Глава 53 Обещание и Песня

      Запах теплого хлеба, пропитавший их плащи, остался в памяти. Когда принц и его спутники вышли из пекарни Томлина на мощеную улицу Сестер, воздух стал прохладнее, но в его груди все еще горела цель.       Крики торговцев эхом отдавались от каменных стен. Из ближайших повозок доносился запах лавандового масла, жареного миндаля и сахара. Шум городской жизни вернулся, здесь он был ярче, чем во мраке Блошиного Конца.       Они шли молча, мерно постукивая сапогами.       Эймон, наконец, взглянул на сира Барристана. — Как ты думаешь, приюту понадобится что-то еще?       Селми медленно кивнул, оглядывая улицу. — Вы утолили их голод. Но это только одна рана.       Он говорил с серьезностью человека, который видел, как страдали слишком многие и как мало кто был спасен.       — Хлеб наполняет желудки. Но им нужно тепло. Одеяла. Обувь. Лекарства. Крыша, с которой не капает зимой. Эти вещи стоят дороже муки и дров.       Рука мальчика инстинктивно потянулась к поясу — только для того, чтобы обнаружить, что он пуст. Тяжесть собственной беспомощности тяжело давила ему на плечи.       — У меня ничего не осталось, — пробормотал он.       И тут — звук. Слабый. Знакомый.       Звон монет.       Мимо, тихо напевая, прошаркал мужчина, за спиной у него висела треснутая лира, на бедре покачивалась помятая жестянка.       Эймон смотрел ему вслед, и в глубине его глаз что-то тихо шевелилось.       Улыбка тронула его губы.       — У меня есть идея.       Освелл застонал, не сбиваясь с ритма. — Семеро, помогите нам. Он снова собирается совершить что-то безумное.       Принц не стал спорить.       — Я собираюсь спеть.       Джонотор моргнул. — Спеть? Здесь?       Эймон кивнул в сторону площади впереди. — Там, где деньги текут рекой, а люди слушают. Я сыграю для них. Я соберу все необходимое для детей в доме Элиры.       Рейгар подошел ближе, нахмурив брови. — На людях? Что, если кто-нибудь узнает тебя?       — Не как принца, — ровным голосом произнес Эйемон. — Как барда…       Сначала Барристан ничего не сказал. Затем, со спокойной решимостью, он снял свою потрепанную дорожную шапку и протянул ее мальчику.       — Прикрой белые волосы, парень. Пусть они услышат твою песню, а не имя, стоящее за ней.       Принц низко натянул шапку, скрывая свое происхождение под простой коричневой тканью.       Джонотор ухмыльнулся. — Возможно, ты захочешь скрыть и это лицо тоже. С такой линией подбородка ты будешь получать деньги… и предложения.       Освелл добавил: — Возможно, даже с обеих сторон.       Эймон слабо улыбнулся, затем расстегнул сумку, висевшую у него на боку, и что-то достал оттуда.       Полированный инструмент вишневого дерева, округлый на животе, с тонким грифом. Четыре туго натянутые струны мерцали в полуденном свете.       Не лютня. Не арфа.       Что-то новенькое.       Освелл моргнул, приподняв брови. — Что… это за штука?       — Незаконнорожденный кузен арфы, — пробормотал Джонотор. — Выглядит так, будто это мечта какого-то барда.       Рейгар шагнул вперед, заинтригованный. — Это из Эссоса?       — Нет, — ответил Эймон, и в его голосе послышалась гордость. — Я сконструировал её сам. С помощью плотников и кое—чьего совета. Она называется Укулеле.       Он тронул струну.       Раздался звук — чистый, странный, теплый. Легкий, как утренний туман над тихой водой.       — Что ж, — пробормотал Освелл, — если этот звук и не принесет денег, то, по крайней мере, развлечет голубей.       — Мы найдем подходящее место, — сказал принц, уже на ходу.       Они добрались до площади в самом центре улицы Сестер — места красок, движения и денег. Торговцы оживленно переговаривались, шелка развевались на тенистых прилавках, а в центре журчал каменный фонтан. Солнечный свет падал на каменные плиты.       Идеально.       Рейгар начал приближаться к краю вместе с Освеллом, когда Эймон схватил его за рукав.       — Куда ты идешь?       — Чтобы помочь Освеллу охранять тебя.       — Нет, — сказал Эймон. — Я хочу, чтобы ты был со мной.       Он вытащил из своей сумки маленькую матерчатую миску и вложил ее в руки брата.       — Ты мой помощник. Обойди толпу. Собери монеты.       Мальчик нахмурился. — Ты хочешь, чтобы я собирал милостыню?       — Я хочу, чтобы ты помог, — ответил Эймон. — И, между нами говоря, у тебя улыбка добрее.       