. — Второй этаж чист, — доложил Гоуст. — Движемся к третьему. Тэсса, видишь движение в дальнем крыле? — Никак нет, — ответила я, вглядываясь в окна третьего этажа. — Шторы задёрнуты. Тепловизора у меня нет. — Принято. Продолжаем. Я поправила прицел и повела стволом вдоль фасада. Главный вход — чисто. Двор — патрульный сделал круг и скрылся за углом. Парковка — внедорожник Макарова стоял на месте. Всё было тихо. И эта тишина давила на уши сильнее, чем ветер. А потом в наушнике раздался щелчок. Короткий, едва заметный — кто-то переключился на другой канал. Или кто-то заглушил связь. Я замерла. — Гоуст? — тихо позвала я. — Прайс? Но в ответ была тишина. — Соуп? Кто-нибудь? Ничего. Только белый шум в наушнике — лёгкий, шипящий, как помехи старого радио. Связь пропала, как и полностью пропали все каналы. Я осталась одна на скале, отрезанная от группы, без связи и без прикрытия. Сердце ухнуло в пятки. Это не случайность. Кто-то заглушил наши частоты. Кто-то, кто знал, на каких каналах мы работаем. Я поползла назад, к краю выступа, чтобы сменить позицию. Если связь заглушена, значит, они знают, где я. Значит, моя позиция раскрыта, поэтому нужно уходить. Сейчас же. Я уже собралась подняться, когда услышала шаги. Не в наушнике — вживую. За спиной и совсем близко. Я попыталась развернуться, но не успела. Удар пришёлся в затылок. Перед глазами вспыхнули искры, мир закружился и начал меркнуть. Я попыталась схватиться за пистолет, но пальцы онемели и отказывались слушаться. Последнее, что я увидела, был тёмный силуэт, склонившийся надо мной. Лица я не разглядела. Только холодные глаза и усмешку. А потом наступила темнота. Я приходила в себя медленно, толчками. Сначала звук. Гул в ушах, собственное дыхание, чьи-то голоса где-то далеко. Потом боль. Затылок пульсировал, в висках стучало, во рту был металлический привкус крови. Потом ощущение холода. Я сидела на стуле. Руки были связаны за спиной пластиковыми стяжками, тугие, врезающиеся в запястья. Ноги тоже примотаны к ножкам стула. Я попробовала пошевелиться, и это было бесполезно. Меня связали на совесть. Я открыла глаза. Комната была небольшой, с голыми бетонными стенами и единственной лампочкой под потолком, которая мигала, отбрасывая дёргающиеся тени. Это был подвал где-то в пансионате. Пахло сыростью, табачным дымом и чем-то ещё — чем-то металлическим, похожим на кровь. Моё снаряжение исчезло — ни винтовки, ни пистолета, ни ножа. Даже ботинки сняли. Я осталась босиком, в одном термобелье, примотанная к стулу. Передо мной стояли трое. Охранники, судя по форме, те самые, которых я видела через прицел. Двое держали автоматы, третий стоял чуть поодаль, у двери. И ещё один, четвёртый. Он сидел на стуле напротив меня, закинув ногу на ногу, и курил тонкую сигару. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с мигающим светом лампы. Владимир Макаров. Я узнала его по фотографиям из досье — те же холодные глаза, тот же тонкий шрам на подбородке, та же усмешка, от которой кровь стыла в жилах. Но вживую он был другим. Страшнее и опаснее. От него исходила та самая аура власти, которую не подделать. Аура человека, который привык, что мир прогибается под него. — Ну наконец-то, — произнёс он, выпуская струйку дыма. