Глава 42 Песнь Льда и Пламени

      Пустота тянула его назад.       Эймон чувствовал, что это похоже на обратный прилив, невидимая сила вырывает его из прошлого, увлекая в бездну с неистовой, неудержимой силой.       Он не мог себя контролировать.       Никакой формы.       Не было дыхания.       Была только темнота.       Затем…       Дрожь. Крен. Резкий, внезапный толчок.       Пустота выплюнула его.       Эймон рухнул на твердую землю, ударившись коленями о грубый камень. От удара все его тело содрогнулось, дыхание стало прерывистым.       Какое-то мгновение он оставался неподвижным, остатки бездны все еще цеплялись за него, как иней. Его разум кружился, он был дезориентирован, чувства пытались справиться с телом.       Затем…       Соль. Дым. Камень.       Знакомые запахи наполнили его легкие, густые и тяжелые, с привкусом моря. Едкий шепот невидимого пламени витал в воздухе, словно невысказанное присутствие.       Пальцы принца вцепились в землю.       Не лед.       Не снег.       Не бесконечные руины замерзшего мира.       Но что-то знакомое.       Обсидиан.       Осознание этого заставило его вздрогнуть.       Эймон медленно поднял голову.       Вдалеке ревели волны, их непрекращающийся грохот эхом разносился в воздухе. Небо над головой было темно-серым, солнце скрывалось за густыми облаками, заливая пейзаж тусклым светом.       А впереди…       Темные каменные башни вздымались к небу, их зазубренные очертания напоминали застывший огонь, высеченный руками валирийцев задолго до него.       У Эймона перехватило дыхание.       Он знал это место.       Драконий Камень.       Его дом.       Тяжесть осознания навалилась на него, в груди скрутились облегчение и тревога.       Это было по-настоящему.       Это было сейчас.       Прошлое отпустило его.       Но почему?       Принц заставил себя выпрямиться, хотя ноги все еще не слушались его. Он вздохнул, собираясь с мыслями, и перевел взгляд на возвышающуюся крепость.       Что-то было не так.       Драконий Камень всегда был крепостью из огня и мрака, непоколебимо стоящей на фоне моря, в его залах сохранилось наследие Валирии.       Но теперь он казался… далеким.       Как место, которое ждало своего часа.       Замок возвышался перед ним.       Темный. Тихий. Наблюдающий.       Ботинки принца ступали по древнему обсидиану, когда он поднимался по знакомым ступеням к огромным дверям Драконьего Камня. И все же с каждым шагом по спине у него ползло тревожное ощущение.       Это был его дом.       Но это было не так.       Замок казался далеким — не заброшенным, не разрушенным, но… неправильным.       Как будто это было вне времени.       Воздух внутри был насыщен чем-то невидимым, его тяжелое присутствие давило на кожу. Факелы горели, отбрасывая на стены длинные мерцающие тени, но от них не было тепла. Языки пламени плясали, но их свет казался приглушенным, как будто сам камень впитывал тепло огня, прежде чем оно достигало его.       Он шел по коридорам, которые знал всю свою жизнь, но они не приветствовали его.       Стены, двери, сами залы Драконьего Камня казались принадлежащими другому времени. Другому существованию.       Было ли это прошлым?       Или будущим?       Эймон медленно выдохнул.       Он не остановился.       Шаги привели его в военный зал.       Сердце Драконьего Камня.       Место, где короли и принцы планировали войны и завоевания, где судьба королевств была начертана на Расписном столе.       Эймон подошел к большим дверям.       Они были приоткрыты, как будто сама комната ждала его.       Он заколебался — всего на мгновение.       Затем он распахнул их.       Перед ним была военная рубка.       И у него перехватило дыхание.       Стоя у Расписного стола, купаясь в мерцающем сиянии невидимого пламени…       Три фигуры.       Дыхание принца замедлилось, когда он обвел взглядом фигуры перед собой.       Они стояли высокие, царственные, неподвижные, само их присутствие господствовало над пространством вокруг них. Мерцающий свет факелов окутывал их золотистым сиянием, отбрасывая длинные тени на древние стены из Драконьего Камня.       И все же, несмотря на их неоспоримую реальность, в них было что-то не так.       Нечто, недоступное пониманию смертных.       Эймон мог видеть их.       Мог слышать слабый шелест их одежд.       Мог ощущать тяжесть их присутствия.       