Я помню дамой на балу, как нынче — бархат на атлас

Свечи трепещут на фоне фиолетовеющего неба. Ласковый ветер разносит влажную прохладу меж зеленеющих всюду ветвей. Под широким белым пологом стелются размеренные мелодичные виолончели и скрипки. Придворные, измотанные бурре и гальярдами, растворяются отдалённым гулом в глубинах сада. Немногие оставшиеся на площадке перед дворцом расслабленно отдаются нежному ритму. Движения всё более плавны, а взгляды — томны. Из-под ресниц глядят зелёные глаза, искрятся лукавством и радостью. Как можно быть такой искренней лгуньей? Мир вокруг растворяется. Нежность пронзает сердце и сквозь пальцы током стекает по её чуть румяной щеке. Mon bonheur. Ma bonne chance. Когда окружающее пространство пробивается обратно в сознание, всё неясно другое. Снова скрипки — теперь величавые и задумчивые — разносятся по зале: просторной, но будто бы стиснутой в бордовой парче и полукруглых золотых завитках. Руки в перчатках, воздух становится душным. Гости вокруг будто марионетки: больше нет свободы в движениях, живости в голосах. Взгляд из-под ресниц по-прежнему лукавый, с вызовом — но тоже тяжелее, острей. И от этого почему-то больно. Трогательный жест безуспешно силится сорваться с пальцев, будто скованных железом. Глэстин резко вдыхает напряженный воздух и раскрывает глаза. Подходит к зеркалу в тяжелой раме и долго дырявит взглядом собственные зрачки. Обычное игривое тепло в них кажется в ночных тенях смытым, а на дне виднеются странные колкие льдинки. Трогает чуть влажный лоб и в зеркале нащупывает над переносицей две неглубокие вертикальные морщины. С удивлением касается щетины на щеках. Мужчина жмурится и закрывает глаза руками, а когда открывает — в зеркале уже привычный цветущий образ, излучающий вечную юность и чуть заметную весёлость. Вспомнить бы имя. У этих зеленых глаз было имя, которое ласковым рокотом перекатывалось в горле, изо дня в день. Которое он когда-то чутко шептал, возмущенно выкрикивал, обреченно выдавливал из себя и исступленно повторял. Короткое, игривое и победное. Но взамен приходит другое. Благородное, как учтивый кивок головы, замкнутое — как финальный аргумент. Звучащее будто копьё, тяжело упавшее в чьё-то сердце. “Ирэ-эн”, — тянет Глэстин. И со смирением повторяет: “Ирэн”. Юноша одевается, неслышно спускается по тёмным коврам лестниц, выходит в удушливую влагу королевского сада. Обращается и сразу стартует вверх, чтоб не попортить причудливо небрежные дворцовые клумбы. Отчего-то его тянет к юго-востоку. Внизу проносятся острые башни, покосившиеся лачуги, по-осеннему усталые поля и чуть поблёскивающие полотна рек. Всё начинает мелькать и кажется, неутомимый жеребец никогда не остановится. Мысли, точно ветви в лесу, сложно путаются, и нет смысла пробовать уследить за каждой. Сквозь заросли образов начинает смутно вырисовываться узор — будто за всем стоит простой и общий, неуловимый принцип, формула. Нет смысла думать словами. Конь пересекает очень широкий пролив. Он никогда не бывал так далеко от Лондона. К утру Глэстин приземляется, обращается и осматривается. Вдалеке занимается заря, и длинные серебристые крыши ловят персиковый отлив. Изящные колонны в бесконечном ритме будто празднуют что-то, им одним ведомое. Геометричные линии ещё зеленого сада разбегаются от центральной площади. Завороженный, юноша не замечает, как оказывается у высокой решетки, увенчанной торжественными завитками и… крупной обломившейся короной. Неподалеку спят неряшливые постовые, и фейри неслышно пробирается в сад. Дорожки, заросшие вытоптанной травой, хаотично растущие пожухлые деревья. Фонтаны, вместо воды распустившиеся помоями и объедками. Лужа крови, следы пуль. Мужчина оказывается на площади перед дворцом и отчетливо вспоминает тот танец, что однажды подарила ему… Сонный хриплый голос грубо окрикивает юношу из окна второго этажа. Не разобрав слов, Глэстин быстро скрывается за ближайшим выступом дворца и поспешно обращается. По лоснящейся черной морде коня стекает слеза. Глэстин возвращается домой.

***

В лондонском дворце его обыскались. Фейри отправляется прямиком к королевскому обеду. — Ваше Величество, позвольте, — не до конца отдышавшись, но верный своим манерам изящно кланяется Глэстин. — Я знаю, кого подключить к поиску хозяина тварей. И ещё, нам нужно запланировать бал.