Рейгар закатил глаза, но спорить не стал.       — Отлично. Но если отец узнает об этом…       — Я напишу извинения в стихах, — ухмыльнулся принц.       Рейгар фыркнул, но улыбнулся в ответ.       Эймон смешался с толпой и нашел подходящее место — под мраморной колонной, рядом с потрескавшимся фонтаном, увитым плющом.       Он остановился       Ветер трепал его плащ. С нарочитой осторожностью он протянул руку и расстегнул его. Плащ соскользнул с его плеч, как тень с кожи.       Теперь от него осталась только коричневая шапочка.       Он опустился на колени и поставил у своих ног деревянную миску — потрескавшуюся, позаимствованную у мальчика из пекарни, который не задавал вопросов.       Рейгар следовал в нескольких шагах позади, молчаливый, но настороженный. Он опустился на колени, делая вид, что настраивает старую пыльную флейту, и поставил вторую чашу подальше.       Королевские гвардейцы рассеялись — небрежно облокотились на колонны, рассматривали виноград на фруктовом прилавке, наблюдали за окнами и дверными проемами.       Эймон перевел дыхание.       А затем… он заиграл.       Первый аккорд был нежным. Незнакомый. Более легкий, чем лютня, более игривый, чем арфа. Странный, нежный звук — как будто солнечный свет отражается в стекле.       Никто не поднял глаз.       Еще один аккорд.       Затем еще один.       Ноты переливались, переплетаясь со звуками шагов и криками на рынке, как ветер, пробирающийся сквозь ветви.       Он начал петь.       Обними меня сильно и держи меня крепче!       Магическое очарование, которое ты наложила       Это жизнь в розовом цвете       В тот миг, когда ты целуешь меня, небеса вздыхают!       А хотя я и закрываю глаза       Я вижу жизнь в розовом цвете       Его голос звучал мягко. Определенный. Песню поют не для аплодисментов, а для того, чтобы запомнить.       Слова поплыли сами собой, мягкие и незнакомые. Слова огибали площадь, привлекая внимание, задерживаясь, как духи на шелке.       Люди замедлили шаг. Какой—то благородный нахмурился, но его жена задержалась, широко раскрыв глаза. Она ничего не сказала. Она просто слушала.       Пекарь остановился на середине подноса и положил хлеб на прилавок. Мука сыпалась из его рук, как снег.       У ног Эймона сел ребенок. Затем еще.       Монеты звякнули в чаше.       Затем еще.       Рейгар ошеломленно моргнул. Он перевел взгляд с брата на растущую толпу — благородных и простолюдинов, детей и слуг, собравшихся под солнцем и песнями.       Освелл, скрестив руки на груди возле тележки с фруктами, пробормотал что-то себе под нос.       — Это работает… Меня бесит, что это работает.       Джонотор прислонился к мраморной колонне, скрестив руки на груди, и на его губах появилась ухмылка.       — Надо было принести третью миску.       Молодая девушка вслушивалась в ритм.       Мальчик передразнивал аккорды невидимыми струнами.       Пожилая женщина с низко опущенной вуалью вытерла слезу со щеки и дрожащими пальцами опустила серебряного оленя в чашу.       Песня окутывала их, как шелк на ветру.       Эймон все еще играл.       И музыка все еще звучала — не требуя внимания, а заслуживая его.       Когда ты прижимаешь меня к сердцу,       Я нахожусь вне этого мира       В мире, где цветут розы       И когда ты говоришь,       Ангелы поют сверху       Обычные слова, которые слагаются в песню о любви       Подари мне свою душу и сердце!       И жизнь всегда будет такой       Жизнь в розовом цвете       Когда последняя фраза слетела с его губ, Эймон позволил ей повиснуть — не закончив, просто аккуратно отложив в сторону. Звук затих, как последний огонек свечи.       На мгновение на площади воцарилась тишина.       Затем снова послышался звон монет — на этот раз громче и щедрее. Золото. Серебро. Медь. Дождь лил как из ведра.       Рейгар пробирался сквозь толпу со второй чашей, щеки его пылали, но плечи были расправлены. Какой-то ребенок уронил медный пенни. Торговец, целый золотой дракон. Одна дама вложила ему в руку серебряную монету и прошептала: — Кто это?       Принц только улыбнулся.       Едва стихли аплодисменты, а монеты все еще тихо позвякивали в чаше, как тишину нарушил тихий голос.       — Не могли бы вы сыграть еще, господин?       