Я ковылём по полю рос, а у вас потёмкинская кровь

— Говори, Морриган. Ты должна рассказать мне всё. Воронья королева заливается привычным хохотом, но от Глэстина не ускользает напряжение в её теле. Юноша терпеливо ждёт, привычный к поведению подруги... бывшей подруги. — Глэстин, взгляни на себя! Думаешь, это благородно? Это жалко. Ты в отчаянии, ты сам в себе запутался. С чего ты взял, что от правды тебе станет легче? Фейри привычно молчит. Общаться с Морриган ему не привыкать. Если бы она не собиралась ничего рассказывать, то не было бы этого пафосного вступления. А подыгрывать ей, гоняться за приманкой, как кот за фантиком, Глэстин не намерен. Его спокойствие немного осаживает королеву, и она становится чуть серьёзней. — Начнём с того, дружок, что ты очень плохо себя вёл. Губы фейри трогает едва заметная горькая улыбка. Само собой: что бы ни сделала Морриган, виноват, по её мнению, он. Как не по-королевски перекладывать ответственность за свои выборы на других! Морриган продолжает: — Порой даже несносно! То рвался защитить гадких людишек, то вовсе остановить меня. И план с Домной тебе не нравился, и всё не мог прекратить оплакивать свою сестру. С тех пор уже даже по земным меркам прошло столько лет! А ты всё оборачиваешься назад. Глэстин мрачнеет не от упоминания сестры, а от того, с каким равнодушием и беспечностью об этой смерти говорит женщина, которую она, по-видимому, любила, и которая является главной виновницей её смерти. — Но я всегда ценила тебя, Глэстин. Твои способности, твоё хитроумие, дипломатичность. Твоё странное любопытство к людишкам тоже делало тебя весьма полезным для... моих планов. Тебя просто надо было немного обучить. Ты бы видел себя, как ты взбунтовался после казни Улы! Я посовещалась с нашими лучшими магами, и мы разработали для тебя небольшую... школу жизни. Всё в соответствии с твоими вкусами! В красивом месте с хорошим климатом. И небольшими поправками, чтобы ты получил нужный опыт. Фейри слушает так внимательно, что его уши, кажется, ходят в напряжении, прямо как у коня. Уже сейчас его пронзает догадка. Даже мерещится, что удаётся найти подходящие события в своих забытых воспоминаниях. — Что, улавливаешь? Верно, Глэстин. Мы с приближёнными Онгхуса на время отстранили тебя от по-настоящему важных дел и отправили побыть человеком. Раз уж тебе так дороги эти смешные твари с коротким веком. Видишь ли, твои собственные юные годы пришлись на эпоху, когда всё казалось таким слащаво-правильным в Холмах. Оттого ты никогда и не понимал нас с Улой. Твой характер необходимо было закалить. Мы выбрали для тебя отличное место. Ты родился в человеческой семье, где твоя судьба была предрешена до конца дней. Быть сдержанным, смиренным и всегда вежливым. Обучиться, наконец, придворным манерам и послушанию к королевским особам. Пускай тот смертный, мнивший себя чуть не королём мира, был милым душкой — но оттого на плечи его ближайшего помощника ложилось бремя самых тяжёлых дилемм. Тебе пришлось узнать, что такое ответственность и взвешенные решения. Думать о поступке королевы сейчас не время. Всё существо Глэстина медленно погружается в утраченные обрывки памяти. Он уже не особенно слушает её голос. Перед глазами стоит сухая фигура со слишком идеальной для человека осанкой. Этот мужчина назывался, да и был ведь, его отцом. Он будто бы дал обет самой Морриган "сделать из Глэстина человека". Страшные кары за малейшие проступки с самых ранних лет жизни. Армейская дисциплина и никаких игр. Идеальный тюремщик! Морриган хорошо постаралась, подбирая кандидатуру. От воспоминаний о своём французском отце фейри ощущает острую боль в спине. Затем всплывают серо-голубые глаза его матери. — Было ещё лучше, что месье Бонтан был женат на до ужаса мягкой и сентиментальной женщине. Ты должен был своими глазами убедиться, что такие натуры никогда не выиграют, не добьются успеха, что доброта есть слабость. Ты всё детство наблюдал, как её безволие мучило и её, и тебя, а после и вовсе свело бедняжку в могилу. Да, служба королевским камердинером предполагала быть хладнокровным, порой жестоким, и всегда совершенно покорным королевской воле. Если бы всё было, как задумала Морриган, возможно, после своей земной жизни Глэстин и правда очнулся бы в Холмах иным, подходящим: идеальным инструментом для планов королевы. — О, это чёртова бесполезная ведьма. У неё и сил-то нет, а влезла не в своё дело. Будто специально явилась по твою душу. Это она о Рене. Глэстин внутренне весь встрепенулся, как будто кольнули в самое сердце. Очень противно слушать, как грязно отзывается Морриган о единственной женщине, которую он любил за всю свою долгую жизнь. Фейри едва сдерживается, но не останавливает королеву. — Ты и до её появления не слишком многому научился: дерзил королю, старался им манипулировать, то и дело навязывал свою волю. Исподтишка не пойми зачем пытался помогать всяким обездоленным. А потом решил, что раз тебе выпала человеческая доля, то и её радости не должны быть тебе чужды. Притащил ко двору эту девицу и защищал всеми возможными способами. Продвигал по невозможной для неё карьере, осыпал подарками, выставлял перед двором и королём в лучшем свете. Взялся воспитывать, будто это твоё дитё. Сам помнишь, чем она тебе отплатила. О, Глэстин сейчас прекрасно всё вспомнил. В голове не умещаются все образы, которые водопадом устремились в его сознание. Он вспоминает последнюю встречу с Рене. Тогда уже — не просто его Рене, но герцогиней Марли. Величавая походка, роскошь тканей вдоль спины. Теперь уже не на его деньги купленной ткани. Она стала самостоятельной. Стала прекрасной и сильной. Александру было очень страшно потерять её, поставить перед невозможным выбором. Собственными руками разрушить то, что так тщательно строил: её репутацию и влияние при дворе, состояние её семьи, статус перед самим королём. И он трусливо сбежал. Сам себе назначил опалу, подставился перед королём и отправился доживать одинокий век в бессрочной ссылке, выдумав себе дипломатическую миссию в Британии. Сейчас совершенно ясно: то была трусость, не забота. — Она забыла тебя, Глэстин, как только ты исчез из виду. Не стоит винить бедняжку: горячая юная кровь. Человечья. Люди так непостоянны, тебе самому это отлично известно. Особенно женщины. Она была увлечена тобой, не более. Юноша перед Морриган бледен и молчалив. Что творится в его душе, сейчас угадать ещё сложнее, чем обычно. Воронья королева заметно нервничает. Лёгкий взмах руки, тихие приказания подоспевшим слугам. Те спешно удаляются из зала. Морриган удовлетворённо расправляет плечи.