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и говорил он по-английски с тяжёлым русским акцентом, растягивая гласные. — Я уж думал, ты не очнёшься. А это было бы обидно. Потому что ты, девочка, ключ ко всему. Знаешь, сколько я ждал этого момента? Сколько планировал? Твой Призрак думал, что он охотник. А на самом деле он просто шёл в западню, которую я готовил месяц. И ты, его маленькая снайперша, его единственная слабость, ты стала вишенкой на торте. Я молчала. Гоуст учил меня: когда ты в плену, не давай врагу эмоций. Эмоции это информация, а информация это оружие. Не давай ему оружия. — Что, даже не поздороваешься? — Макаров сделал ещё одну затяжку и выпустил дым мне в лицо. Я не закашлялась, просто смотрела на него. — А ты крепче, чем кажешься. Призрак хорошо тебя выдрессировал. Но знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком ему доверяешь. Думаешь, он придёт за тобой? Думаешь, он спасёт тебя, как в прошлый раз, когда люди Рейнольдса загнали тебя в подвал? Он наклонился ближе, и я увидела его глаза — тёмные, почти чёрные, с расширенными зрачками. От него пахло табаком, дорогим одеколоном и чем-то ещё — чем-то кислым, как страх. Но это был не его страх. Это был запах смерти, которая ходила за ним по пятам. — В прошлый раз тебе повезло, — продолжил он почти шёпотом. — Ты сбежала. Ты спряталась. Ты выжила. Но здесь, — он обвёл рукой комнату, — здесь тебе бежать некуда. Здесь ты моя. Полностью. И я буду использовать тебя так, как захочу. — Ты можешь пытать меня, — сказала я ровно. — Можешь убить. Но он всё равно придёт. И когда он придёт, ты умрёшь. Я видела, что он делает с такими, как ты. Ты даже не представляешь, на что он способен. Макаров откинулся на спинку стула и рассмеялся. Смех был хриплым, лающим, и эхо заметалось по бетонным стенам. — О, я знаю, на что он способен, — сказал он, отсмеявшись. — Я изучал его. Годами. Я знаю о нём всё. Каждую операцию. Я знаю, что он сделал с Рейнольдсом, вырвал ему пальцы и срезал лицо. Впечатляет. По-настоящему впечатляет. Но знаешь, что я понял, изучая его? У него есть одна слабость. Всего одна. И эта слабость — ты. Он встал и медленно обошёл мой стул. Я слышала его шаги за спиной, чувствовала его присутствие, но не поворачивалась. Не доставляла ему такого удовольствия. — Ты думаешь, это просто совпадение, что мои люди нашли тебя на скале? — продолжал он, останавливаясь за моей спиной. — Нет. Я знал, где ты будешь. Я знал, на какой частоте вы работаете. Я знал всё. Потому что я ждал вас. Я специально оставил след, который привёл вас сюда. Я специально сделал так, чтобы вы думали, что вы умнее меня. А на самом деле... — он наклонился к моему уху, и я почувствовала его дыхание на своей шее, — ...на самом деле это я умнее вас. Всех вас. Он вернулся на свой стул и затушил сигару о бетонный пол. — Итак, перейдём к делу, — сказал он деловым тоном. — Твоя команда застряла на втором этаже. Мы заглушили их связь — так же, как заглушили твою. Они не знают, где ты. Они не знают, что ты у меня. Но скоро узнают. Потому что я собираюсь сделать им предложение. От которого они не смогут отказаться. Он кивнул одному из охранников. Тот подошёл ко мне, развернул мой стул лицом к штативу с камерой, которую я не заметила раньше. Красный огонёк уже горел. Запись шла. — Твоя команда получит видеотрансляцию, — Макаров встал рядом со мной и положил руку мне на плечо. — В прямом эфире. И я сделаю им предложение. Простое. Элегантное. Они отводят своих людей. Всех. В течение пятнадцати минут. Если они согласятся, ты останешься жива. Если нет... Он вытащил из кармана нож. Мой нож. Тот самый, который подарил мне Гоуст. Я узнала его по царапине на рукояти. Он забрал его у меня, пока я была без сознания. — Если нет, — повторил он, проводя лезвием по моей щеке, — я начну с твоих пальцев. По одному. В прямом эфире. А потом перейду к более... интересным частям тела. Лезвие скользнуло ниже, к шее, задержалось на яремной вене. Я чувствовала холод металла. — Ты не получишь ничего, — сказала я, глядя прямо в камеру. — Они не отступят. Даже ради меня. Потому что они знают: если ты уйдёшь сейчас, погибнут тысячи. И я лучше умру, чем стану причиной этого. — О, — Макаров убрал нож и усмехнулся. — Ты правда в это веришь? Давай проверим. Он подошёл к рации на столе и нажал кнопку передачи. Его голос изменился — стал громче, театральнее, как у актёра, играющего на публику. — Капитан Прайс. Лейтенант Райли. Сержант МакТавиш. И все остальные, кто меня слышит. Говорит Владимир Макаров. У меня для вас новости. Ваш снайпер, такая милая девочка, кстати, очень храбрая, она у меня. Живая. Пока что. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, и я представила лица своих. Гоуст. Его челюсть сжата, глаза побелели от ярости. Соуп. Ухмылка исчезла, руки сжаты на автомате. Прайс. Спокойный, сосредоточенный, уже просчитывающий варианты. Я знала их. Я знала, что они сейчас чувствуют. И я знала, что они не сдадутся. — Условия простые, — продолжил Макаров. — Вы отводите своих людей. Всех. В течение пятнадцати минут. Вертолёт за мной уже вылетел. Когда я буду в безопасности, я отпущу девочку. Если нет... — он снова подошёл ко мне и провёл моим же ножом по моей скуле, на этот раз чуть сильнее. Тонкая струйка крови потекла по щеке и закапала на термобелье. — Если нет, я начну резать её на куски. Медленно. И вы будете смотреть. Все. В прямом эфире. Пятнадцать минут, господа. Время пошло. Он отпустил кнопку и повернулся ко мне. Но я прекрасно понимала, что он меня не отпустит. Он заберет меня с собой, чтобы в дальнейшем давить на ОТГ. — А ты пока посиди здесь, маленькая снайперша, — сказал он. — Мои люди за тобой присмотрят. И не пытайся освободиться, стяжки профессиональные, проверенные. Такими твой Призрак связывал моих людей. Поэтично, правда? Он вышел, хлопнув дверью. Охранники остались один у двери, двое по бокам от меня. Камера продолжала записывать. Кровь из пореза на щеке всё ещё текла, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только холодную, спокойную ярость. Он взял мой нож. Он угрожал моей команде. Он думает, что я сломаюсь. Он ошибается. Я сидела на стуле, связанная, в одном термобелье, с кровью на лице, и ждала. Ждала, пока Гоуст придёт за мной. А он придёт. Я знала это так же твёрдо, как знала, что солнце встанет завтра. И когда он придёт, я хочу быть рядом, чтобы увидеть лицо Макарова в тот момент, когда он поймёт, какую ошибку совершил. Осталось только освободиться. И у меня уже была идея. Спасибо Гоусту, он учил меня не только стрелять. Он учил меня выбираться из стяжек. И кажется, я помнила каждый его урок.

***

Гоуст Мы были на втором этаже, когда связь оборвалась. Сначала лёгкий треск в наушнике. Потом тишина. Белый шум. Я нажал на передатчик и ничего. Переключил канал, то же самое. Это было профессиональное глушение, тотальное, по всем частотам. — Соуп, — рявкнул я. — Связь! — Мёртвая, — он уже проверял свою рацию. — Все каналы. Нас заглушили. — Прайс? — я попробовал ещё раз, но в ответ была тишина. — Тэсса? Ничего. Только белый шум. И в этот момент я понял. Не предположил, не догадался, понял. Всей кожей, всем своим двадцатилетним опытом, который кричал громче любой сирены. Это ловушка. Нас ждали. И теперь, когда мы внутри, когда связь отрезана, когда я не слышу её голоса в наушнике, она там одна. На скале. — Назад, — скомандовал я. — Возвращаемся к выходу. Сейчас же. — Но Макаров... — начал Соуп. — К чёрту Макарова! — я уже бежал к лестнице. — Она там одна! Без связи! Если они знали, что мы идём, они знают и о ней! Мы спустились на первый этаж за считанные секунды. Уилкинс и Мартинес всё ещё держали главный вход. Родригес страховал с тыла. Я обвёл их взглядом. Четыре бойца. Плюс мы с Соупом. Шестеро. Достаточно, чтобы прорваться. Но недостаточно, если нас ждали. — Доложите обстановку, — приказал я. — Тихо, — ответил Уилкинс. — Охрана, которую мы сняли, только верхушка. Я чувствую, что здесь ещё люди. — Потому что они здесь, — я уже понимал. — Это засада. Нас ждали. Кто-то предупредил их. Я посмотрел на свою группу. Соуп — верный, надёжный, готовый идти в ад. Уилкинс — опытный, хладнокровный. Мартинес — молодой, но уже проверенный в бою. И Родригес. Тот самый парень, который всю дорогу сидел тихо, уткнувшись в свой планшет, и почти не разговаривал. Тот самый, который пришёл в группу месяц назад и тот самый, которого рекомендовал Мюллер. Мюллер. Швейцарский капитан. Который знал наши частоты. Который знал наш план. Который знал расположение каждого бойца. — Родригес, — сказал я медленно. — Дай мне свой планшет. — Зачем, сэр? — он поднял голову, и я увидел в его глазах ту самую тень. Ту самую секундную заминку, которую не скрыть. — Дай. Мне. Планшет. Он потянулся к кобуре. Я выстрелил первым. Пуля вошла ему в плечо — не смертельно, но достаточно, чтобы он выронил оружие и рухнул на пол. Соуп тут же прижал его коленом, заломив руки за спину. — Какого чёрта, Гоуст?! — крикнул Уилкинс. — Он крыса, — я поднял планшет, который выпал из рук Родригеса. Экран светился. На нём была открыта программа — передатчик. Тот самый, который глушил наши частоты. И карта. С моей позицией. С позицией Соупа. И с позицией Тэссы. Отмеченной красным крестом. — Вот почему они знали, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Вот почему они были готовы. Он передавал им всё. С самого начала. — Я... я не... — начал Родригес. Я присел рядом с ним и посмотрел ему в глаза. — Ты работаешь на Макарова, — сказал я. — Или на Мюллера. Или на них обоих. Мне плевать. Ты предал группу. Ты сдал моего снайпера. И ты расскажешь мне всё. Прямо сейчас. — Они... они заплатили мне, — прохрипел он. — Мюллер сказал, что это просто информация. Что никто не пострадает. Я не знал, что они... Я ударил его. Один раз, коротко, точно и без замаха. Его голова мотнулась, и он замолчал. — Где она? — спросил я. — Где Макаров держит её? — В подвале. Восточное крыло. Там старая котельная. Они... они хотят шантажировать вас. Снимают видео. Я встал. В моей голове всё выстроилось в одну линию. Мюллер знал наши частоты. Родригес передавал позиции. Макаров ждал нас. Тэсса на скале была не случайной целью, она была главной целью с самого начала. Её хотели взять. Хотели использовать и хотели сделать моей слабостью. — Соуп, — сказал я. — Свяжи его. Уилкинс, Мартинес, держите периметр. — А ты? — спросил Соуп. — Я иду за ней. — Один? Я посмотрел на него. Думаю, он всё понял по моему взгляду. Потому что он просто кивнул и отступил. — Удачи, — сказал он. — Верни её. Я уже шёл к лестнице, когда он добавил: — И Гоуст... убей там всех. — Обязательно, — ответил я. Я спускался в подвал, и каждый шаг отдавался эхом в бетонных стенах. Пистолет в правой руке. Нож в левой. В голове только она. Тэсса. Её лицо. Её голос. Её последние слова перед тем, как связь оборвалась: «Балкон вижу. Чисто». Она была там, наверху, одна, и они ударили её в затылок. Они связали её. Они посадили её на стул и направили на неё камеру. Они угрожали ей моим ножом. Моим, блядь, ножом, который я подарил ей. Который она носила на бедре и которым она убила бы каждого из них, если бы у неё был шанс. Они отняли у неё этот шанс. И они заплатят за это. Впереди показалась дверь котельной. Я проверил патроны. Полный магазин. Два запасных. Нож наголо. Я не собирался стрелять издалека. Я собирался подойти вплотную. Чтобы каждый из них увидел мои глаза перед смертью. Чтобы каждый понял, за что он умирает. Я толкнул дверь. Первый выстрел — в голову охраннику слева. Второй — в грудь тому, что справа. Третий попытался вскинуть автомат, но я оказался быстрее — нож вошёл ему в горло, и он захрипел, заливая пол кровью. Четвёртый, последний, выхватил пистолет и направил на неё. На Тэссу. Она сидела на стуле, связанная, с кровавой дорожкой на щеке, и смотрела на меня. И в её глазах я не видел страха. Только веру. Веру в то, что я приду. Пуля вошла четвёртому точно в