Босоногий мальчик, с лицом, перепачканным пеплом — стоял у колен Эймона. В его широко раскрытых глазах было что-то хрупкое и яркое. Надежда.       — Пожалуйста? — добавил другой ребенок, а другой повторил: — Еще одну!       Прошло мгновение.       Затем из толпы раздался голос — тихий и обветренный, возможно, это был продавец цветов, — который мягко позвал: — Пусть бард споет.       Площадь оживилась. Улыбки расцвели, как весна после снега.       И тут раздалось это — негромко, не принужденно, а естественно. Тихое пение собравшихся:       — Еще одну. Ещё одну. Еще одну!       Эймон удивленно моргнул.       Он посмотрел на Рейгара, который пожал плечами и развел руками.       — Кажется, тебя вызывают на бис.       Принц улыбнулся. Он слегка шагнул вперед, поправил коричневую кепку на голове и снова взялся за гавайскую гитару.       Он сыграл несколько теплых нот — теперь более ярких и солнечных. Зазвучали первые аккорды, легкие, как пение птиц, они ласкали слух и смягчали воздух.       И затем он тихо начал:       Вижу зелень листвы и роз огонь       Они цветут для нас с тобой       И себе говорю       Как хорош этот мир…       Вижу синь небес, белизну облаков       Яркий радостный день, тёмной ночи покров       И себе говорю       Как хорош этот мир…       Толпа снова затихла, словно волны, стягивающиеся к одной точке.       Его голос был нежным, и в нем было удивление. Удивление, которое казалось заслуженным, а не воображаемым. Мальчик, который видел худшее… все еще осмеливался петь о лучшем.       Всё многоцветье радуг, что в небесах висят       Я также вижу в лицах людей вокруг меня       Вижу встречу друзей и пожатие руки       Это всё для меня как признание в любви       Эймон отошел от центра, его пальцы легко скользили по струнам. Он двигался медленно, пробираясь между маленькими группами детей. Мальчик в разорванном плаще поднял на него широко раскрытые от удивления глаза. Принц встретил его взгляд мягкой улыбкой и положил руку ему на плечо.       Он остановился рядом с маленькой девочкой со спутанными кудряшками и опустился на колени, чтобы встретиться с ней взглядом. Свободной рукой он нежно коснулся ее лица, а затем нарисовал в воздухе над ее головой мягкую радугу. Ее рот раскрылся в беззвучном, сияющем смехе.       Он выпрямился, затем повернулся к толпе. Приложив руку к сердцу и вытянув ладонь наружу, он шагнул к веснушчатому мальчику и сделал этот жест со спокойной теплотой. Мальчик заколебался, но потом повторил то же самое. Эймон ухмыльнулся.       — Они действительно говорят: «Я люблю тебя»…       Его пальцы замерли на середине аккорда. Он медленно переходил от ребенка к ребенку, прижимая руку к груди, затем вытягивая ее вперед.       — Я люблю тебя, — шептал он эти слова снова и снова, обращаясь к каждой паре широко раскрытых, наблюдающих за ним глаз.       Дети начали раскачиваться, некоторые опустили головы на колени. Маленькая девочка медленно закружилась, широко раскинув руки. Даже уличные собаки улеглись, навострив уши, но сохраняя спокойствие.       Торговец неподалеку перестал торговаться в середине распродажи. Дворянин опустил свой кубок и не поднимал его снова до последней ноты.       Из-за колонны Освелл пробормотал Джонотору: — При таких темпах нам понадобится тележка только для того, чтобы перевезти монету.       Джонотор, на этот раз с мягким взглядом, не ответил. Он просто наблюдал.       Рейгар двигался бесшумно, собирая монеты — его чаша была почти полна. Но он ни на секунду не отрывал взгляда от своих сородичей.       Барристан стоял в стороне от толпы, положив руку на рукоять меча — не в знак готовности, а в знак почтения.       Слышу плач детей, что после нас       Знать будут больше, чем мы сейчас       И себе говорю,       Как хорош этот мир…       Я себе говорю,       Как хорош этот мир…       Эймон вернулся в центр площади, его шаги были медленными и благоговейными, словно он ступал по священной земле.       Он оглядел лица — молодые, старые, богатые, бедные — и, наконец, вернулся к детям, его взгляд остановился на девочке со спутанными кудрями. Она все еще пряла.       Пальцы мальчика не дрожали.       Его голос не дрогнул.       Он пел искренне.       Заключительный аккорд растворился в золотистом свете.       Площадь на мгновение задержала дыхание, а затем разразилась аплодисментами.       