Глава 3 Цена Любви и Тяжесть Судьбы

      В Летнем замке царила безмятежная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием камина. Вечерний ветерок, несущий аромат полевых цветов, проникал через открытые балконные двери, но Дункан Таргариен едва замечал это. Его мир сузился до крошечного свертка в его руках.       Его первенец.       Назван в честь своего дяди и кумира, рыцаря-дракона.       Эймон Таргариен.       Серебристые волосы ребенка мерцали в тусклом свете свечей, мягче лунного света, но насыщеннее бледного золота Дома Таргариенов. Его фиалковые глаза, глубокие, как сумерки, смотрели на него снизу вверх — не с рассеянным замешательством новорожденного, а с чем-то большим.       Дункан многое повидал за свои тридцать семь лет. Он сражался в битвах, стоял бок о бок с королями и однажды был наследником самого Железного трона.       И все же, ничто не подготовило его к такому.       За ту безграничную любовь, которая наполнила его грудь, когда он впервые взял на руки своего сына.       Его кровь. Его наследие. Его величайшее сокровище.       Тихий вздох вырвался у него, когда он крепче прижал к себе малышку, инстинктивное движение — молчаливая клятва защиты.       — Ты сожалеешь об этом?       Голос Дженни был тихим, но вопрос висел между ними, как тяжелый меч.       Дункан повернулся к ней и увидел, как мерцающий свет камина отражается в ее темно-синих глазах.       — Отказ от трона ради меня? — уточнила Дженни. — Ради нас?       Дункан колебался. Не потому, что он сомневался в своем выборе, а потому, что помнил тот момент, когда сделал его.       Голос отца, умоляющий его передумать. Бремя долга давило на его плечи, как сталь, выкованная драконом. Он был наследным принцем, наследником наследия дома Таргариенов.       И все же… он стоял здесь, в простом замке, вдали от Железного трона.       Но на руках у него был его сын. А рядом с ним женщина, которую он любил.       — Нет, — твердо сказал Дункан, и в его голосе не было места сожалению. Свободной рукой он коснулся щеки супруги, проведя большим пальцем по ее нежной коже. — Я бы сделал все это снова.       Дженни улыбнулась, хотя в ее глазах была печаль.       — Двор никогда не примет его. — пробормотала она, взглянув на их сына. — Для них он не является ни по-настоящему королевским, ни простолюдином. Он принадлежит к обоим мирам и все же… ни к одному из них.       Дункан вздохнул, крепче сжимая Эймона.       — Он мой сын. — сказал он тихим, но решительным голосом. — Пусть двор перешептывается. Пусть лорды воротят носы. Это ничего не меняет. — Он повернулся к Дженни, встретившись с ней взглядом. — Я не позволю миру решать, чего он стоит.       Губы Дженни слегка дрогнули, и она наклонилась вперед, прижавшись лбом к лбу Дункана.       Они боролись за свою любовь.       За это их изгнали.       И теперь этот ребенок был доказательством того, что все это того стоило.       Эймон пошевелился на руках у Дункана, издав тихий странный звук, и его крошечные пальчики вцепились в рукав отца.       Дункан издал тихий смешок. — Крепкая хватка, малыш. Ты еще станешь воином.       Дженни легко рассмеялась, звук был похож на перезвон колокольчиков на летнем ветру.       — Или, может быть, бардом. — поддразнила она. — Я бы предпочла, чтобы он пел песни, а не проливал кровь.       Дункан ухмыльнулся. — И все же судьба сделала его Таргариеном.       Дженни вздохнула, нежно проводя пальцами по серебристым волосам Эймона. — А Таргариены редко выбирают свою судьбу.       Между ними воцарилось молчание, отягощенное невысказанными страхами.       Будет ли их сын в безопасности в этом мире?       Познает ли он любовь, как они?       Или его поглотит тот же огонь, который поглотил многих из их сородичей?       Дункан еще раз поцеловал Эймона в лоб.       — Что бы ни случилось, я клянусь тебе, сын мой, я буду защищать тебя.       Дженни       Дженни из Старых Камней никогда не знала, что значит быть королевой.       