***

Предрассветная дымка пробирается сквозь сдвинутые шторы. Александр бездумно укладывает последние вещи и отдаёт приказания своему верному старику-слуге. Нельзя сказать, что он мрачен: он будто вовсе отсутствует в комнате, только механически перекладывает какие-то предметы, меряет комнату шагами. Ещё шевелятся его губы: он повторяет одни и те же обрывочные фразы. Pour vous, mon amour. Pour votre bonheur. Pour votre vie. Désolé... Он оставляет записку в тайнике своего стола, известном только ей. Если он и правда так важен ей, если она будет искать его и думать о нём — наверное, найдёт. Надо надеяться, что его слова немного её утешат. Долго смотрит на пустое кресло у камина. Не сдержавшись, подходит к нему сзади, воображая пряди рыжих волос, едва касается кончиками пальцев обивки кресла. Склоняется и трогает губами грубоватую ткань, будто надеясь найти отголоски аромата: розы и жасмин. Закрывает глаза и ещё долго стоит так не шевелясь, не в силах оторваться. Сейчас Глэстину бесконечно стыдно. Слова Морриган только убеждают его в том, как она не права. Взгляд, которым одарила его мадмуазель де Ноай в их последнюю встречу, даже сейчас обжигает глубоким страданием. Их судорожные касания, невыносимая тяга друг к другу. Тепло её губ напоследок. Фейри совершенно очевидно, что оставлять её, лишать их обоих друг друга — было истинным преступлением. Наверное, его человекая судьба, искалечившая жестоким воспитанием и длительным одиночеством при дворе, объясняет его поступок. Но совсем не оправдывает. Последним Александр бережно пакует её портрет, несколько секунд не отрываясь глядит на работу художника. Накрывает мягким синим бархатом, так контрастирующим с аскетичностью всей его комнаты, простой дорожной одежды. Сложным узлом перевязывает золотистой лентой. — Всё готово, месье Бонтан. Вы просили, чтобы карета была готова к первому лучу. — Да, заберите вот этот сундук, — не глядя отзывается камердинер. Он указывает на синий свёрток. — И поставьте это внутрь, осторожно. Я буду у кареты через несколько минут. Когда слуга удаляется, окончательно опустошив комнату, Александр своей самой тихой походкой проскальзывает в тайный ход и вскоре застывает у глазка, открывающего вид на покои Рене. Ни звука. Камердинер решается. С самым тихим в его жизни щелчком, как истинный вор, пробирается в покои. Новоиспечённая герцогиня напоминала бы ангела, если бы не разбросанные по подушке огненные локоны. Хочется просто забраться к ней под одеяло, чтобы ощутить не столько страстное тепло юного тела, сколько сердцебиение: живой, настоящей Рене. Через несколько минут она навсегда станет призраком из прошлого. А пока... Александр встаёт на колени у её подушек. Позволяет своим пальцам лишь слегка зацепить висок, щёку и чуть приоткрытые губы девушки. Тёплое размеренное дыхание, остающееся на его пальцах, будто выжигает остатки жизни из разорённого сердца мужчины. Он оставляет в её волосах молочно-белый цветок с острыми, замысловато окантованными лепестками. Ему вдруг становится легко: будто вместе с этим цветком он оставил ей своё сердце. Перед тем, как навсегда покинуть эти покои, Александр оборачивается, чтобы увидеть, как мягкий рассветный луч подсветил обычно невидимые веснушки Рене. В карете бывший камердинер упирается взором в прямоугольник синего бархата на сиденье напротив. На ум отчего-то приходит его собственное заявление, озвученное им девушке в один из их первых разговоров. "Я не истекаю кровью. Слугам короля это не дозволяется". Прижавшись лбом к раме окна кареты и подперев щеку кулаком, он с удивлением чувствует влагу на костяшках своих пальцев. В растерянности смотрит на ладонь. Капли не красные — прозрачные, с бликами от солнца. Александр устало прикрывает глаза. Карета отправляется на северо-запад.