Я помню, как теперь смешно: пастушка Вы, я свинопас

Солнце игривое, ласковое. Июнь — яркий и юный. В зелени королевского сада теряются фигуры в самых остроумных костюмах, раздаётся женский смех, прячутся за веерами полуулыбки. Удивительно, как пышность, избыточность в каждой детали — может быть такой изящной и лёгкой. Тёмный бархат — костюм королевы ночи; ярко-алые оттенки пламени, солнечный золотой, яркий лесной зелёный. Придворные собираются в кучки и разбегаются по извилистым дорожкам. Множество цветов, и только один из них — белый. Её платье — такое простое, больше похожее даже на пеньюар. Ни корсета, ни многослойных юбок. Как будто служанка завернула её тело в полотенце после бани. Простая греческая туника, гармонирующая со всеми костюмами вокруг и ни с каким конкретным. Разве Рене не согласовала свой наряд с королевским? Его Величество совсем рядом с ней, но она от него будто бы далеко. Похожая одновременно на игривую дриаду, скромную пастушку и древнюю богиню, девушка принадлежит скорее к окружающей её зелени, чем к пёстрой толпе придворных. Какое томительное удовольствие — наблюдать за ней, надеясь не выдать волнения! Александр внезапно стыдится самого себя, когда взгляд цепляется за бугорки, выпирающие под туникой на груди его протеже. Будто он — вор, едва не стащивший любимую игрушку короля. Счастье, что это никак не возможно. Людовик никогда не отдаст своего, а Рене не круглая дура, чтоб пренебрегать благосклонностью Его Величества. Уж тем более ради какого-то безродного слуги. Стыд вдруг оборачивается необъяснимой, тоскливой злостью. Будто очнувшись, Глэстин вдыхает влажный рассветный воздух и тут же различает среди коряжистых ветвей силуэт в плаще. Сердце замирает в непонятной тоске, прежде чем забиться с новой силой. С Ирэн всё в порядке, слава… всему. Резкие черты, резкий голос. Конечно, она напугана и страшно устала. Начинает разговор с претензий, но её злость отчего-то делает её более хрупкой в глазах Глэстина. Хочется просто укрыть девушку от всего морока, свалившегося на неё. От того, что только предстоит ей вскоре. И фейри мягко приближается, осторожно взяв за руки. На миг в утренней лесной дымке её взгляд, кажется, наполняется зеленью. Боже, как всё запуталось! Небо Лондона приятней, чем его каменные улицы. Особенно сейчас, когда внизу едва ли заметна только пробуждающаяся жизнь. Отсюда город кажется игрушечным, а Темза — почти чистой в слепящих утренних бликах. Глэстин впитывает эти редкие минуты покоя, наслаждаясь весом девушки на своей спине. Сейчас никакие мысли не занимают его — он отдаётся лишь ощущениям. И едва заметно вздрагивает всем телом, когда шёпот неожиданно касается его уха: — Это прекрасно! Отчего так завораживающе приятно, когда женщина тобой довольна? В саду у особняка мужчине не хочется расставаться с Ирэн. Он медлит, ища предлог, чтоб снова к ней прикоснуться. Девушка кажется головоломкой, требующей разгадки. Тонко ощутить строй её души, даже сыграть свою мелодию — так и тянет, и не ясно, отчего. — Твоя душа мечется, дрожит. Глэстин просит позволения. Смотрит вглубь, проникает в её сущность. Он не может прочитать её мысли сейчас. Но он хорошо — очень хорошо чувствует людей. И погружаясь на дно её зрачков, будто бы под ледяной сталью видит зелень жизни, притихшую, едва уловимую. Эти мерцающие видения уже невозможно принимать за иллюзии. Да и Глэстин не человек — он не привык пренебрегать интуицией. Он решается броситься в этот холод, чтобы познать его. Чтобы понять, что скрыто за ним. И позволяет своим губам тянуться к её, ласково, изучающе. Понимать людей чаще всего просто: нужно не столько слушать их речь, сколько прислушиваться к теплу тела, сбивающемуся дыханию; ловить динамику жестов и интонаций. Даже если бы Глэстин забыл все человеческие слова, он понимал бы Ирэн сейчас ничуть не хуже. Взглянув ей в глаза, он припадает к её губам вновь — и на кончике языка ловит спелую вишню. Вишня среди зимы?.. Да и зима ли это. Медленный жар окутывает тело и разум. С этим чувством не хочется расставаться. Юноше так нужно чувствовать больше её тела, и он скидывает мешающий плащ, зарывается в её волосы, вдыхает всю её — так, чтобы больше никому не досталось. Его сознание своими путаными лесными тропами ищет ответ. Как купол воздушного шара, распахивается его магия, опутывая девушку, считывая её ауру, пытаясь зацепиться за что-то знакомое и понятное. Мягкое утро опутывает запахом осенней зелени, лёгкой промозглости после дождя, жасмином и розами, свежей опавшей листвой… Ирэн сбегает слишком быстро, лишая своего тепла. Глэстин оглядывается и не может найти ни роз, ни жасмина. Их запах будто остался прямо у него в носу, и тогда он закрывает глаза и проваливается в короткое, но ясное воспоминание. В его полутёмной спальне, вот так же утром, притихшая и измученная Рене, её голова на его плече. И этот аромат. Именно в тот момент её привычный запах впервые скользнул в сознание Александра ярким откровением. Именно тогда он распознал, какие именно цветы составляют её уникальный букет. — Вы одна могли пройти через всё это и пахнуть цветами. Александр, то есть Глэстин, теперь точно знал, какими.

***

Чёрный конь резко затормозил, приземляясь, взрыл копытами землю. Стрелой юноша промчался сквозь дворцовые анфилады и непривычно для себя требовательным тоном осведомился о месте пребывания Её Величества. Ворвался без доклада в тронный зал. Морриган смерила его долгим взглядом и холодно, даже насмешливо, поинтересовалась. — Что ты вспомнил, Глэстин?