Маленькая девочка перестала кружиться и крепко обняла Эймона за ногу. Он посмотрел вниз, улыбнулся и наклонился, чтобы поднять ее на руки.       И на мгновение, посреди разрушенного города, ей показалось, что мир стал целым.       Аплодисменты раздались вокруг них, не хриплые, а благоговейные — руки хлопали сквозь слезы, сквозь улыбки, сквозь что-то невысказанное и разделенное. По толпе, словно рябь по спокойной воде, пробежала теплота. В чашу у ног Рейгара со звоном упали монеты — сначала медные, затем серебряные, а затем, одна за другой, золотые.       Музыка стихла, но тишина, которую она оставила после себя, не была пустой.       Она была переполнена надеждой, воспоминаниями и чем—то хрупким и священным, готовым расцвести, если обращаться с ней бережно.       Эймон осторожно опустил девочку на землю. Она посмотрела на него широко раскрытыми и сияющими глазами, затем наклонилась вперед и нежно поцеловала его руку, прежде чем скрыться в толпе.       Он смотрел ей вслед, приподняв уголок рта, испытывая нечто среднее между радостью и чем—то, что было похоже на печаль.       Рейгар встал рядом с ним, понизив голос. — Я думаю, ты кое-что здесь сделал, — сказал он почти про себя.       Эймон слегка кивнул, не отрывая взгляда от расходящейся толпы. — Я надеюсь на это.       Джонотор Дарри подошел первым, плотно запахнув плащ, под которым поблескивала отполированная рукоять его меча. — Пора двигаться, — пробормотал он, оглядывая площадь. — Пока кто-нибудь не узнал тебя не только по голосу.       Сир Освелл, тихонько насвистывая, уже поднимал тяжелую чашу с монетами. — Клянусь Семерыми, — пробормотал он. — В следующий раз нам понадобятся крепкая спина и тачка.       — В следующий раз? — Спросил Барристан, хотя в его тоне не было осуждения — только удивление. Он стоял немного в стороне, выражение его лица было серьезным, как у рыцаря, ставшего свидетелем чуда в септе.

***

      Воздух стал прохладнее, хотя только что прозвенел первый звонок. С востока подул влажный ветерок, насыщенный запахом мокрого камня и дыма из каминов. Там, где несколько мгновений назад раздавались аплодисменты, теперь воцарилась нежная тишина.       Матери собрали своих детей. Продавцы вернулись к своим прилавкам. Где—то неподалеку зазвучала мелодия — один голос напевал, другой присоединялся к нему. Это была не песня, а воспоминание, незаметно укоренившееся в городе.       Эймон повернулся и снова низко натянул поля своей шапки, его серебристые волосы скрылись в тени. Рейгар последовал его примеру, плотнее запахнув плащ, когда королевская гвардия снова тихо окружила их — не как стражники, а как тени.       Переулок заглушал звуки окружающего мира позади них — аплодисменты, звон монет, финальные аккорды песни, которая все еще отдавалась эхом в сердцах, еще не готовых забыть.       Некоторое время они шли молча, их ботинки шуршали по булыжникам мостовой, тишина, царившая между ними, казалась чем-то хрупким. При каждом шаге ваза с монетами мягко позвякивала в руках Освелла — приглушенное эхо того, что только что произошло. Рядом с собой Рейгар держал небольшую сумку из серебра и меди, его рука в перчатке крепко сжимала ремешок.       Наконец, когда переулок разветвился и на улице стало тихо, сир Барристан жестом предложил остановиться под навесом закрытой мастерской портного.       — Это место ничем не хуже любого другого, — тихо сказал он. — Давайте посмотрим, что мы собрали.       Они образовали свободный круг в тени, наполовину скрытые от прохожих. Принц бросил свою сумку и присел рядом, уже развязывая кожаные шнурки. Рейгар опустился на колени рядом с ним, а остальные продолжали наблюдать — Барристан скрестил руки на груди, Освелл прислонился к стене, а Джонотор одним глазом следил за переулком позади.       Они высыпали монеты на плащ, расстеленный на камнях. Сначала звук был негромким, затем он усилился, как серебряный дождь, падающий тихими волнами.       Эймон работал молча, его взгляд был тверд, движения отточены. Он считал на ощупь так же, как и на глаз, раскладывая монеты со спокойной аккуратностью, в то время как Рейгар бормотал цифры рядом с ним.       — Двенадцать золотых драконов… нет, подождите — пятнадцать. И еще два в кошельке, — пробормотал Рейгар.       — Тридцать восемь серебряных оленей, — добавил Эймон.       — И пятьдесят девять медных пенни, — с ухмылкой сказал сир Освелл, присаживаясь на корточки рядом с ними. — Я сосчитал.       Никто не произнес ни слова. В этом не было необходимости — то, что они узнали, говорило само за себя.       Эймон собрал монеты в один мешочек — тугой, надежный и бесшумный. Поднявшись, он привязал его к боку под плащом.       Укулеле вишневого дерева снова было перекинуто через его спину.       Он не оглянулся.       Они двинулись дальше, углубляясь в тихое сердце города. Мимо покосившихся дымоходов и стен, поросших мхом. Мимо узких дверей и провисших балконов, задрапированных выцветшим бельем. Один раз гавкнула собака, а затем замолчала, словно почувствовав тишину, которая их окружала.       Чем дальше они шли, тем уже становилась улица Сестер, ее камни были гладко вымощены временем. Полевые цветы упрямо пробивались сквозь погнутые перила, и запах древесного дыма вернулся — теперь более густой и знакомый.       И вот, наконец, они увидели это.       Выветрившийся каменный дом приютился между покосившимися карнизами и узкими улочками, его окна мягко светились при дневном свете. Яркие цветы — маргаритки, чертополох, лаванда — торчали из щербатых горшков, словно тихие флаги неповиновения. Белье покачивалось наверху на натянутой веревке, трепеща, как молитва.       Только что прозвенел второй звонок. Солнце склонилось к западу — низкое, золотистое и ласковое.       Эймон вышел вперед один.       Он поднял руку и постучал — всего три раза, тихо и ровно.       За дверью послышались шаги. Щелкнул засов. Дверь со скрипом отворилась.       На пороге стояла женщина средних лет с седеющими волосами, завязанными на затылке косынкой, в переднике, перепачканном мукой. На ней не было обуви, только толстые носки, чтобы ходить по холодному полу. Взгляд у нее был острый, настороженный, но не злой.       — Да? — спросила она, разглядывая фигуры в тусклом свете.       Барристан шагнул вперед. — Элира, я сир Барристан Селми. Мы пришли с человеком, с которым ты должна познакомиться.       Ее глаза слегка сузились, и она посмотрела на Эймона. Он молча снял капюшон.       Серебристые волосы блеснули в лучах полуденного солнца.       У нее перехватило дыхание, но она не поклонилась. Она начала кланяться, возможно, инстинктивно, но затем остановила себя.       Принц мягко поднял руку. — Не нужно кланятся. Пожалуйста. Я пришел сюда не как принц. Я пришел как человек, который хочет помочь.       Женщина долго изучала его. Ее настороженность смягчилась — не от благоговения, а от тихого узнавания.       — Тогда заходите.       Дом был маленьким, теплым и наполненным жизнью.       В воздухе витал аромат ромашек и маргариток. На дровяной плите дымился чайник, а на скамейках были аккуратно сложены старые одеяла. По углам были разбросаны игрушки, сделанные из обрезков дерева и связанных в узел тряпок. Окна были чистыми, а пол подметен.       Из—за занавесок и мебели выглядывали дети — босоногие, с широко раскрытыми глазами, с перепачканными щеками, но любопытствующие.       А у дверного проема, наполовину скрытое юбкой Элиры, виднелось знакомое лицо.       Та девочка, что была раньше, все еще держала корку хлеба так, словно она из золота.       Она подняла голову. В ее глазах светилось тихое узнавание.       Эймон улыбнулся.       Она улыбнулась в ответ.       Они сидели за узким столиком в лучах теплого послеполуденного солнца.       Эймон рассказал все — о своей прогулке по Блошиному Концу, о встрече с Томлином, о хлебе, который приносили каждое утро. Тихо, незаметно. Никаких очередей. Никаких криков. Просто доверие.       — Ты можешь прийти сама, — сказал он, — или послать кого-нибудь, кому доверяешь. Никто больше не должен знать.       Элира слушала молча, сложив руки на груди. Ее лицо не дрогнуло, но глаза блеснули — всего один раз. Она моргнула, чтобы прогнать это.       — Ты сделаешь все это? — спросила она. — Ради нас?       — Ради детей, — ответил Эйемон. — И ради их будущего.       Принц встал из-за стола и повернулся к Элире. Она пристально смотрела на него, в ее глазах был немой вопрос.       — Мне нужно нечто большее, чем просто раздача хлеба, — тихо сказал он. — Если вы знаете других осиротевших детей, которые прячутся в переулках, больных или голодающих, найдите их. Накормите их. Приведите их сюда.       