целует утро в спину, твой лоб упёрся мне в ладонь

Это дурацкое развлечение, но экспедиционный караван движется так медленно, что ничего другого и не придумать. Кайро просит еще одно имя и Сохре, сдерживаясь, чтобы не закатить глаза, называет собственное. Геолог замолкает на мгновение, быстро пролистывая тяжелый словарь мертвой речи. — Ну? И что оно означает? — нетерпеливо тянет девушка. — Знаменитая, — наконец, сообщает Кайро и резко отворачивается, едва лишь подняв от книги глаза. Сохре устало вздыхает. От того, какой влажный воздух, шелковый платок, закрывающий затылок, постоянно спадает на плечи; непослушные темные кудри вьются, выглядывая из-под резинки абаи. Она устало и уже в который раз поправляет хиджаб. В ладонь, потеющую под плотными перчатками, неожиданно ложатся три булавки. Сохре сжимает кулак и удивленно встречается взглядами с красными глазами. Молодой коллега смотрит равнодушно. Он не религиозный; даже не делает вид, что собирался отвернуться. — Спасибо, — произносит Сохре одними губами. Зандик пожимает плечами, и она наконец-то закалывает непослушный платок так, чтобы закрыть аурат*. Холодный взор отслеживает каждое движение; как она заправляет выбившуюся прядь прически под хиджаб, резинка которого уже надавила на лоб, щеки и подбородок; как она стягивает платок, чтобы расправить шелк, и как она собирает под пальцами ткань до того, как закрепить булавками. Сохре осознает, как чувствуют себя лягушки, которых она препарирует, и тяжело сглатывает. Зандик издает странный, хриплый звук; не то недовольство, не то удивление. Он молодой и чертовски красивый; с мягко вьющимися волосами, до того белоснежными, что кажутся голубыми, с карими светлыми глазами, бросающими немой вызов каждому, на кого только взглянут, и тонкими, обветренными губами, которые он использует только для того, чтобы спорить, доказывать и ругаться. Сохре вздыхает и отворачивается; мысленно считает про себя, сколько придется молиться, чтобы изгнать грешные мысли. Она тоже молодая — и никакой платок, сжимающий виски, и балахон, скрывающий тело, не изменит этого. Не скроет тоже; Сохре почему-то краснеет и прячет взгляд в собственные ладони; под перчатками обкусанные ногти. А караван трясется, и над головами шумят джунгли. Дорога тянется уже третьи сутки, одинаково безуспешные и наполненные лишь пустыми разговорами; где бы не скрывался древний храм, он прячется так хорошо, что кажется, они ходят кругами. Может, это древние технологии. Может, Лютер неправильно расшифровал археологические заметки, но старик не признается, даже если вжать в дряблое горло кинжал. — А тебе неинтересно значение собственного имени? — спрашивает Кайро так, чтобы Зандик оторвался от книги, которую читает — анатомическое пособие. Юноша морщится, как от головной боли. — Нет, — звучит первый слог, но геолог уже листает словарь. Зандик вздыхает и откидывается на неровно натянутое полотно, устало прикрывая алые глаза. Вытягивает ноги так, что Сохре приходится сдвинуться; подогнуть под себя колени. Крючковатый, неизменно грязный палец скользит между неровными строками, пока Кайро не объявляет, громогласно и уверенно: — «Еретик». Караван наполняет смех, будто это какая-то очень смешная шутка, непонятная лишь Сохре. Но она действительно чужая для маленькой экспедиционной группки; биолог, а не инженер или механик. Амурта занимает другое крыло, и она не встречалась с этими мужчинами до того, как села в короб повозки. Не хохочет лишь Зандик. Кривая гримаса перерастает в оскал, и он прячет лицо в собственные колени. — Это красивое имя, — зачем-то вступается Сохре; но, возможно, стоило промолчать. Лютер и Кайро переглядываются.