Но они…       Не могли видеть его.       Они говорили приглушенными, размеренными голосами, их слова терялись в тишине времени, их движения были плавными, но целеустремленными.       Их волосы, ни с чем не сравнимые серебристо-золотые волосы Древней Валирии, ниспадали волнами, не тронутые ни возрастом, ни несовершенством.       Их темно—фиолетовые глаза светились тихим, понимающим блеском — не совсем человеческим, не совсем божественным, но чем-то средним.       Эймон знал эти черты.       Он видел их раньше — на портретах, фресках, в книгах.       Таргариены.       Еще…       Он не узнавал их.       Что-то в его сознании отказывалось запоминать их, как будто их имена были стерты прежде, чем он смог их запомнить.       Его пульс участился.       Где-то он их уже видел.       Читал о них.       И все же…       Разум подвел его.       Кем они были?       Руки Эймона сжались в кулаки, по венам разлилось разочарование. Он был ученым, целителем, принцем, воспитанным на знаниях о своем доме, и все же здесь он стоял перед тремя неизвестными Таргариенами, чьи имена ускользали от него, как дым.       Его взгляд остановился на мужчине в центре.       Высокий.       Широкоплечий.       Присутствие, которое без усилий заполняло комнату.       Его осанка говорила о власти, сама его поза свидетельствовала о владычестве. На его мантии, сотканной из черного и темно—красного цветов, был безошибочно узнаваемый символ дома Таргариенов — трехглавый дракон, чьи головы застыли в вечной победной ухмылке.       На бедре у него висел меч.       Валирийская сталь.       Королевский клинок.       У Эймона перехватило горло.       Кто он такой?       Рядом с ним стояли две женщины.       Одна из них была похожа на клинок…       Ее осанка была резкой, непреклонной и отточенной, как у воина, закаленного в битвах. Само ее присутствие давило тяжелее стали, как будто сам воздух подчинялся ее воле.       В ее глазах, острых, как лезвие кинжала, мерцало что-то неуловимое.       Другая была подобна огню…       Воплощение красоты, окутанной спокойной силой. Она держалась с элегантностью королевы, но в то же время в ней было что-то неукротимое, чему Эймон не мог дать названия.       Если первое было дисциплиной, то второе — изяществом, но ни тому, ни другому не хватало силы.       Они трое стояли вместе, безмолвная сила — огонь, сталь и тень, вплетенные в плоть и кровь.       Сердце принца бешено колотилось.       Его инстинкты кричали на него, как будто его душа знала то, что отказывался понимать разум.       Кто они были?       И почему…       Не показалось ли ему, что он попал в момент, давно утраченный во времени?       Эймон застыл на месте, у него перехватило дыхание, а тело было неподвижно, как камень.       Мужчина стоял над Расписным столом, положив руки на его резную поверхность, его взгляд был устремлен вдаль, куда-то далеко за пределы лежащей перед ним военной карты.       И затем…       Он заговорил.       Его голос был глубоким, размеренным и наполненным весомостью чего-то большего, чем завоевание, большего, чем амбиции.       — Я видел это, — пробормотал мужчина, его пальцы обводили очертания Севера, взгляд был рассеянным, как будто он смотрел сквозь настоящее во что-то, что мог видеть только он. — Великая тьма, долгая ночь без конца. Оно приближается, крадется за край света, ждет, наблюдает.       Пульс Эймона учащенно забился.       — Зима, более глубокая, чем когда-либо прежде. Холод, который не отступает, не исчезает бесследно. Буря, которая гасит огонь, поглощает сталь, которая приносит не смерть, а кое—что похуже.       Две женщины рядом с ним стояли в молчаливом понимании, выражение их лиц было непроницаемым, но что-то горело в их фиалковых глазах.       — Мир людей превратится в руины, — продолжил мужчина, его пальцы теперь покоились на Вестеросе, на самом Драконьем Rамне. — Если мы не воспротивимся этому. Если мы не подготовимся.       У принца перехватило дыхание.       Его слова…       Он знал эти слова.       Он уже читал эти слова раньше, они были скрыты на страницах «Песни льда и пламени» — тайны, передававшейся только от короля к наследнику со времен драконов, а теперь утраченной во времени. Знание умерло вместе с королевой Рейнирой, так и не дойдя до ее сына, Эйгона III.       