Элира медленно кивнула, ее пальцы крепче сжали рукава.       — И если есть старшие, которые слишком слабы, чтобы умолять, слишком горды, чтобы просить, дайте им немного больше. Ровно столько, чтобы напомнить им, что они не одиноки. Не забыты.       Она посмотрела на него, и глаза ее заблестели. — И ты доверяешь мне в этом?       — Я доверяю, — ответил Эймон. — Но это доверие имеет вес. Я надеюсь, ты не предашь его.       Элира не дрогнула. — Не предам.       — Хорошо, — сказал он. — Если что—нибудь случится — если кто-нибудь вмешается или тебе будет угрожать опасность — скажи Томлину. Он сообщит мне.       Он снова сунул руку под плащ и положил на стол еще один мешочек — поменьше первого, но все равно тяжелый.       Он осторожно поставил его на стол между ними. — Это для детей. Это на то, что будет потом — одеяла, обувь, игрушки. Несколько зимних плащей. Лекарства, если сможете их найти.       Элира медленно вдохнула.       — Ты не обязан все это делать.       — Я знаю, — сказал Эймон. — Но кто-то же должен.       Она посмотрела на монету, затем на него.       — Никто так не дарит нечто, — тихо сказала она. — Не прося ничего взамен.       Принц, не дрогнув, встретил ее взгляд.       — Я ничего не прошу, только одно обещание. Используй их для детей. И если кто-нибудь попытается забрать то, что принадлежит им… скажи им, что ты отвечаешь перед Домом Таргариенов.       Элира положила руку на монету, затем на свою грудь.       — Даю вам слово, — сказала она. — Я буду охранять их, как своих родных.       Эймон коротко кивнул и поднялся на ноги.       Элира стояла в дверях своего скромного жилища, с осторожной благодарностью наблюдая, как мальчик-принц собирается уходить.       Но они были не одни.       В комнате было около двадцати хрупких детей. Некоторые сидели, скрестив ноги, на залатанных ковриках, другие — на скамейках или укрывались сложенными одеялами. Их лица сразу повернулись к принцу — не со страхом или благоговением, а с тихим удивлением.       Несколько человек сжимали в руках корки хлеба. Одна девочка качала на руках тряпичную куклу. Босоногий мальчик держал на коленях деревянную ложку, как меч. Они были маленькими, усталыми и хрупкими, но они были здесь. Живые.       И ждали.       Эймон шагнул вперед и опустился на колени так, что его глаза оказались на одном уровне с их глазами.       Из-за спин толпы появилась та самая маленькая девочка, которую мы видели раньше. Она двигалась с осторожной гордостью, сжимая что-то в своей крошечной ручке.       Веточку лаванды, уже увядшую, но все еще благоухающую.       — Ты дал мне хлеба, — прошептала она, — вот я и приберегла его для тебя.       Принц взял его так, словно это была корона. — Это стоит больше, — тихо сказал он, — чем все золото королевства.       Он осторожно заправил его за ухо и улыбнулся.       Затем раздался голос.       Сбоку подошел босоногий мальчик. Его глаза расширились от удивления.       — Я видел тебя на площади, — сказал он. — Ты пел. Это было прекрасно.       Другой ребенок подхватил, наполовину укрывшись одеялом. — Ты споёшь еще?       За этим последовали другие — тихие голоса, полные надежды, радостные.       Эймон посмотрел на них — пыльные лица, ободранные коленки, тонкие ручки, сжимающие друг друга, — и улыбнулся.       Затем, не говоря ни слова, он уселся на ковер, скрестив ноги.       Дети придвинулись поближе, словно светлячки, стремящиеся к теплу. Босые ноги мягко ступали по полу. Некоторые все еще держали в руках корки хлеба, как сокровище. Раздался их смех — легкий, незамутненный, как перезвон колокольчиков на ветру.       Принц достал гавайскую гитару — ее вишневое дерево сверкало в отблесках огня — и взял яркий, игривый аккорд.       Звуки мягко поплыли по комнате, мягкие, как падающие лепестки.       Один маленький мальчик забрался к нему на колени и, широко раскрыв глаза, с любопытством потянулся к струнам.       — Вот так? — спросил он, нажимая пальцем на кнопку.       — Вот так, — с усмешкой ответил Эймон, направляя его крошечную ручку.       Затем он начал напевать — тихо, медленно, размеренно.       И тихо, как будто пел только для них и больше ни для кого в мире, он позволил словам падать, как звездам.       Где-то высоко над радугой       Есть то, о чем ты мечтал,       Еще в те времена,       Когда слушал колыбельные.       