рассыпались по мне пряди твоих волос

Кайро не спешит, чтобы помочь с сумками, тяжелыми исследовательскими приборами и личными вещами. Точно, он же думает, что она нечистая, и сторонится, чтобы не прикоснуться, случайно или нет. Сохре закатывает глаза так, что видит край шелковой ткани, закрывающей лоб, и запрыгивает в караван, чтобы стянуть чемодан на битый камень площади. После долгой дороги сидя, девушка не желает ничего так сильно, как забится в первый попавшийся дом, свернутся даже на самой переломанной, пыльной кровати и наконец-то уснуть. А еще переодеться. Абая пропотела до последней прослойки; Сохре ощущает, что воняет. — Стой, — выныривает из противоположной телеги Зандик. Он тащит на себе полупустой рюкзак, а к груди прижимает анатомический справочник, который девушка видела, что прочитал от корки до корки уже в третий раз. Когда караван въехал в мертвое поселение, то начинал в четвертый. — Я справлюсь, — упрямится Сохре и спихивает чемодан на каменную площадь. Что-то разбивается внутри. Ругательство застревает между зубами. Юноша поднимает саквояж на колесики и любопытно наблюдает, как сквозь замки сочится голубой реактив. Он даже по-птичьи склоняет подбородок. Когда Сохре спрыгивает с повозки тоже, Зандик подставляет ладонь. Она не понимает зачем; вряд ли из-за того, что они невольные напарники. — Я не могу, — округляя глаза, девушка немо указывает на разворачивающийся лагерь. — Ах, — вздыхает в ответ юноша, удивленно, не разочаровано, и прячет ладонь в карман; сжимает в кулак. — Я выбрал крайний дом. Точно. Напарники делят кров; Сохре лишь надеется, что гениальный ученый додумался, что одной кровати недостаточно. Хотя надеяться на комфортный ночлег — глупо. Разрушенная деревня зияет дырявыми крышами, скалится выбитыми дверьми и щетинится разбитыми окнами. Катастрофа, которая поглотила поселение, была ужасной ровно настолько, насколько загадочной. Кажется, что земля рыдает многими голосами, взрослыми и детскими. Сохре замечает, как вдохновенно Зандик рассматривает разваленные постройки, и кривится. От юноши исходит аура смерти; может, поэтому он единственный, на кого не садятся гигантские малярийные жуки. Очередной комар опускается на плечо, но до того, как Сохре ударяет себя, Зандик сгоняет насекомое. — Почему крайний? — отзывается девушка, глядя на прямоугольник постройки, который медленно и неизбежно захватывает, поглощает природа. Джунгли пустили корни в крошечный домик, стоящий вдали от площади. Дверной проем преграждает жасминовый куст; выбитое окно закрывает цветущий папоротник. Это странно, осознает Сохре, даже если не ботаник. Катастрофа повлияла на регион; сделала невозможные вещи будничными. Поэтому она так и рвалась в джунгли; открыть новый вид чего-угодно, чтобы получить грант и съехать из-под отцовской крыши, чтобы наконец-то снять хиджаб и зажить, как вольная девушка, которых она встречает, когда гуляет портовыми улицами. Такими красивыми, такими веселыми, одетыми в легкие ткани и не скрывающими лицо; хвастающиеся замысловатыми прическами и диковинными украшениями. — Очевидно, чтобы незаметно выскользнуть в лес, когда наступит ночь, — смеется юноша. — Мне тоже надо, — хотя они наверняка преследуют разные цели; Зандик желает отыскать храм до того, как это сделает Лютер, а Сохре бы — просто помыться. Юноша тянет чемодан через щетинистые камни площади. Девушка тоже, подбирая длинный подол черной абайе, ускоряет шаг. Площадь полнится людьми (мужчинами) и она, как единственная женщина, ощущает легкое беспокойство, что если не скрыться в дом достаточно быстро, то Кайро действительно окликнет и попросит, чтобы она приготовила ужин. Сохре знает, что дурочка и что не откажет, а потому сутулится и упирает глаза в пол; надеется слиться с тенями ночи. Зандик опять издает неопределенный звук, то ли смешок, то ли вздох, и поджигает жасминовый куст, преграждающий порог постройки. Девушка отшатывается от неожиданности; юноша не носит божественное благословение и уж точно не обладает пиро-силами. Откуда пламя? Она лишь через миг замечает странный металлический инструмент, который он прячет в рукав рубахи. Возмущение застревает между зубами, а куст стремительно догорает, обращаясь в пепел. Это было необязательно. — А тебе для чего? Попасться на чьи-то клыки? — интересуется Зандик, пропуская Сохре первой в полуразвалившийся дом. Как галантно… Или может он проверяет, не рухнет ли потолок. — Я могу за себя постоять, — возмущается Сохре, осматривая крошечное помещение. Под пальцами осыпается влажная штукатурка. Когда-то это был уютное место, где наверняка жили люди; любили и плакали, горевали и надеялись. Но пришла катастрофа, и единственное доказательство когда-то яркой, наполненной событиями жизни — лишь детские каракули на печи, в которые почему-то больно вглядываться. Сохре отворачивается; Зандик рассматривает пустые, покосившиеся кухонные шкафчики и перевернутый стол, под который, девушка неожиданно осознает, не стоит заглядывать. — Боюсь предположить как, — спустя некоторое молчание, отзывается юноша. Он наклоняется, чтобы заглянуть в окно; считает пальцами, кому еще не спится до того, как ускользнуть в джунгли. А соседняя комната подтверждает подозрение Сохре — кровать крошечная и единственная. — И кому достанется пол? — разворачиваясь, раздраженно интересуется девушка, складывая руки на груди. Зря — любое движение ткани напоминает про трехдневную вонь. — Никому, — даже не оборачиваясь, кидает юноша. Голос опять звучит так, будто Сохре абсолютная дура. — Мне нельзя так. — Почему? — честно, без издевки спрашивает Зандик. Он опирается о подоконник, ожидая ответ. Красные глаза скользят по черной ткани, будто бы хиджаб не очевидная подсказка. — Зандик, я… — начинает Сохре, заламывая ладони; неужели юноша действительно не знает? Не издевается, не притворяется, не насмехается? — Только если посреди останется подушка, — почему-то сдается девушка; она все равно уже не молится. Так жаждет, чтобы освободиться, чтобы почувствовать себя, как элегантные иностранки, что не против и согрешить. Наказание и так последует за то, что Сохре сбежала в джунгли. Сколько не скрывай и не обманывай, отец все равно узнает; она лишь надеется, что тогда уже получит грант. — Мне все равно, — пожимает Зандик плечами. Гаснет последний факел. — Пошли.