Ни один король Таргариенов после него не знал, и ни один правитель не верил в него. То, что когда-то было пророчеством, стало мифом, отвергнутым как басни, глупая мечта давно умершего завоевателя.       Его кровь превратилась в огонь.       И затем…       И тут что-то щелкнуло.       Как клинок, скользящий в ножны.       Как замок, закрывающийся окончательно.       Человек, стоявший перед ним, — король, сновидец, завоеватель.       Эйгон.       Эйгон Первый.       Эйгон Завоеватель.       У Эймона помутился рассудок, его зрение сузилось, когда осознание обрушилось на него, как волна драконьего огня.       Женщины по бокам от него…       Одна, как сталь. Другая, как огонь.       Висенья.       Рейнис.       Его королевы.       Его жены.       Его сестры.       У принца перехватило дыхание.       Он стоял перед легендами.       Человек, который создал королевство в огне и крови, который повел в бой Балериона Черного Ужаса и подчинил Семь Королевств своей воле.       Королева-воительница Висенья, острая как лезвие, непреклонная, Темная Сестра, висящая у ее бедра, само присутствие меча наполняет ее древней, неугомонной силой. Всадница Вхагар, великая драконица войны.       Свирепая, но неукротимая Рейнис, наездница Мераксеса, чье сердце горело так же ярко, как ее огонь, королева, мечтавшая о более сплоченном королевстве, чем когда-либо представлял ее муж.       Эйгон, Висенья и Рейнис.       Первые драконы.       Эймон сглотнул, его мысли путались.       Он изучал их историю, изучал рассказы об их завоеваниях, прослеживал их наследие на протяжении веков…       И вот теперь он стоял перед ними.       Не в книгах.       Не во сне.       Здесь.       Реальные. Дышащие. Нечто большее, чем просто отголоски истории.       В фиалковых глазах Эйгона горело нечто, выходящее далеко за рамки честолюбия.       — На троне должен сидеть Таргариен, — пробормотал Завоеватель, не отрывая взгляда от Расписного стола. — Править должен дракон, ибо только из нашей крови родится огонь, способный противостоять буре.       Сердце Эймона бешено колотилось.       Эйгон не знал.       У него не было названия для угрозы, которой он боялся.       Он не говорил о Белых Ходоках, о Короле Ночи, о бесконечных мертвецах, марширующих под ледяным небом.       Он знал только, что грядет гибель.       Великая, безымянная тьма.       Долгая зима, которая принесет с собой разрушение, превосходящее войны, завоевания и расчеты смертных.       И в его видении только Таргариены, драконы, рожденные в его роду, могли противостоять этому.       Эйгон сжал челюсти, выражение его лица было непроницаемым, когда он повернулся к королеве-воительнице, стоявшей рядом с ним.       Висенья держала Темную сестру железной хваткой, как будто уже чувствовала тяжесть того, что должно было произойти.       — Тогда мы будем готовы, — сказала она спокойным голосом, в котором слышался огонь. — Ко всему, что произойдет.       Принц затаил дыхание, его мысли лихорадочно метались, пока он стоял, застыв в полумраке военной рубки. Его тело все еще покалывало от чего—то неестественного — ощущения, что он находится в месте, которое было одновременно реальным и неподвластным времени.       А затем Эйгон пошевелился.       Руки Завоевателя потянулись к поясу, где в ножнах лежал кинжал.       Желудок принца сжался.       Он узнал этот кинжал.       Он видел его раньше.       Держал в руках.       Он открыл это сиру Барристану не так давно — всего за несколько мгновений до того, как пустота поглотила его в этом странном видении прошлого.       Тяжесть судьбы давила на грудь Эймона, но он не сдвинулся с места.       Эйгон обнажил кинжал.       В тусклом свете свечи блеснула валирийская сталь, ее темная волнистая поверхность засверкала, словно тень, поцелованная огнем. Рукоять из драконьей кости крепко лежала в его руке, что резко контрастировало с тонким мастерством изготовления самого клинка.       Его королевы повернулись к нему с непроницаемым выражением на лицах.       — Это, — пробормотал Эйгон, сжимая кинжал в пальцах, — нечто большее, чем просто вальрийская сталь.       Он перевернул его, проведя большим пальцем по лезвию.       — Я начертал на нем свой сон.       Пульс Эймона гулко отдавался в ушах.       — С помощью пиромантов я вложил свои слова в эту сталь, — продолжил Эйгон, его голос был ровным, но в то же время наполненным чем-то большим, чем простая вера. Убеждение. Цель. Судьба.       — Он будет передаваться по наследству, так что те, кто придет после меня, будут знать, что нужно делать.       Рейнис подошла ближе, в ее фиалковых глазах отражался свет свечей.       — Как бы ты назвал это, Эйгон? — спросила она мягким, задумчивым голосом.       Завоеватель поднял кинжал повыше.       Языки пламени в ближайшей жаровне замерцали в ответ, подбираясь к лезвию, словно притягиваясь к нему.       Прошло мгновение.       И затем…       — Песнь льда и пламени.       Слова повисли в воздухе, заряженные, сформированные чем—то большим, чем простое пророчество — чем-то, что было вплетено в саму суть судьбы.       Пламя взметнулось выше, танцуя по всей длине кинжала.       А затем — появились слова.       У Эймона перехватило дыхание.       Сталь, темная, как глубины бездны, начала светиться неземным мерцанием, когда на лезвии проступили скрытые надписи, которые можно было увидеть только в огне.       Губы Рейнис приоткрылись.       Ее пальцы скользнули по рукояти кинжала, когда она прошептала:       — От моей крови родится принц, который был обещан, и его волей будет Песнь Льда и Пламени.       Эймон почувствовал, как что-то глубоко внутри него изменилось.       Эти слова запали ему в душу, обжигая до глубины души.       — Это больше, чем сон, — сказал Эйгон тихим, но непоколебимым голосом. — Это предупреждение. Призыв к действию.       Висенья крепче сжала Темную Сестру.       — И ты доверишь это тем, кто последует за тобой? — спросила она, не отрывая взгляда от сверкающей стали.       Мужчина кивнул.       — Они должны знать. Однажды им придется встать там, где я не смогу. И когда этот день настанет, они будут сражаться не за завоевание или славу, а за само выживание.       Сердце принца бешено колотилось в груди.       В этот момент — в этот самый момент — пророчество было заключено в сталь.       Именно тогда Эйгон привел в действие то, что на века вперед будет будоражить кровь Дома Таргариенов.       И Эймон — он уже держал в руках этот кинжал.       Он уже прочитал эти самые слова собственными глазами.       В голове Эймона все перемешалось, буря мыслей и откровений обрушилась друг на друга. Тяжесть того, чему он только что стал свидетелем — пророчество Эйгона, кинжал, правда, стоящая за завоеваниями Таргариенов, — расплавленной сталью разлилась по его костям.       Это было реальностью.       Не просто слухи передавались из поколения в поколение.       Эйгон предвидел это.       И Эймон с ужасающей уверенностью знал, что Долгая ночь наступит снова.       Будет ли Вестерос готов? Прислушаются ли его правители к предупреждениям или они предадутся своим бесконечным играм во власть и гордыню?       Он резко выдохнул, его пальцы сжались, как будто он схватился за что-то твердое. Но прежде чем он смог продолжить…       Тишину нарушил рев.       Глубокий. Оглушительный. Первобытный.       Он не просто сотрясал воздух — он повелевал им.       Пульс Эймона участился.       Инстинкт тянул его вперед, ноги несли его через командный пункт, когда в небе раздался еще один оглушительный рев. Он добрался до балкона, сердце бешено колотилось, когда он схватился за почерневшие каменные перила.       И тут… он увидел их.       Драконы.       Не на иллюстрациях в старых фолиантах.       Не шепот умирающего прошлого.       Это не просто слова из уст мейстеров, которые никогда по-настоящему ничего не знали.       Реальные. Живые. Великолепные.       Три легендарных зверя парили в небе, их огромные фигуры прорезали облака, словно боги, вернувшиеся в мир людей.       Эйемон забыл как дышать.       Первый, темный, как сама бездна, двигался подобно живой буре, его крылья были раскинуты так широко, что, казалось, могли поглотить сами небеса. Его чешуя была цвета полуночи, настолько черной, что мерцала в тусклом свете, поглощая все вокруг, как ночное небо поглощает последние следы дня.       Однако его глаза — красные, как огонь, красные, как кровь — горели, как два солнца, на темном чудовищном лице.       Но дело было не только в его размерах.       Дело было в его присутствии.       Балерион не просто летал.       Он доминировал.       Черный Ужас не был зверем — он был силой природы, живым бедствием, которое затмевало даже ему подобных. Он отбрасывал тень, огромную, как горы, его крылья создавали бурю, рассекая небо.       