Наступила тишина.       Девочка положила голову ему на плечо. Мальчик свернулся калачиком рядом с ним. Младший ребенок заснул прямо там, где они сидели, дыша в такт мелодии.       Где-то высоко над радугой       Летают певчие птицы.       И мечты, которыми ты грезил,       Действительно сбываются.       Королевские гвардейцы молча наблюдали за происходящим у двери.       Сир Барристан стоял, скрестив руки на груди, и пристально смотрел на мальчика, освещенного солнечным светом. — У него доброе сердце, — пробормотал он. — И свет, который привлекает других, даже тех, кто сломлен.       Стоявший рядом с ним сир Джонотор усмехнулся. — Этот мальчик — дикий огонь, который только и ждет, чтобы его подхватили. Но боги… он ярко горит.       Он позволил последней ноте задержаться — хрупкой, исчезающей, как дыхание на стекле.       В комнате было тихо.       Затем один негромкий хлопок. Другой. Затем снова — тихо, рассеянно, благоговейно.       Некоторые захихикали. Другие прислонились друг к другу, склонив головы друг к другу.       Он подождал, пока они снова успокоятся.       Затем он заговорил.       — Подойдите поближе, вы все.       Они вошли, притихшие в ожидании.       — Начиная с завтрашнего дня, — сказал Эймон, — ваша жизнь изменится.       Дети моргнули.       — Каждое утро леди Элира будет приносить вам хлеб — по одной буханке на каждого из вас. Никаких ссор, никаких криков. Вы пойдете к ней, и она присмотрит за вами.       Вздохи. Прерывистый шепот. Один маленький мальчик расхохотался, решив, что это игра.       — Но ты должен ее слушать, — мягко продолжил Эймон. — Она делает что-то смелое, что-то хорошее. Не расстраивайте ее. Обещаете?       Маленькие головки закивали. Маленькие ручки взметнулись вверх, словно принося клятву богам.       Эймон встал, отряхивая плащ. Его тень вытянулась за спиной.       — Мне пора идти. Но я вернусь. Я обещаю.       Дети бросились вперед — не для того, чтобы остановить его, а чтобы обнять. Коснуться его руки. Сказать «спасибо» глазами и сердцем.       Он повернулся к своим товарищам, укулеле висела у него за спиной, а веточка лаванды была аккуратно заправлена за ухо.       Элира стояла в дверях и наблюдала за происходящим, скрестив руки на груди.       Она молчала. Сначала не говорила.       Но в глубине души она благодарила — не за деньги или хлеб.       А за нечто гораздо более редкое.       За мальчика, который приходил, не спрашивая.       Который давал, не спрашивая.       И уходил, не получив похвалы.       Какой принц так поступает?       Она смотрела ему вслед, пока он не исчез в свете уличных фонарей и тени.       Затем, прижав руку к груди, она прошептала:       — Спасибо тебе, мой принц… за то, что дал им будущее.

***

      Солнце опустилось низко, окрасив город в золотой цвет, когда Эймон и его спутники направились к улице Рыботорговцев, где их ждал секретный туннель. Улицы затихли, охваченные краткой паузой между суетой и вечерним покоем.       Принц шел рядом с сиром Барристаном, по-прежнему аккуратно заправляя за ухо веточку лаванды.       — Я начал получать ежемесячное пособие, — тихо сказал он, словно высказывая свои мысли вслух. — Сорок золотых драконов. Я планирую отдать тридцать из них Томлину, чтобы хлеба хватала. Остальные десять пойдут Элире. Для детей.       Барристан ответил не сразу. Он просто потянулся и положил твердую руку на плечо Эймона — молча, уверенно.       — Ты хорошо поработал сегодня, — сказал рыцарь тихим голосом, в котором звучала тихая гордость.       Принц улыбнулся, тяжесть прошедшего дня немного спала с его плеч.       Чуть впереди в задумчивом молчании шагал Рейгар, нахмурив брови и скрестив руки на груди, словно все еще переживая все, чему они стали свидетелями — бедность, смех, музыку, перемены.       Эймон ускорил шаг и наклонился к нему.       — Эй, — сказал он, легонько подтолкнув его локтем. — Хочешь научиться играть на укулеле?       Мальчик моргнул, оторванный от своих мыслей. — Что?       Эймон ухмыльнулся. — Укулеле. Я научу тебя. У меня есть еще несколько вариантов, над которыми я работаю. Могу даже сделать тебе такую же.       Рейгар поколебался, затем кивнул. — Да… Мне бы этого хотелось.       Ухмылка принца стала хитрой. — Но это будет тебе дорого стоить.       