переносицу. Он рухнул, даже не нажав на спуск. Я перешагнул через тела и подошёл к ней. — Привет, — сказал я, разрезая стяжки на её запястьях. — Я немного опоздал. Прости. — Всего на несколько минут, — она улыбнулась, хотя губа у неё была разбита. — Я знала, что ты придёшь. — Я приду за тобой хоть в ад. Я стоял над телами охранников, всё ещё сжимая пистолет в руке. Тэсса уже поднялась со стула, растирая затёкшие запястья, и теперь осматривалась в поисках чего-нибудь, что можно надеть на ноги. Её ботинки исчезли, видимо Макаров или его люди забрали их вместе с остальным снаряжением. То ли выбросили где-то по дороге, то ли оставили себе как трофей. В любом случае, искать их сейчас было некогда. Я подошёл к мёртвому охраннику, тому, что лежал у двери. Прикинул размер, его ботинки были на пару размеров больше, но лучше, чем ничего. Стащил их, проверил подошву. Она была целая, не скользящая, и протянул их Тэссе. — Держи. Великоваты, но хоть что-то. Она взяла ботинки и усмехнулась. — Ты снимаешь обувь с трупов ради меня. Это ли не романтика? — Молчи и надевай, — буркнул я, но уголок губ дрогнул. — У нас нет времени. Она натянула ботинки, затянула шнурки так туго, как только могла, чтобы не слетали. Потом выпрямилась и кивнула. Я накинул сверху на нее свою куртку, чтобы не замерзла. Она была ей велика, что было даже лучше. — Готова. Макаров? — Вертолётная площадка. Мы бросились вверх по лестнице. Я первым, Тэсса за мной, прикрывая спину с пистолетом в руке. Ботинки шлёпали по бетонным ступеням — они были большие, но она не жаловалась. Подвал остался позади, как и трупы тех, кто посмел её тронуть. Но главная цель ещё не была достигнута. Мы выскочили на улицу через восточное крыло. Холодный горный воздух ударил в лицо. Солнце уже поднялось над вершинами, заливая снег слепящим светом. И в этом свете я увидел вертолёт. Он уже был в воздухе, с вращающимися лопастями, которые поднимали облака снежной пыли. Он набирал высоту, удаляясь от пансионата. — Чёрт! — Тэсса вскинула пистолет, но я опустил её руку. — Не достанешь. Слишком далеко. Он ушёл. — Но... — она смотрела на вертолёт, и я видел, как в её глазах борются ярость и разочарование. — Мы почти взяли его. Почти. — Знаю, — я сжал её плечо. — Но он ушёл на этот раз. Но мы его найдем. Она медленно опустила пистолет. Её дыхание выровнялось. — Ты прав. Но когда мы найдём его, он мой. Первый выстрел мой. — Договорились, — я позволил себе короткую усмешку. — Но только после того, как я с ним поговорю. В наушнике раздался голос Прайса — связь восстановили, как только мы вышли из зоны глушения. — Гоуст, Тэсса, доложите обстановку. — Макаров ушёл через вертолет. Тэсса у меня, жива, легко ранена. В подвале четверо мертвых. — Принято, — в голосе Прайса послышалось облегчение. — Возвращайтесь на базу. Здесь мы закончили. — Принято. И, Прайс... — Да? — У нас крыса. Родригес. Он работал на Мюллера. Передавал им наши позиции и частоты. Наступила долгая пауза. Я слышал, как Прайс выдыхает — медленно, тяжело, словно сдерживая ярость. — Я разберусь с Мюллером. Дипломатически. А ты... — А я разберусь с Родригесом. По-своему. — Добро. Даю тебе час. И, Гоуст... не убей его. Он нам ещё нужен. Информация о связях Мюллера, о других крысах, о том, что ещё знал Макаров. Ты понимаешь. — Понимаю. Живым оставлю. Но он пожалеет. — Не сомневаюсь. Отбой. Я повернулся к Тэссе. Она стояла, скрестив руки на груди, в трофейных ботинках на два размера больше, и смотрела на удаляющуюся точку вертолёта. Ветер трепал её волосы, на щеке запеклась кровь, но она выглядела как солдат, готовый продолжать бой. Мой солдат. — Иди к машинам. Приедем на базу, сразу к медикам. Я скоро буду. — Ты к нему? — она перевела взгляд на меня. — Да. Но сначала нужно вернуться на базу. Здесь мы закончили. Мы