Это был дракон, который видел взлет и падение империй.       Дракон, который превратил Харренхолл в руины.       Дракон, которого когда-то боялись не меньше, чем самой смерти.       Балерион был воплощением разрушения.       И все же рядом с ним возвышалась другая сила — равная ему по наследству, хотя и не по массе.       Она была высокой, стройной и смертельно опасной. Ее крылья были широко раскинуты, а тело было гибким, как клинок в руках мастера.       Ее чешуя, отливающая темной бронзой, расцвеченная красками сумерек, отливала едва заметным золотом, когда свет падал на нее справа.       Ее глаза, проницательные и понимающие, горели охотничьим огнем.       Она была не просто боевым зверем.       Она была истинной воительницей.       Быстрота. Хитрость. Неумолимость.       Ее крылья рассекали воздух с безжалостной точностью, ее тело двигалось, как стрела, выпущенная из лука лучника. В ее разрушении было изящество, заостренный край, который делал ее смертоносной не из-за размера, а из-за скорости и ярости.       Это была Вхагар.       Драконица, которая переживет их всех. Королева поля битвы, чей огонь однажды укрепит могущество Дома Таргариенов и завоюет небеса войны на многие поколения.       Эймон почувствовал, как благоговейный трепет охватывает его душу.       Тем не менее, даже Вхагар не была второй после Балериона.       Это место принадлежало третьему.       Колоссальная драконица, крупнее Вхагар, но все же меньше, чем тень Черного Ужаса.       Но не ее размеры делали ее необыкновенной.       Это было ее величие.       Ее чешуя отливала серебристо-золотым, создавая яркий контраст с темно-черным и бронзовым оттенками ее спутников. Ее крылья легко взмахивали, неся ее по воздуху, как будто она всегда принадлежала самому небу.       Она была воплощением элегантности и силы, слитых воедино.       В ее фигуре чувствовалась грубая сила, широкая грудная клетка, мускулистые руки и ноги. В ней не было ни грубой силы, ни просто ловкости, но был идеальный баланс между ними.       Мераксес.       Драконица, покорявшая города, чье золотое пламя превращало людей в пепел, один только размах чьих крыльев мог разрушить целые замки.       Она была крупнее Вхагар, быстрее Балериона, ее движения были подобны серебряному потоку, струящемуся по небу. Она была королевой среди завоевателей.       И вместе эти три дракона олицетворяли сам дом Таргариенов.       У Эймона сжалось горло.       Это были они.       Три дракона, которые создали империю.       Три огня, которые определили судьбу Вестероса.       И внезапно — символ Таргариенов означал нечто большее.       Он всегда воспринимал это как знамя. Эмблему дома. Символ завоевания и власти.       Но это было нечто большее.       Это был Балерион — непреодолимая сила, тень, способная поглотить целые королевства.       Это была Мераксес — величественный баланс, идеальное сочетание мощи и изящества.       Это была Вхагар — несгибаемый клинок, воплощенный гнев воина.       Три дракона.       Три всадника.       Три силы, которые всегда должны держаться вместе.       Ветер хлестал Эймона по лицу, когда он ухватился за край балкона, наблюдая, как их фигуры изгибаются и сплетаются в небесах.       Он и раньше видел драконов, но никогда таких.       Это не были остатки умирающей эпохи.       Это не были ослабевшие тени их предков.       Это не просто отголоски давно угасшего могущества.       Это были драконы, которые когда-то правили миром.       Его сердце сжалось от внезапной, жгучей тоски.       Увидит ли он когда-нибудь таких зверей снова?       Увидит ли Вестерос?       Поднимутся ли они когда-нибудь в небо, как это делали легенды до него?       Эймон сжал кулаки так сильно, что костяшки пальцев обожгло, а ногти впились в ладони.       Проклюнутся ли его яйца?       Пробудит ли их огонь в его крови?       Или они так и останутся безжизненными, безмолвными камнями — навеки непробужденными?       Сомнение. Страх. Надежда.       Это сжималось внутри него, как затягивающаяся петля.       Нет.       Он не смирился бы с неудачей.       Он не смог бы.       Миру снова понадобятся драконы.       И очень скоро.       Эймон, спотыкаясь, спустился с балкона, его дыхание было прерывистым, тело дрожало под тяжестью всего, чему он только что стал свидетелем. Его сердце колотилось, как военный барабан, каждый удар отдавался в ребрах, отдаваясь острой болью в груди.       