Рейгар прищурил глаза. — Чего это мне стоило?       — Десять золотых драконов в неделю. Плата за обучение, — торжественно ответил Эймон.       Тот застонал. — Это грабеж.       — Нет, — с ухмылкой сказал Эймон. — Это бизнес, младший брат.       Королевский гвардеец усмехнулся у них за спиной.       — Осторожнее, — сказал Освелл, ухмыляясь. — Скоро все королевство будет платить за то, чтобы послушать его.       Джонотор покачал головой. — Он уже обмотал Рейгара вокруг струны своей арфы.       Их смех затих, когда они добрались до узкого кривого переулка рядом с улицей Рыботорговцев, заваленного ящиками, разбитыми бочками и вонявшего старой рыбой. Влажный камень блестел под ногами там, где сточные воды собирались в неподвижные лужи.       Эймон взглянул на покосившуюся вывеску наверху.       — Вот, — тихо сказал он.       Он откинул в сторону свисающий брезент, присел на корточки и сунул руку за расколотую бочку. Его пальцы нащупали рычаг, спрятанный под расшатанным камнем.       С тихим щелчком часть стены сдвинулась.       Узкая деревянная дверь со скрипом отворилась, открывая темный, пропахший плесенью коридор, который уходил вниз, в тишину.       Освелл шагнул первым, задев рукоятью меча стену. За ним, слегка пригибаясь, последовал Рейгар, а затем Джонотор. Эймон подождал у входа, окидывая переулок последним взглядом…       И замер.       Маленькие глазки смотрели на него из-за ящика. Трое детей — с широко раскрытыми глазами, запыленные и знакомые. Среди них была маленькая девочка, с которой они виделись раньше, она держалась за край своей поношенной туники.       Принц тихо подошел к ним. — Вы следили за мной? — спросил он, скорее с любопытством, чем строго.       Девочка торжественно кивнула. — Ты так и не назвала нам своего имени.       Он удивленно моргнул. Затем опустился на колени, чтобы быть с ними на одном уровне.       — Меня зовут Эймон.       Она склонила голову набок. — Я Найла.       Он улыбнулся. — Найла. Какое милое имя.       Мальчики позади нее переминались с ноги на ногу, но ничего не говорили, продолжая наблюдать.       — Это место, — сказал принц, оглядываясь на туннель, — должно остаться в тайне. Оно ведет туда, куда тебе нельзя ходить.       Девочка заколебалась. — Ты покидаешь нас?       Эймон смягчился. Он нежно провел рукой по ее спутанным волосам.       — Я навещу тебя. Я обещаю.       Она выглядела неуверенной.       Эймон поднял мизинец.       — Ты знаешь, что это такое? — спросил он.       Она покачала головой.       — Это обещание, которое нельзя нарушать. Мы называем это «клятва на мизинце».       Он протянул руку.       Она поколебалась, затем обхватила его мизинец.       Их мизинцы соприкоснулись.       Она улыбнулась.       Он тихо рассмеялся, затем снял шапочку, которая весь день скрывала его серебристые волосы, и осторожно надел ее ей на голову. Ее глаза расширились, когда свет упал на его волосы, и на мгновение у нее перехватило дыхание.       Эти фиалковые глаза. Эти серебристые волосы.       Ее взгляд скользнул от шапочки к его волосам… затем к глазам. Она застыла. Не от страха, а от чего—то другого — от благоговения. Понимание. Трепет.       Распознавание.       Эймон увидел, как улыбка расцвела на ее лице, и подмигнул.       — А теперь идите домой, леди Найла, — сказал он игриво-царственным тоном. — Берегите остальных.       Она кивнула, коснувшись пальцами полей шапочки, словно это было что-то священное.       У входа в туннель его уже ждал сир Барристан.       Принц подумал о лаванде Найлы. О тихом голосе мальчика. И о смехе, который наполнял потрескавшуюся каменную улицу.       Он не менял мир. Еще нет. Но сегодня он изменил несколько сердец.       И, возможно — только возможно — именно так должно начинаться каждое королевство.       Он бросил последний взгляд на детей.       Затем скользнул в темноту.       Деревянная дверь со скрипом закрылась за ним. С тихим щелчком замок встал на место.       На улице Найла стояла в переулке, не сводя глаз с запечатанного камня.       Она не произнесла ни слова. Она только протянула руку и коснулась шапочки на своей голове.       И улыбнулась — потому что теперь она знала его имя.       И она никогда его не забудет. Не имя. Не обещание.       Не тот день, когда ее мир начал меняться.