я не могу понять: когда, зачем и как

То ли свобода, то ли влажный воздух, то ли ладонь юноши, сжимающая локоть, но что-то определенно пьянит. Зандик разводит низкие ветви, чтобы не пришлось наклоняться; Зандик шипит, чтобы она смотрела под ноги и Зандик аккуратно распутывает подол абаи, когда ткань цепляется за кустарники. Хотелось бы знать почему и зачем он это делает, даже если действует, кажется, абсолютно отвлеченно, будто инстинктивно. Красные глаза внимательно всматриваются в тени между экзотическими деревьями; ищут, молят и жаждут малейшей ориентир, указывающий на храм. Но джунгли надежно хранят собственный секрет, не страшась того, как механический факел разгоняет мрак. Очередная ветка преграждает путь; очередное дерево опаляет пламя. Когда Сохре опять выдыхает тихое спасибо, юноша велит заткнуться. Скоро, когда на глаза попадается узкое устье реки, пути расходятся. Сохре и Зандик не прощаются, лишь обмениваются короткими кивками до того, как разделиться; она, чтобы пойти вниз по течению, а он — в непроходимые джунгли. Пока огонь в ладони юноши не поглощает тьма, девушка следит, как он мелькает между причудливыми деревьями и гигантскими растениями. Он не пропадет, а она… Вода прохладная, но проточная, — и достаточно мелкая и прозрачная, чтобы крокодил не подкрался незаметно. Глупый страх, но Сохре, как биолог, знает, какими зверями и тварями полнятся джунгли. Так много ткани… Каждый слой открывает новый аурат, пока девушка наконец-то не освобождается от последней накидки. Ветер приятно обдувает голое тело, пока Сохре распускает тугой пучок прически. Девушка запускает ладони в мокрые от влаги кудри и треплет, пока не исчезает напряжение. Пряди падают на плечи; наконец-то проходит слабая, но постоянная головная боль, которую она даже не осознавала, что терпела. Рот покидает облегченный стон, и Сохре медленно входит в устье реки. Раздается еще один всплеск. Она почему-то уже знает, кто это, но все равно закрывает глаза и считает про себя до десяти. Сбивается, не доходя и до пяти, и разворачивается. Молодость не порок, но желание нравится — грех. Привлекать, соблазнять, манить… Что-то, что не скроет и даже самый широкий балахон из самой черной ткани. Что-то не плохое, но неправильное; оно ширится и растет в Сохре, пока между ногами не собирается тугой, пульсирующий ком. Зандик стоит в устье реки по пояс; мятная мантия лежит между теми же камнями, где Сохре скинула ткани абаи. Тело юноши стройное, загорелое; здоровое, с плотными мышцами и виднеющимися мускулами. Плечи рассыпавшимися звездами украшают веснушки. Взгляд Сохре скользит и не замирает; щеки опаляет румянец. Юноша закрывает лицо ладонями, но оставляет между пальцами щели; двумя лунами горят красные глаза. — Ты красивая, — спустя какое-то время, нарушается тишина. Это не звучит как научный факт или медицинское наблюдение. Забавно. Она почему-то думала, что Зандик так не умеет. — Ты тоже, — отзывается Сохре, но в ответ получает недовольный оскал. — Нашел, что искал? Ладони юноши укрывает мазут, так что он очевидно врет, когда отвечает, что нет. Девушка не настаивает; разрушенный храм — единственное место, которое Сохре совершенно и абсолютно не интересно, какими бы древними и загадочными технологиями не наполнялись опустевшая святыня. Как биолог и как студентка Амурта, где жизнь есть самое важное, самое святое благо, гигантский каменный могильник не то место, где бы она желала побывать. — Но отыскал кое-что другое, — добавляет юноша и брызгает Сохре в лицо; она наконец переводит взгляд на ночное, беззвездное небо. — Боги простят тебя за то, как ты только что смотрела на меня? — Нет, — пожимает девушка плечами и вместо того, чтобы отстраниться, чтобы смущенно выйти на берег, чтобы прикрыться, делает шаг вперед. Голая грудь упирается в грудь юноши. Зандик замирает. Свобода туманит рассудок; первый раз в жизни за Сохре никто не следит, ни отец, ни тетушки, ни бабушка, и она моментально теряет контроль; ныряет в темный омут того, про что запрещено и думать. Она так боялась, что упустит жизнь, про которую читает и которую изучает под увеличительными стеклами, но не проживает… Так страшилась естественного и неизбежного течение времени, что хватается за первый шанс ошибиться. Ох, она прекрасно знает, что поступает неверно. Но первый грех Сохре — это то, что она женщина. И уже второй — что опускает ладонь на грудь юноши и приподнимается на цыпочки, чтобы еще раз заглянуть в алые глаза. Запястье мягко обхватывает крепкая рука, от которой все еще разит металлическими запахами; машинное ли масло или кровь? — Сохре, — хрипло звучит собственное имя, покидая чужой рот. Разве Зандик не намекал, что не против? Не манил, не соблазнял, не привлекал? Не скользил тонкими пальцами по шелковой ткани, вынуждая приоткрыть лицо? Не протягивал ладонь, когда прекрасно знал, что это запрещено? Не вернулся в устье реки, где знал, что она купается? Что это, как не приглашение? И кто Сохре такая, чтобы отказываться? Он молодой — и красивый тоже. Не может не знать про это, не догадываться, не ощущать власть. Почему же тогда выглядит столь удивленно? Но то ли смущение, то ли неловкость быстро покидают лицо юноши; красные глаза туманит что-то, в чем Сохре чувствует