Старые воспоминания

      Я не открывал дневник уже очень давно. Наверное, с тех пор как… Я даже не знаю сколько лет прошло. И не открыл бы, если бы не полез в шкаф и не нашел старенький блокнот со слегка потертым коричневым переплетом. Надо признать, несмотря на возраст, он все еще выглядел достаточно солидно. Помню, у меня появились деньги, и я купил его в книжном, который теперь давно закрыт. Будучи подростком, я так радовался, что смогу записывать свои мысли в отдельное место. Тогда у меня была сильная тяга к выплескиванию эмоций. А так как я не мог позволить себе делать это открыто и громко, то бумага как раз стала тем самым пространством, где я мог не стесняться в выражениях и описывать все свои негодования.       Открыв твердую обложку, я услышал характерный для залежавшихся книг хруст. И запах состарившейся бумаги, и даже дома, в котором я жил ребенком! Мои губы тронула улыбка, а пальцы провели по форзацу, по титульному листу, где на ровных линиях корявым почерком красовалось мое имя. Я намеренно писал так неаккуратно. Это был своего рода протест.       В комнате тикали часы, с улицы, через открытое окно, доносились разговоры прохожих и плач недавно родившегося у соседей ребенка. Меня он отнюдь не раздражал, но я часто испытывал тревогу, слыша его. Теперь-то я хорошо понимаю, откуда взялось это чувство. В детстве мне запрещали быть громким; родители сердились, если меня было слишком много. А я, конечно, хотел внимания… Сейчас я переношу образ своей семьи и свой опыт на соседей и приходится часто напоминать себе, что у них все хорошо. Никто не станет лупить малышей за вполне естественные реакции на… Ну, что? Боль в животе, наверное, не знаю.       Записи в дневнике не были слишком длинными. Но их можно назвать сплошными комками эмоций. Кое-где виднелись слегка размытые чернила. Это давно высохшие слезы. Тогда я безумно стыдился своей слабости, а теперь мне хочется обнять того несчастного мальчика. И сказать, что его чувства – это более чем нормальная реакция на происходившее.       Семнадцатого июня шестьдесят девятого года мне удалось отпроситься у родителей и пойти гулять с друзьями. До сих пор помню, как мне понравилось у небольшого озера в лесу. Домой было велено прийти до восьми. Я опоздал. Всего на жалкие три минуты! За это отец посадил меня на домашний арест на соответствующее количество недель. Каким несправедливым мне это казалось! Особенно потому, что старшей сестре разрешалось гулять чуть ли не до полуночи. Ее всегда любили больше, ей всегда доверяли. “Рейчел, гордость семьи”, так заканчивалась эта запись.       Следующая была от двадцать второго числа. Мой отец, известный в своих кругах банкир, открыл новый филиал в соседнем штате и решил пригласить парочку друзей к нам домой, отметить такое событие. В тот день я надел любимую рубашку в тонкую светло-голубую полоску и спустился, чтобы открыть дверь пришедшим гостям. Все было хорошо, пока сестра не решила поиздеваться.       – Ты плохо причесался, Фредди, – судя по записи, она окинула меня своим фирменным брезгливым взглядом. Я усмехнулся, представляя, как ее верхняя губа приподнялась. Рейчел часто так делала, когда что-то ее не устраивало. Я перевернул страницу. – И что это на тебе? Рубашка мятая и с этими брюками не смотрится. Сходи переоденься, чтобы родителям не было стыдно за тебя.       А дальше я сделал то, о чем прочитав сейчас, испытал прилив гордости.       – Никто не просил совета, если ты не заметила.       Тут вмешалась мама:       – Фредди, разве так можно? Тебе следует извиниться.       – Но Рейчел первая начала! – огрызнулся я. – Почему все время я виноват? Пусть она извиняется.       