Глава 43 До Того, Как Вспыхнула Искра

      Темнота.       На него навалилась тяжелая, удушающая тяжесть, плотная, как камень, погружая его в бездну, которая отказывалась отпускать. Его тело казалось отстраненным, не реагирующим — как будто он отсутствовал целую жизнь.       Затем — вдох.       Резкий вздох, как у утопающего, выныривающего на поверхность моря.       В нос ему ударил резкий и ни с чем не сравнимый запах соли и обугленного дерева.       Драконий Камень.       Его покои.       Он приоткрыл глаза, но тут же снова зажмурился, когда его череп пронзила ослепительная боль. Медленный, ритмичный стук — тупая пульсация чего-то сломанного и едва собирающегося воедино.       Он прерывисто выдохнул, в горле пересохло.       Почему все казалось… таким неправильным?       Низкий стон сорвался с его губ, когда он попытался пошевелиться. Его конечности болели, как будто он участвовал в битве и проиграл, а разум был затуманен, вялый, как будто из него что—то выскребли и оставили пустоту. Воспоминания мелькали по краям, слишком отрывочные, чтобы за них ухватиться.       Эйгон.       Драконы.       Король Ночи.       Он потянулся к ним, но в тот момент, когда попытался вникнуть в их смысл, они рассыпались.       Они ускользали сквозь его пальцы, как струйки дыма, растворяясь в небытии.       Затем — голос.       — Он очнулся.       Низкий. Устойчивый. Знакомый.       Эймон повернул голову, хотя даже от этого легкого движения ему показалось, что он волочится по грязи.       У его кровати стояли две фигуры.       Сир Барристан Селми — его поклявшийся защищать, его всегда бдительный страж — стоял неподвижно, как часовой.       Лицо рыцаря было словно высечено из камня, но в его пронзительных голубых глазах принца увидел это.       Облегчение.       Но под этим — что-то еще.       Намек на беспокойство.       Мейстер Джерадис, стоявший рядом с ним, наклонился вперед, его взгляд был острым и оценивающим. Его морщинистое лицо оставалось непроницаемым, но движения были осторожными и рассчитанными. Опытная рука коснулась лба Эймона, ощущая прохладу на его разгоряченной коже.       — Как вы себя чувствуете, мой принц? — Спросил Джерадис спокойным голосом, в котором сквозило беспокойство.       Мальчик сглотнул, в горле у него пересохло. Он попытался заговорить, но слова вышли хриплыми.       — Как будто я выпил целую бочку дорнийского вина, а мул ударил меня по голове.       Мейстер издал смешок. — Точное описание. Вы были без сознания два дня.       Эймон моргнул.       — Два… дня?       Слова показались незнакомыми. Нереальными.       Казалось, это длилось всего несколько мгновений. Его последним воспоминанием была буря из огня и льда, рев драконов, эхо пророчества многовековой давности — а затем пустота.       Но прошло два дня.       — Да, — подтвердил мейстер с непроницаемым выражением лица. — На твоем теле не было ни ран, ни признаков болезни. Ты просто упал. Скорее всего, от истощения. Нехватка пищи. Твое тело отключилось прежде, чем смогло заставить себя двигаться дальше.       Барристан выдохнул через нос, глубоко и ровно, что не помогло скрыть напряжение, все еще витавшее в его позе.       — Ты напугал меня, парень, — признался Селми. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалась скрытая эмоция, которую он не выражал.       Эймон нахмурился.       Сир Барристан видел войну. Он сталкивался со смертью больше раз, чем может сосчитать большинство людей. Но сейчас, когда он стоял здесь и смотрел на принца сверху вниз, в его взгляде было что—то незнакомое.       Страх.       — Когда ты упал, ты был похож на мертвеца, — сказал рыцарь. — Бледный. Неподвижный. Едва дышащий. Я сам отнес тебя назад, и на мгновение мне стало страшно.       Он не закончил фразу.       В этом не было необходимости.       У Эймона скрутило живот.       — Я в порядке, — сказал он, но, как только слова слетели с его губ, они показались ему пустыми.       Это была пустая ложь.       — Ты будешь в порядке, — поправил Джерадис, выпрямляясь. — Как только поешь. Твое тело истощится. Хорошенько поешь, отдохни, и к тебе вернутся силы.       Эймон выдохнул, потирая виски, когда тупая боль в черепе снова запульсировала. Его пальцы слегка дрожали.       Он проигнорировал это.       — По-поводу еды… было бы не плохо, — пробормотал он.       Мейстер удовлетворенно кивнул. — Я прикажу слугам немедленно что-нибудь принести.       Барристан, все еще пристально наблюдавший за принцем, наконец позволил напряжению в своих плечах ослабнуть.       — Слава богам, — пробормотал он себе под нос.       Эймон, однако, не благодарил никаких богов.       Потому что глубоко внутри, за изнеможением, за вялым туманом, застилавшим его разум…       Он знал.       Что-то изменилось.       Глубоко внутри него, под костями и кровью, шевельнулось что-то древнее и незнакомое.       И что самое худшее? Он не знал, было ли это частью его самого или чем—то совершенно иным.