странное, ядовитое родство. Желание ошибаться. На таз опускается сильная хватка; юноша притягивает к себе так, пока они не упираются, бедро в бедро. Жар чужой похоти давит на живот. — Я бы хотела… поцеловать тебя, — говорит девушка и впивается подбородок юноши пальцами так, чтобы между губами оставался только выдох. Сохре отчаянно надеется, что Зандик обманется и поверит, что она делает это не в первый раз. Даже если трясется, как осенний лист. Хотя он наверняка чувствует; между плотно прижатыми телами не проникнет даже святой дух. — Да, я считал визуальные и контекстуальные подсказки. Не обязательно было так же сообщать про это, — усмехается Зандик. — Или тебе нужно дозволение? Жестокий, злой хохот пронзает мрак; гам и шум жизни, наполняющий джунгли, — птичье пение, звериные крики, дыхание земли, — затихает. И несмотря на тепло между телами, несмотря на душный, влажный воздух, Сохре пробивает дрожь. — Разве это не мило? Ночь ну просто полнится подарками! — улыбаясь неестественно хорошо, произносит юноша; резко и грубо на рот ложатся чужие уста. Сохре едва не теряет равновесие, но на стан, впиваясь почти до боли, опускаются руки юноши, и не отсраниться, не спастись. Так много и так мало, так дурно и так сладко; голова кружится, а глаза закрываются сами по себе. Злой поцелуй перерастает в что-то тягучее и вязкое, когда девушка неуверенно отвечает на прикосновение, когда ладони впитываются в кудрявые пряди, не позволяя, чтобы Зандик отстранился. Это почти больно; то, какая нужда и как сильно пронзает тело, чтобы короткими пульсациями молит, что миг длился вечно, чтобы дыхание не заканчивалось. Из груди вырывается стон, и в момент, когда девушка немного приоткрывает рот, язык юноши проникает между зубами. Резко, неожиданно, но Сохре до дури нравится, и она отвечает на новый, углубленный поцелуй так яростно, будто от этого зависит жизнь. Ладонь юноши проскальзывает между бедрами и она инстинктивно расставляет ноги; в горло заползает чужой довольный смешок; Зандик наклоняется, и новый поц… нет, укус ложится на чувствительное место, где бьется пульс. Юноша слегка оттягивает плоть зубами, и Сохре осознает, что останется след, но боги, она не зря носит бесформенные тряпки. Пусть пятнает; она лишь давит на светлый затылок, чтобы не останавливался. В ответ, шею щекочет жаркое дыхание. Юноша отстраняется лишь для того, чтобы заглянуть лицо, и Сохре на миг не знает зачем и почему, но красный взгляд не наполняет ничего хорошо. Только вот девушка уже не боится. Она охает, и она стонет, и она округляет глаза, и она дергается, и она понимает; он желал запомнить, какой звук она издаст и какое уязвимое, напуганное выражение она приобретет, когда он сорвет цветок, который она выращивала годами. Палец юноши внутри Сохре; и это не больно, и это не противно, и, боги, пусть случится что-то еще, Сохре надо, нет, Сохре нуждается, чтобы это ощущение не останавливалось, а лишь ширилось. Тугой ком под ребрами кажется, вот-вот развяжется. — Зандик… — широко открывая рот, шепчет девушка; она не понимает, что происходит, но желает, чтобы продолжилось. Заглядывает в алые глаза так, будто он — бог. Не еретик. — Расслабься. Ты справишься, — и на висок неожиданно нежно опускается поцелуй, и под сжатыми пальцами просачивается тонкая ладонь юноши, мягко заставляя разжать кулак. Зандик улыбается. Широко и довольно, и добавляет еще один палец. Большой же касается… Сохре знает, что это такое, она же биолог, и за что отвечает, но никакое научное описание не готовило к тому, как одно легкое нажатие заставит ноги ослабеть; как ритмичное поглаживание пронзит рассудок фейверками. Как невесомое прикосновение сделает так, чтобы глаза закатились, и небо, до того беззвездное, озарило кометами. Дыхание спирает в груди, но Зандик не останавливается; в одно движение подхватывает под бедрами и поднимает на руки; упирает между камнями в устье реки так, что уже точно не вырваться. Не то, чтобы хотелось. Ладонь, до того бывшая между ногами девушки, ложится на рот; предупреждение, что стоит вести себя тихо. Когда Сохре кивает, юноша усмехается. Рука падает на грудь, легко сжимая; но только лишь после того, как Зандик требовательно проникает пальцами в рот и Сохре чувствует собственный вкус. Это не должно нравится, но девушка осознает, что сделает что-угодно, чтобы продлить удовольствие; даже слижет сок собственной похоти с чужой ладони. Грех уже не отмолить. Сохре тихо, довольно смеется. — Биология? — насмешливо интересуется Зандик в ответ; лоб упирается в лоб, и даже дыхание, кажется, делится одно. Вдох в обмен на выдох. Абсолютная нужда туманит рассудок. — Анатомия, — утробно стонет Сохре, и уже она изучает рот юноши; уже она втягивает между губами тонкое полотно кожи, чтобы запятнать и пометить; и уже она требовательно поддается бедрами в такт тому, как растет удовольствие. Юноша входит резко, в один толчок, и жалеть абсолютно не о чем. Сохре думала, надеялась, будто что-то изменится, но она — все еще она, не чистая и не грязная, а такая, как обычно; даже когда на живот и в ладонь падает семя жизни. Зандик целует еще раз и тихо шепчет комплимент, который она слабо понимает; он использует пустынный диалект. Но поцелуй в лоб достаточно универсальный язык.