нашли Соупа у главного входа. Он уже координировал погрузку — раненых не было, если не считать Тэссу, но трупы нужно было вывезти и задокументировать. Швейцарцы будут задавать вопросы, и у Прайса уже были готовы ответы. Родригеса, всё ещё связанного и с кляпом во рту, уже загрузили в один из внедорожников. Он смотрел на меня расширенными от ужаса глазами, когда я проходил мимо. Правильно смотрел. Дорога обратно до аэродрома заняла около сорока минут. Тэсса сидела рядом со мной на заднем сиденье, зажав в руках мою куртку, которую я накинул на неё, потому что она была в одном термобелье. Водитель — один из людей Прайса — молча вёл машину по серпантину. Соуп сидел впереди и время от времени бросал взгляды в зеркало заднего вида. — Ты как? — спросил он, обернувшись к Тэссе. — Нормально, — ответила она, хотя я видел, что она вымотана до предела. — Голова болит, но жить буду. — У тебя сотрясение, — сказал я. — Как приедем, сразу к медикам. Это приказ. — Есть, сэр, — она слабо улыбнулась. — Кстати, нужно будет найти мои ботинки. — Найдём, — пообещал я. — На базе получишь новые. А эти выбросим. — Романтика, — повторила она, и Соуп фыркнул с переднего сиденья, сдерживая усмешку. Когда мы въехали на аэродром, нас уже ждали. Прайс стоял у штабного здания вместе с двумя швейцарскими офицерами — не Мюллером, другими. Видимо, Прайс уже начал «дипломатическую работу». Мюллера нигде не было видно. То ли его уже взяли, то ли он затаился. В любом случае, это было не моё дело. Моё дело ждало меня во втором ангаре. Я помог Тэссе выйти из машины. Она пошатнулась — сотрясение давало о себе знать, — и я подхватил её под локоть. — Медик, — подозвал я санитара, который уже бежал к нам с аптечкой. — Осмотри её. Сотрясение, порез на щеке, синяки на запястьях. И найди ей нормальную обувь. Эти ботинки с чужой ноги. С мёртвой. Санитар побледнел, но кивнул. Тэсса послушно скинула трофейную обувь и пошла за ним босиком, даже не обернувшись. Я проводил её взглядом и повернулся ко второму ангару. — Я с тобой, — Соуп догнал меня у входа. — Нет. Оставайся с ней. — Гоуст... — МакТавиш, — я остановился и посмотрел на него. — Она только что пережила плен. Её ударили по голове, связали, угрожали ножом. Ей нужно, чтобы кто-то был рядом. Ты её боевой товарищ. Иди к ней. Я справлюсь один. Соуп хотел возразить, но что-то в моём взгляде заставило его передумать. Он кивнул. — Ладно. Но если что, я на связи. — Принято. Он направился к медпункту, а я вошёл в ангар. Внутри было холодно — металлические стены, тусклое освещение, запах машинного масла. В комнате охраны, маленькой и тесной, сидел Родригес. Руки скованы наручниками за спиной, сам примотан к батарее. Кляп во рту. Когда я вошёл, он поднял голову и замычал что-то нечленораздельное. Его глаза были расширены от ужаса. Правильно, пусть боится. Я закрыл дверь и запер её на засов. Снял перчатки, положил их на стол. Рядом разложил инструменты — плоскогубцы, скальпель, молоток. Всё то, что я использовал в камере Рейнольдса. Родригес следил за моими руками и дышал часто, прерывисто, как загнанный зверь. Я вытащил кляп. — Лейтенант... — прохрипел он. — Пожалуйста... я всё расскажу... — Расскажешь, — сказал я. — Но сначала ты заплатишь. За каждый синяк на её запястьях. За каждую каплю крови на её лице. За каждую секунду, которую она провела на том стуле, пока ты был в безопасности. — Я не знал... я не думал, что так будет... — Ты не думал, — я взял плоскогубцы. — Вот в чём твоя проблема. Ты вообще не думал. Ты предал свою группу за пятьдесят тысяч. Ты оценил жизнь моего снайпера в пятьдесят тысяч. А теперь я оценю твою боль. Я схватил его за мизинец. Он задрожал и попытался вырваться, но наручники держали крепко. — Первый палец за её страх. Я сжал плоскогубцы. Хруст, а следом крик.