***

      Запах ударил в нос еще до того, как он увидел еду.       Богатый. Теплый. Подавляющий.       Жареное мясо. Свежеиспеченный хлеб. Густое, приправленное специями рагу, еще дымящееся в миске. Острый привкус соленой рыбы, сладость инжира в меду.       Желудок Эймона скрутило, ноющая пустота требовала заполнения.       Его руки дрожали, когда он потянулся за первым блюдом. Он едва помнил, как поднял ложку, но в тот момент, когда рагу коснулось его языка, его тело взяло верх.       Он проглотил его.       Мясо исчезало с костей за считанные секунды. Толстые ломти хлеба исчезали между отчаянными укусами. Его руки двигались инстинктивно, запихивая еду в рот так, словно он не ел несколько месяцев.       И, боги, казалось, что прошли месяцы.       Его мучил голод, более сильный, чем простое истощение.       Он запихивал хлеб в рот между кусками тушеного мяса, едва переводя дыхание, его тело требовало еще, еще, еще…       Смешок.       Сначала мальчик едва обратил на это внимание, слишком сосредоточенный на еде, стоявшей перед ним.       Затем, сквозь затуманенный голодом разум, он услышал это снова.       — Боги, парень, — задумчиво произнес сир Барристан, откидываясь на спинку стула. — Я видел людей на поле боя с меньшим отчаянием в глазах.       Эймон едва задержался, чтобы посмотреть на него. Он проглотил кусок оленины и пробормотал между укусами: — Я чуть не умер с голоду во сне. Думаю, я это заслужил.       Селми ухмыльнулся, откидываясь на спинку стула. — Только не доводи себя до очередного обморока. Сомневаюсь, что смог бы отнести тебя обратно дважды за неделю.       Принц замолчал, не проглотив ни кусочка.       Слова давили на него тяжелее, чем еда в желудке.       Он поднял глаза.       Выражение лица Барристана не изменилось — спокойное, собранное, как у рыцаря. Но его глаза……       Его глаза говорили о другом.       В этом было что-то такое, чего Эймон никогда раньше не видел. Не в битвах. Не на турнирах. Даже перед лицом смерти.       Беспокойство.       Мальчик отложил вилку и сглотнул — на этот раз не еду, а внезапную тяжесть в горле.       — Спасибо тебе, — сказал он тише, чем раньше. — За то, что вернул меня к жизни.       Рыцарь выдохнул, проведя рукой по своим седеющим волосам. — Да, хорошо. Я не собирался позволить тебе умереть в какой-то пещере.       Эймон фыркнул. — Из этого вышла бы хорошая история.       — Только если бы кто-нибудь нашел твои кости первым, — сухо парировал Селми.       Между ними воцарилось короткое молчание, приятное, но тяжелое от невысказанных мыслей.       Наконец, белый рыцарь поднялся на ноги, расправив плечи. — Уже почти стемнело. Тебе следует отдохнуть, пока есть возможность.       Эймон выдохнул, чувствуя, как, несмотря на тепло, в него закрадывается усталость. — Полагаю, мне следует.       Барристан кивнул. — Если тебе что-нибудь понадобится, я буду снаружи.       Принц поколебался, затем встретился с ним взглядом. — Спасибо, сир Барристан.       Рыцарь просто склонил голову, задержавшись на мгновение, прежде чем шагнуть к двери.       Когда он потянулся к ручке, Эймон заговорил снова.       — И… за то, что пошла со мной в пещеру.       Селми помолчал, затем оглянулся через плечо. В выражении его лица было что-то непонятное.       — Я бы не отпустил тебя одного, — просто ответил он.       Он не улыбнулся. Но впервые с тех пор, как Эймон проснулся, тяжесть в глазах Барристана, казалось, спала.       Затем, кивнув на прощание, он ушел.       Когда за сиром Селми со щелчком закрылась дверь, снова воцарилась тишина — на этот раз более тяжелая, как будто само помещение затаило дыхание в ожидании того, что последует дальше.