Этих строк не существовало бы, если бы не мой дорогой отец. Он как будто специально возник в дверях и услышал нашу перепалку. В тот момент я был, словно кот, которого погладили против шерсти, и на его замечание ответил в грубом тоне. Сейчас я совсем не помнил этого эпизода, но строки, написанные моей рукой, не могли лгать. Родитель отчитал меня. Громко, прилюдно. Двенадцатилетнему мне пришлось слушать воспитательный монолог в присутствии гостей и краснеть. Возможно, у меня были некоторые писательские способности, раз даже читая это сейчас, мне стало не по себе. Как будто снова все взгляды прикованы ко мне. Отец грозился продлить мой домашний арест до осени, но в конце концов успокоился и даже не отправил в свою комнату! Однако я остался без любимого десерта – шоколадного торта. И снова я был в унизительном положении. Я надеялся тогда – и сейчас надеюсь с новой силой – что люди, приходившие в гости в тот день, уже не в том возрасте, чтобы помнить этот позор.       Читая все это, начинает казаться, что отец был единственной причиной вести дневник. У меня как будто присутствовала некоторая фиксация на нем. Собственно, по большей части это являлось правдой. Я не собирался мириться, но и выступать против него в открытую не мог. Начиналось все с того, что я сердился из-за его несправедливого отношения ко мне. В первых заметках я устраивал бунт на бумаге. Потом постепенно стал анализировать и размышлять. Предполагать, почему он считает лучшим способом воспитания унижения и обесценивание. А вот тут пришел к выводу, что, должно быть, он думает, это научит меня уверенности. Но его методы действовали с точностью до наоборот.       “Вот это для тебя трудно?", "Как ты, мой сын, мог додуматься до такого?", "Ты мало стараешься. Бери пример с Рейчел". "Я даю тебе все самое лучшее, и вот так ты хочешь мне отплатить?". "Разве это повод для гордости?”. Даже сейчас я мог воспроизвести в голове эти фразы с алмазной точностью, настолько они въелись в мой мозг.       А вот эту страницу я помню. Мои пальцы дрожали в тот момент. Буквы из-за этого плясали кан-кан.       Небольшая предыстория: я учился в престижной школе, где требовалось носить форму и соблюдать множество правил, а также там велся рейтинг. Нужно было хорошо учиться и проявлять активное участие в общественной жизни школы. И каждый месяц вывешивали списки. Первые трое учеников считались чуть ли не небожителями. Их все очень уважали. Моя сестра неизменно была одной из них. А мне едва ли удавалось быть в первой двадцатке. И в то время как Рейчел получала свою порцию похвалы и гордости от родителей, мне доставалось очередное недовольство моей ленью и нежеланием хотя бы раз порадовать отца с матерью.       Так вот, однажды я решил действительно быть таким, каким они меня считали. Оболтусом и бездельником. Я совсем не старался в учебе, много пропускал и грубил преподавателям. В итоге я съехал в рейтинге до самых низов. Такая резко упавшая успеваемость встревожила учителей. Моих родителей вызвали в школу. Помню, как мы шли по длинному коридору в кабинет директора. Это была суббота. Мистер Браун и миссис Уотсон, учительница, курировавшая наш класс, любезно предложили сесть на мягкий дорогой диван. Я собирался сесть рядом с матерью, но отец, разумеется, не упустил шанса помучить меня стыдом. Он велел мне стоять, раз все собрались обсуждать мою успеваемость. Я видел, что неловко стало даже учительнице. Тем не менее она начала рассказывать то, что я и так знал.       Все это время я стоял у стены, заложив руки за спину. В какой-то момент начал ловить на себе сердитые взгляды отца. В его глазах мелькало нечто большее, чем обычное недовольство. Возможно, ярость. И было из-за чего! Мистер Браун как-то не очень грамотно подобрал слова, и из его уст все прозвучало так, будто моя упавшая успеваемость – целиком и полностью вина родителей. Я услышал только хвост этой фразы, но достаточно, чтобы понять все. Директор заговорился о воспитании, чем лишь усугубил ситуацию. Мой отец крайне не любил, когда его поучали. Не став дослушивать, он резко встал. Мама поднялась следом и вежливо попрощалась с учителями, пока наш грозный глава семьи грубо взял меня за локоть и вывел из кабинета. Казалось, на руке останутся синяки от силы, с которой он сжимал ее. Но я слишком испугался тогда, чтобы возразить. В тот момент я думал, что дома ждет серьезный разговор, не подозревая, что он будет отличаться от обычной беседы.       