***

Тэсса В медпункте пахло спиртом и бинтами. Санитар только что закончил обрабатывать порез на моей щеке и вышел, оставив меня одну. Я сидела на койке и смотрела на свои руки. На синяки от стяжек на запястьях — тёмно-фиолетовые полосы, которые, кажется, теперь будут напоминать мне о подвале ещё неделю. Или месяц. Или всю жизнь. На новые ботинки, которые мне выдали со склада — нормальные, по размеру, не то что те трофейные, с мёртвой ноги. Я пыталась дышать ровно. Вдох. Пауза. Выдох. Но мысли возвращались к нему. К тому, куда он пошёл. К тому, что он сейчас делает. Я знала этот взгляд. Тот самый, который был у него перед тем, как он закрыл дверь ангара. Холодный. Пустой. Смертельный. Я видела такой только однажды — когда он рассказывал мне о Рейнольдсе. О том, как вырывал ему пальцы. Как срезал кожу с лица. Как заставил его молить о смерти. И сейчас он делал то же самое с Родригесом. Часть меня, та что тёмная, мстительная, та, что всё ещё сидела на стуле в подвале с ножом у горла, хотела, чтобы он сделал это. Чтобы Родригес заплатил за всё. За мои синяки. За то, что я сидела там, связанная, и думала, что больше никогда не увижу Гоуста. За то, что Макаров сбежал. За то, что мы упустили его из-за крысы, которая продалась за пятьдесят тысяч. Но другая часть... Дверь открылась. Вошёл Соуп. Он, видимо, шёл проведать меня, как приказал Гоуст. Увидел моё лицо и всё понял без слов. Он всегда всё понимал без слов, этот невыносимый шотландец. За это я его и ценила. — Ты как? — спросил он, присаживаясь на соседнюю койку. Я не успела ответить. Потому что в этот момент из ангара донёсся крик. Приглушённый расстоянием и металлическими стенами, но всё равно отчётливый. Высокий, пронзительный, полный боли. Родригес. Я узнала его голос, хотя сейчас это был уже не голос, а вой раненого животного. Я замерла. Пальцы вцепились в край койки. Перед глазами встала картина: подвал, мигающая лампа, Макаров с моим ножом в руке, его смех, холод металла на моей щеке. Я снова была там. Снова чувствовала стяжки на запястьях. Снова слышала его голос: «Пятнадцать минут, господа. Время пошло». — Тэсса, — голос Соупа пробился сквозь воспоминания. — Все нормально, ты в безопасности. — Я знаю, — прошептала я. — Просто... крик. Он напомнил мне... Второй крик. Громче и дольше. Родригес уже не кричал, он выл, захлёбываясь, и этот вой проходил сквозь меня насквозь. Я зажала уши руками, но это не помогло. Я всё равно слышала и видела. Не Родригеса, а себя на том стуле с ножом у горла. — Я не могу, — выдохнула я, вскакивая с койки. — Соуп, я не могу это слышать. Я... — Тэсса, стой! — он попытался схватить меня за руку, но я уже выбежала из медпункта. Холодный воздух ударил в лицо. Ноги в новых ботинках скользили по замёрзшей земле. Я бежала, сама не зная куда. Просто прочь. Прочь от криков. Прочь от мысли, что человек, которого я люблю, сейчас делает с другим человеком то, что едва не сделали со мной. Я добежала до края аэродрома, туда, где стояли старые ящики с оборудованием, и спряталась за ними. Прижалась спиной к холодному металлу и обхватила колени руками. Меня трясло. Не от холода, а от ужаса. От осознания. От того, что я не могла совместить в голове два образа: Гоуст, который сегодня утром целовал меня в висок и говорил, что любит, и Гоуст, который сейчас в ангаре, с плоскогубцами в руках, вырывает пальцы из суставов. — Тэсса! Соуп. Он догнал меня. Тяжело дыша, остановился в нескольких шагах, не приближаясь, давая мне пространство. Его лицо было серьёзным — никакой ухмылки, никаких шуточек. Он смотрел на меня с пониманием. С тем самым пониманием, которое бывает только у людей, прошедших через ад. А он прошёл, ведь не зря же его так ценили. И не только из за навыков. — Я не могу это слышать, — мой голос дрожал. — Я знаю, он заслужил. Знаю, что