скорей умру, чем двинусь, если только осторожно

Спустя еще час, когда медленно загорается закат, караван останавливается. Еще рано ставить лагерь, думает Сохре, и Зандик, кажется, думает так же, просыпаясь и резко садясь, возмущенно открывая рот. Но Кайро спрыгивает на грунт, прижимая к себе молитвенный ковер. Лютер тоже, как и другие многочисленные ученые. Сохре не двигается; интенсивно опять рассматривает собственные перчатки. Вдали от городской жизни, где не поет мечеть, она не желает молиться. Отец все равно не узнает; он даже не догадывается, что она исследует джунгли с мужчинами, а не гостит у бабушки. — Ты не молишься? — удивляется геолог. Лютер опускает Кайро легкий подзатыльник и мужчина округляет глаза; низко кланяется и извиняется одними губами. Сохре скромно кивает, опять поправляя платок. Пусть думают, что она нечистая, чем то, что уже давно неверующая. Повисает тишина; отдаленно слышно, как Лютер распевает молитвенные рядки. Зандик тихо смеется, ворочаясь между мешками, где хранится провизия. — Не жарко? — издеваясь, спрашивает юноша. Голос звучит хрипло; то ли потому что он спал, то ли потому что давно молчал. — А тебе? — кривится девушка. Зандик демонстративно расправляет подол мятной мантии и ослабляет воротник белоснежной рубахи; ткань мягко скользит под тонкими, длинными пальцами. Он немного, самую малость, приоткрывает алые глаза. Сохре осознает, что все это время откровенно пялилась. — Мне — нет. Но я и не вру, что кровоточу, чтобы не читать намаз, — лениво произносит юноша и потягивается. На пол повозки громко падает анатомический справочник, который он читал до того, как заснул. Разве Зандик не инженер? Сохре наклоняется, чтобы подобрать атлас; юноша тоже, и на короткий миг они соприкасаются пальцами, накрывая ладонями красный переплет. Девушка отшатывается так, будто обожглась. — Ты биолог, Сохре? Не зная, почему он спрашивает, она все равно кивает; платок опять съезжает. Зандик хмыкает в ответ и резко садится; вытягивает ладонь и взвешивает между пальцами шелковый материал до того, как накинуть на лоб Сохре. Ткань падает неправильно, закрывая глаза и лицо. Зандик смеется. Сохре чувствует себя, как кукла, когда осторожное прикосновение не останавливается; когда юноша вновь тянет за платок и он, будто сброшенная змеиная шкура, соскальзывает на деревянный пол телеги. Она не понимает, почему не противится. — А мне сказали, что кухарка. Я даже уточнял несколько раз, — наклоняется юноша, чтобы заглянуть в открывшееся лицо. — Я тоже спрашивала про тебя, — признается в ответ Сохре; Зандик так близко, что она различает веснушки, которые укрывают переломанный нос. Самые молодые участники экспедиционной вылазки; что-то неправильное просто суждено случиться. Может, поэтому отец был настолько против, чтобы Сохре поехала. Зандик щурит алые глаза; явно размышляет, вранье это или правда, и между светлыми бровями собирается морщина. Он думает так громко, что сложно не засмеяться. — Хм, и что? Я тоже повар? Или же уборщик? — наконец, уточняет механик. Интересно, между сколькими еще вариантами он выбирал, что ответить. — Монстр, — легко отзывается Сохре и уже она подается вперед; и уже юноша отшатывается. Это игра, в которую девушка тоже знает, как играть, пусть даже и участвует первый раз в жизни. — Что тебе уже сделали второе предупреждение. Третье, и тебя исключат. Кайро еще сказал, что молодой инженер противится сакральности жизни и ни во что ни ценит человеческое существование; это обратно всему, чем руководствуется Амурта. Молитва скоро закончится. Сохре подхватывает платок и нехотя, небрежно завязывает, даже не заботясь разровнять ткань или подколоть булавками. Зандик опять завороженно провожает глазами каждый жест. — Тогда неудивительно, что Лютер сделал тебя и меня напарниками, — звучит усталый вздох. — Единственная женщина и «еретик». — Я не знала, — произносит Сохре недовольно, разочарованно. Она знала, что работа парами — залог безопасности, но все же надеялась, что это будет геолог или ботаник, а не механик. Особенно не юноша, который, как шепчут, ненавидит жизнь, как концепт. Взгляд падает на анатомический атлас и неприятное подозрение заползает в грудь. Но Сохре отталкивает от себя тревожность, — или чувство самосохранение, — и выдавливает кривой полумесяц улыбки. — Что ж, поздравляю, партнер, — протягивает Зандик ладонь. — Все, что меня интересует — это заброшенный храм. Сохре горько смеется. — Меня — все кроме, — но отвечает на рукопожатие, хотя это, конечно, неправильно. Но боги давно оставили джунгли, и когда караван трогает вновь, они наконец-то добираются до разрушенной деревни.