Драконы над ним исчезли в облаках, их могучий рев все еще сотрясал воздух, словно эхо умирающего бога. Образы Балериона, Мераксеса и Вхагара — зверей—завоевателей, символов владычества Таргариенов, живых титанов из плоти и пламени — запечатлелись в его душе.       Он дышал короткими, неглубокими вздохами.       Его вены пульсировали, тело вибрировало от чего—то, чему он не мог дать названия, — от чего-то, что было спрятано глубоко внутри него и шевелилось, как зверь, пробудившийся ото сна.       Затем… ноги подкосились.       Тяжесть всего — сна Эйгона, кинжала, драконов, приближающейся Второй Долгой Ночи — обрушилась на него, как неумолимый прилив. Его колени ударились о черный Драконий камень, боль пронзила бедра. Его руки сильно дрожали, когда он оперся о грубую, выветренную поверхность балкона.       Мир завертелся.       Его зрение затуманилось, перед глазами закружилась буря теней и огня, метавшаяся между прошлым и будущим — между тем, что было, и тем, что будет.       Слишком.       Слишком быстро.       Слишком скоро.       А потом — это случилось.       Искра.       Не огонь.       Но что-то более холодное, острое, абсолютное.       Эймон задохнулся, его спина резко выгнулась назад, когда невидимая сила обвилась вокруг его костей, проникая в самый мозг. Ощущение — не боли, не удовольствия, а чего—то, что находится за пределами понимания смертного, — пронеслось сквозь него подобно буре.       Сдвиг.       Разрыв.       Переписывание самого существования.       Он попытался закричать.       Не раздалось ни звука.       Его разум больше не принадлежал ему.       Он разрушался.       На мгновение он почувствовал, что находится на грани забвения. Подвешенный. Расщеплённый. Разорванный на части.       Только что он стоял на коленях на холодном камне, прижимая руки к груди.       В следующее мгновение он уже парил в воздухе.       Нет.       Не плывет, а расщепляется.       Казалось, что саму его душу тянет в разные стороны, разрывая между прошлым и будущим, между знанием и неизвестностью.       Его мысли были разрознены, а сознание мерцало, как пламя свечи во время грозы.       Затем…       Чей-то голос.       Холодный. Механический. Абсолютный.       [ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ СИСТЕМЫ…]       Эймон ахнул, его зрачки расширились, перед глазами все потемнело.       Голос — он был повсюду. Он не доносился ни сверху, ни снизу. Он не шептал ему на ухо и не отражался эхом от стен.       Он был внутри него.       1%… 2%… 10%…       Его сердцебиение замерло.       Затем он с ревом вернулся к жизни.       Его легкие отказывались двигаться, как будто сам воздух обратился против него. Жестокая, невидимая сила сковала его мышцы, удерживая его в тисках невыносимого давления.       Его вены превратились в лед, неестественный холод пробежал по его крови, распространяясь, поглощая, пожирая. Это было похоже на безмолвный шторм, бушующий в его плоти, переписывающий, перестраивающий, перековывающий заново.       Он чувствовал это — грубую, неумолимую силу, бурлящую внутри него, скручивающую, изгибающую, изменяющую форму.       25%… 50%… 75%…       Его мышцы свело судорогой. Его руки непроизвольно дергались, пальцы сжимались и разжимались, как будто они больше не принадлежали ему.       Сама его сущность менялась.       Мир вокруг него — Драконий Камень, Расписной стол, наследие его предков — расплывался, превращаясь в ничто.       90%… 99%…       Губы принца приоткрылись в беззвучном вздохе, его разум раскололся, сама реальность разлетелась вдребезги, когда что-то непостижимо огромное поселилось внутри него.       Знания.       Сила.       Цель.       Это разлилось по его венам, как жидкая сталь.       100% — АКТИВАЦИЯ СИСТЕМЫ ЗАВЕРШЕНА.       Темнота.       Волна абсолютной пустоты обрушилась на него, увлекая вниз, глубже, глубже, глубже.       Тело Эймона рухнуло на почерневший камень.       Его разум разбился вдребезги.       Дыхание замерло.       Его сердцебиение, которое когда—то было оглушительным, замедлилось.       Медленнее.       Медленнее.       Пока это не прекратилось.       Затем…       Забвение.       И впервые с момента своего перерождения…       Эймон не чувствовал ничего.