он предал нас. Но я была там, Соуп. В том подвале. Связанная. С ножом у лица. И когда я слышу эти крики, я снова там. Я снова чувствую холод металла. Я снова... Он присел рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы я знала: он здесь. — Ты не там, — сказал он тихо. — Ты здесь, на аэродроме, и ты в безопасности. Этот солдат не даст тебя в обиду, — пытался он пошутить, чтобы разбавить обстановку, но ничего не получалось. — Но он... Гоуст... он сейчас делает с Родригесом то же самое. То же самое, что Макаров хотел сделать со мной. И я не могу понять, как человек, который держит меня по ночам, может быть тем, кто... — Тем, кто пытает предателя? — закончил за меня Соуп, глубоко вздохнув. — Может. Потому что он делает это ради тебя. Не ради удовольствия. Не ради мести. Ради тебя. — Я не просила его об этом! — А ему и не нужно просить, — Соуп покачал головой. — Ты не понимаешь, да? Он любит тебя. Не так, как в кино показывают, с цветами и конфетами. Он любит тебя так, как умеет: защищая. Убивая. Пытая тех, кто посмел тебя тронуть. Это его способ говорить «я люблю тебя». Единственный, который он знает. — Это неправильно... — Это война, — отрезал он. — Здесь нет правильного и неправильного. Есть только свои и чужие. Родригес стал чужим в тот момент, когда продал тебя Макарову. И сейчас он платит цену. Жестокую? Да. Несправедливую? Нет. Он заслужил каждую секунду боли. Я подняла на него глаза. Соуп смотрел на меня серьёзно, без тени насмешки. Он не пытался меня утешить. Он говорил правду какой бы она не была. — Ты думаешь, мне легко это говорить? — спросил он. — Я знаю Гоуста много лет. Я видел, как он менялся. Видел, как с каждым годом его психологическое состояние ухудшалось. Но благодаря тебе, Тэсса, ему становится легче, ты снова делаешь его человеком. Ты вернула его к жизни. Но ты должна понимать: та машина никуда не делась. Она всё ещё там, внутри. И когда кто-то угрожает тебе, она вырывается наружу. Смирись с этим. Прими это. Как приняла его шрамы. Как приняла его приказы. Как приняла всё остальное. Я молчала. Смотрела на свои ботинки, новенькие, чистые, не то что те, с мёртвой ноги. На синяки на запястьях и думала о его словах. О Гоусте. О том, что он делал сейчас в ангаре, не ради удовольствия, не ради мести. Ради меня. Мне было сложно принять его таким, когда я слышала что он делал с человеком. Куда было легче, когда все происходило без меня. — Я люблю его, — сказала я тихо. — И это самое страшное. Я люблю его, зная, на что он способен. Зная, что он делает с людьми. И я не могу его остановить. Не могу даже попытаться. — Ты и не должна, — Соуп пожал плечами. — Ты не можешь изменить его природу. Так же, как он не может изменить твою. Ты снайпер. Ты убиваешь на расстоянии. Он палач. Он убивает вблизи. Вы два сапога пара, Тэсса. Просто прими это. Из ангара донёсся ещё один крик — слабее, чем предыдущие. Родригес выдыхался. Или Гоуст заканчивал. Я не знала. Но этот крик уже не вызвал той волны ужаса, что накрыла меня раньше. Может, потому что Соуп был рядом. Может, потому что его слова наконец дошли до меня. — Ты можешь посидеть со мной? — спросила я. — Пока он не закончит? — Конечно, — Соуп кивнул и сел рядом на ящик. — У меня всё равно других дел нет. Только не пинай меня больше. Я до сих пор хромаю. — Не обещаю. Он фыркнул, и я за последние часы почувствовала что-то похожее на облегчение. Крики из ангара стихли и наступила тишина. Где-то вдалеке Прайс разговаривал со швейцарцами. Где-то ещё дальше, за горами, Макаров улетал на своём вертолёте. Но уже было легче принять ту правду, которую я получила от Соупа. А этот… невыносимый шотландец просто сидел рядом и пытался разговорить меня, шутя на каждом слове. И это странным образом помогало мне прийти в себя. Может Джон не такой уж и придурок?