Мы вернулись в наш великолепный двухэтажный особняк. Отец велел мне быть в его кабинете через пятнадцать минут. Раньше он никогда не откладывал серьезные разговоры, взять, к примеру, тот день, когда пришли гости и он отчитал меня при всех, хотя мог сделать это после того, как все уйдут. А тут аж четверть часа ждать!       Время подошло, я постучал и услышал приглашение войти. Родитель сидел за столом, равнодушно пробегая взглядом по какому-то документу. Он посмотрел на меня и поднялся, говоря подойти ближе. А потом начал разглагольствовать о том, как сильно я опозорил его и маму, о том, что вместо того, чтобы приложить усилия и быть достойным своей известной фамилии, я сделал все, дабы растоптать свою репутацию. И, наконец, о том, что меня следует выпороть.       Я не успел ничего понять, как оказался прямо перед столом, а за спиной прозвучал приказ. Не ослышался ли я? Но грубое “ты, что, оглох?” явно говорило, что мне не показалось. А стойко ощущаемый на спине взгляд лишь поторапливал. Как неловко и стыдно это было! Мой мозг отказывался верить, что это происходит со мной. Я даже подумывал развернуться и убежать. Кажется, я посмотрел на дверь, а затем внезапно услышал, как звякнула пряжка.       – Если я буду ждать еще хотя бы минуту, то получишь ты вдвое больше, – по тону можно было судить, как серьезно он настроен. И, видя, что я дрожащими руками потянулся к пуговке на брюках, добавил: – Надо же, послушание все-таки не чуждо тебе.       Если бы я не был так испуган, меня рассердили бы эти слова. Но мне пришлось покорно спустить брюки, а потом его твердая рука наклонила меня над столом. Сердце бешено стучало в груди. Казалось, вот-вот вырвется наружу.       Я уже практически не читал запись. Глаза легко пробегали по кривым строчкам. Головой я полностью погрузился в тот день, в тот момент. Давно я не испытывал этого чувства. Прожить это снова…       Он выпорол меня. Тяжелый ремень из натуральной кожи без остановки опускался на мой несчастный зад. Я и не представлял, что это не просто громко, но и больно. Настолько больно! Вся часть пониже спины горела огнем. Наверное, я неосознанно попытался уйти от удара, раз отец прижал меня рукой. Не помню, кричал ли я. Должно быть, да. Это продолжалось долго, однако в итоге закончилось. Я не считал ударов, но думал, их было не меньше пятидесяти. Даже такое простое действие, как шевелиться, доставляло некоторые трудности после случившегося. Я еле вернул штаны на место и встал, не зная, можно ли мне идти. Тут отец подошел и протянул кулак с ремнем. “Целуй”, велел он. Я опешил и недоуменно посмотрел на него. Что-то в его взгляде очень мне не понравилось. Пришлось, скрепя сердце, отвернуться от своей гордости и сделать это. До сих пор помню, как губы коснулись прохладной ямки между костяшками указательного и среднего пальцев. Потом он коротко кивнул на дверь, как бы давая понять, что больше не хочет меня видеть. Я бы умчался, но и ходить-то теперь было болезненно, так что я медленно потопал в свою комнату, где обессиленно упал на кровать и, хоть и не планировал, горько расплакался. Так и появилась эта запись.       С тех пор я долгое время действительно старался хорошо учиться и во всем слушаться. Отец видел это. И тогда он решил, что все благодаря его новому ужасному методу воспитания. Я не хотел повторения такого урока, но все же в один момент порка стала неотъемлемой частью моей жизни. И теперь в ней оставалось совсем мало радостей.