Ее называли по—разному — ведьмой, простолюдинкой, соблазнительницей, которая околдовала принца Драконьего Камня, — но королевой — никогда.       И ее это никогда не волновало.       Все, чего она когда-либо хотела, — это он.       Дункан.       А теперь еще и другой.       Ее сын.       Дженни смотрела на крошечного мальчика, покоящегося на руках Дункана, и сердце ее разрывалось от любви, такой неистовой, такой абсолютной, что это пугало ее.       Эймон был прекрасен, красивее любого ребенка, которого она когда-либо видела.       Его серебристые волосы, мягкие, как шелк, ниспадали на нежную кожу, а фиалковые глаза — глубокие и понимающие — смотрели на нее так, словно он уже мог видеть мир таким, какой он есть.       Она протянула руку, и ее дрожащие пальцы коснулись его маленькой щеки.       Он не заплакал.       Он просто наблюдал за ней.       Дженни сглотнула, ее дыхание стало прерывистым.       — Он не плачет. — пробормотала она.       Дункан усмехнулся. — Возможно, ему не о чем плакать.       Дженни прикусила губу.       — Пока нет.       — Но однажды будет.       — Однажды мир разобьет его сердце, как разбил наше.       И она могла только молиться, чтобы, когда этот день настанет, у него хватило сил пережить его.       Эймон.       Впервые за две жизни я узнал, что такое любовь.       Не мимолетная доброта, не временное тепло, а что—то более глубокое, что-то абсолютное.       Я лежал в маминых объятиях, чувствуя, как ее тепло проникает в мое маленькое тельце. То, как она обнимала меня — нежно и в то же время яростно, словно я был самым ценным в ее мире, — было тем, чего я никогда раньше не знал.       Я был любим.       По-настоящему, глубоко, безоговорочно любим.       В моей прошлой жизни у меня не было матери, которая поддерживала бы меня, и отца, который смотрел бы на меня с гордостью. Я был одинок.       Сирота.       — Но здесь… вот они у меня были.       — Дункан Таргариен. Мой отец.       — Дженни из Старых Камней. Моя мать.       — Теперь у меня есть семья.       Мой отец был человеком, который отказался от трона ради любви. Принц, который отказался от власти, от своего предназначения, чтобы быть с любимой женщиной. Он предпочел любовь долгу — выбор, который немногие в этом мире могли себе позволить.       И моя мать…       Она была прекрасна.       Не так, как высокородные королевы, но так, что казалось, будто она вне времени, как в старых песнях и волшебных историях, которые рассказывают шепотом. Ее присутствие успокаивало, а голос звучал мелодично даже в тишине. Когда она обнимала меня, мне казалось, что мир за пределами этих стен не существует.       «Такой любви у меня никогда не было».       «Это та любовь, о которой я всегда мечтал».       Я должен был быть счастлив.       Я хотел быть счастливым.       Но я не мог.       Потому что, когда я слушал их голоса, когда я осматривался, осознание поразило меня, как удар мечом в грудь. «Летний замок». «Я родился в Летнем замке».       И внезапно тепло в моей груди превратилось в лед.       «Нет, нет, нет…»       Мои мысли понеслись вскачь. Я цеплялся за свои обрывочные воспоминания, пытаясь вспомнить все — каждую крупицу знаний, каждый момент из моей прошлой жизни, которые могли бы помочь мне остановить то, что надвигалось.       «Король Эйгон V… мой дед…… он попытается вернуть драконов».       «У него ничего не получится».       Летний дворец сгорит ДОТЛА.       «И я потеряю все».       «Мои родители. Мои бабушка и дедушка. Моя семья».       Мне хотелось закричать. Предупредить их. Сказать им, что приближается пожар и что мы должны уходить — немедленно.       Но я не мог.       Я был всего лишь новорожденным. Слабым. Беспомощным. Запертым в этом маленьком, хрупком теле, без власти, без права голоса, без возможности изменить то, чему суждено было случиться.       «Черт возьми! Почему? ПОЧЕМУ?!»       Мне была дана эта вторая жизнь, этот шанс жить в любви и тепле… только для того, чтобы все это было отнято прежде, чем я успела сделать свои первые шаги.       «Когда? Когда это произойдет?»       «Завтра? Через неделю? Через месяц?»       Я не знал.       И это пугало меня больше всего на свете.       «Я не мог это остановить».       «Я не мог это изменить».       «Я буду смотреть, как они умирают».       «И я ничего не могу сделать».       Глубокая, удушающая беспомощность окутала меня, сдавливая мою крошечную грудь, словно железными цепями. Мое дыхание участилось, меня охватила паника. Мои маленькие ручки сжались в кулачки, дрожа на маминой коже.       А потом огонь вернулся.       Не в реальности, а в моем воображении. Огонь. Жара. Запах горящей плоти. Раздались крики.       Не здесь.             Еще нет.       «Моя прошлая жизнь…»       «Пожар, который унес мою жизнь раньше».       Теперь я все вспомнил.       «Я погиб в огне».       «Я сгорел».       Я почти снова почувствовал это.       Жар пробежал по моей коже.       Удушливый дым заполнил мои легкие.       Агония пламени, пожирающего меня, пожирающего мою плоть, когда мое тело превратилось в обугленные кости и пепел.       «Нет.»       «Нет, пожалуйста».       «Только не это».       Я хватал ртом воздух, но мне казалось, что мои легкие сжимаются. Мое тело сильно дрожало, мое маленькое тельце сотрясал невидимый ужас, который никто другой не мог понять.       «Я не хочу умирать снова».       «Я только что обрёл их».       «У МЕНЯ ПРОСТО ДОЛЖНА БЫТЬ СЕМЬЯ!»       Я крепко зажмурил глаза, как будто, если я закрою их, кошмар каким-то образом исчезнет.       Но я все еще был здесь.       Все еще был в ловушке судьбы, от которой не мог убежать.       «Я не могу изменить прошлое. Я не могу остановить то, что грядет».       «Я ничего не могу сделать».       «Я бессилен».       И это сломило меня так, как не смог бы никакой пожар.       Дженни       Дженни почувствовала, как Эймон дрожит у нее на руках.       Его маленькие ручки сжали крошечное тельце, напряглись. Его дыхание было прерывистым и судорожным.       «Он расстроился».       У нее защемило сердце. Чего он мог бояться?       Он был всего лишь новорожденным.       И все же, когда она посмотрела на него сверху вниз, его крошечное личико сморщилось, а тело напряглось от невысказанного страха…       Дженни почувствовала что-то странное в своем сердце.       «Мой мальчик не такой, как все».       — В нем есть что-то такое, чего она не могла понять.       Он не плакал. Совсем.       Но выражение его крошечного личика…       Казалось, он молча страдает.       — Что тебя так встревожило, мой милый мальчик?       Она нежно укачивала его, нежно целуя в лоб. — Ш-ш-ш, мой милый мальчик. — прошептала она. — Ты в безопасности.       Но он не успокаивался.       Сердце Дженни сжалось. Она понятия не имела, что его беспокоит — чего может бояться новорожденный.       Она еще раз поцеловала его в лоб, а затем, не раздумывая, запела.       — Хен рогар, хен симон, ао гими, юха треси… (От огня, от горя, ты мой, мой сын…)       — Хен ундекон, раен ивестраги, зухон костур… (Пусть мечты унесут тебя из тьмы в мои надежные объятия…)       — Хен зухон аногар, ао сагон рибазмар, андекон везос… (Благодаря своей крови ты станешь сильным под солнцем…)       — Хен иэмн, хен джорраэлагон, ао ундекон зухон. (Из любви и света ты найдешь свой путь…)       — Кесир гими, аоха хадар, исса джемела… (Вот ты где, мое сердце, моя мечта…)       Ее голос был мягким и мелодичным, как колыбельная на древнем языке, который сохранился только в крови Валирии.       И, наконец, Эймон заснул.       Его маленькое тельце расслабилось, маленькие ручки разжались.       Он в безопасности.       Пока.       Но надолго ли?       Дженни крепко прижимала его к себе, тихо напевая песенку, а на стенах плясали отблески пламени камина.       — Огонь пришел.       — И когда это произойдет… смогу ли я защитить его?       Сейчас, она могла только надеяться.       Сейчас, она могла только петь.