Глава 7. Фантомные боли

      Я чувствовала, как горячее дыхание Чана опаляло мои губы. В полумраке спальни его глаза казались почти чёрными, а руки, которыми он упирался в матрас, напряглись так, что костяшки побелели. Я хищно улыбнулась, чувствуя, как адреналин мешался с дикой усталостью, превращаясь в какое-то безумное бесстрашие. Мои пальцы продолжали перебирать светлые волосы на его затылке, притягивая партнёра всё ближе.       — Ну же, доктор... — прошептала я, почти касаясь его губ своими. — Разве ты не говорил, что пациенту нужен особый уход?              Чан замер. На секунду мне показалось, что он сдастся. Его взгляд скользнул к моей родинке под глазом, а затем ниже. Я уже прикрыла глаза, ожидая того самого вкуса карамели, о котором грезила, но...       — Сори, — мужской голос прозвучал надломленно.       Он мягко, но решительно перехватил мои запястья и убрал мои руки со своей шеи. Я вздрогнула, открыв глаза. Чан аккуратно отстранился, выпрямляясь, и я почувствовала, как по телу пробежал холод от потери его тепла. Бан не ушёл, просто сел на край кровати, тяжело дыша.       — Ты сейчас не в себе от усталости, — тихо произнёс он, не оборачиваясь.       Я нахмурилась и присела в кровати, упираясь локтями в измятую постель. Обида, смешанная с горьким разочарованием, обожгла горло. Чан вздохнул и невинно, почти виновато взглянул в ответ на мои немые препирания.              — Чан, что-то во мне оттолкнуло тебя? Я перестала нравиться? — спросила я и, не дав ему возможности ответить, судорожно вздохнула и отвела взгляд. — Ну да, я понимаю. Ты, наверное, ожидал чего-то другого... светлого, лёгкого. Но моя жизнь такова. Я обычный человек с повседневными проблемами. На работе у меня куча обязанностей, которые я не могу разгрести. Никак не научусь отстаивать собственное «я» и не давать растоптать себя, или вытереть ноги, как об тряпку... Я тоже хочу жить иначе, стать другой. Той девушкой, в которую можно влюбиться по-настоящему.       В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Чан медленно повернулся ко мне. Его взгляд, обычно такой солнечный, сейчас был наполнен невыносимой, глубокой нежностью.       — Но я уже влюблён, — его голос обволакивал, как бархат. — Влюблён именно в такую, какая ты есть.       Я замерла, до боли прикусив губу, и вернула взгляд на Чана. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то рваном, сумасшедшем ритме.       — Тогда почему ты… отдаляешься? — с опаской, едва слышно спросила я.       Доктор негромко цокнул и покачал головой, в его глазах промелькнула искра чего-то невысказанного, тайного. Он пододвинулся ближе, вытянул руку и осторожно положил ладонь мне на щеку. Его горячая кожа мгновенно поделилась теплом, успокаивая внутреннюю дрожь. Я, будто маленький котёнок, была готова замурчать в полный голос от этого бесконечно заботливого жеста, но лишь тихо прикрыла глаза, наслаждаясь моментом, и позже вновь посмотрела на парня.       — Это ведь наш первый поцелуй, Сори, — романтично прошептал Чан, и его дыхание коснулось моего лица. — Мне бы очень хотелось, чтобы он был чуточку особенным. Не здесь, не в спешке, не когда ты валишься с ног от изнеможения.       Он начал медленно приближаться, сантиметр за сантиметром устраняя расстояние между нами. Его великолепные карие глаза прикрыли густые ресницы, а взгляд был прикован к моим губам. Я невольно приоткрыла их, сделав судорожный вдох, готовая наконец-то утонуть в нём...       Но Бан в последний миг слегка изменил маршрут. Его мягкие, пухлые губы коснулись моей щеки в невесомом, томительном поцелуе, от которого по позвоночнику рассыпались искры. Он задержался всего на секунду — долгую, как вечность, — а затем плавно отстранился, оставляя меня в плену своих обещаний.       Я шумно выдохнула, медленно подняла руку и накрыла ладонью щеку. Кожа в месте его поцелуя пылала, будто к ней прикоснулись живым огнем. В груди всё трепетало и разрывалось от нежности: то, как Чан был ласков, как трепетно оберегал мой покой, заставляло меня чувствовать себя драгоценной хрупкой статуэткой из тончайшего хрусталя. В его присутствии я, всегда привыкшая быть «железным бухгалтером», внезапно превращалась в маленькую девочку, окружённую безграничной, почти отеческой заботой.       Но когда высокая фигура парня поднялась, а матрас под его весом негромко проскрипел, я инстинктивно напряглась. Чан мягко улыбнулся и принялся поправлять моё одеяло, тщательно подтыкая края, словно укладывал ребёнка. В этот миг я с болезненным уколом в сердце осознала — он собирается уйти.       — Отдохни, поспи. Сегодня ты слишком много работала, — его голос был тихим убаюкивающим шёпотом. — Я, пожалуй, пойду.       Бан начал медленно отдаляться, но в самый решительный момент я упрямо выбросила руку вперед и перехватила его запястье, разрушая план незаметно скрыться в ночи. Я заглянула в тёмные глаза снизу вверх, по-детски поджав губы, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.       — Не хочу, чтобы ты уходил... не оставляй меня тут одну, пожалуйста, — жалобно прошептала я, вкладывая в эту просьбу всю свою беззащитность.       — Сори, здесь абсолютно безопасно, это моя комната, — начал было объяснять Чан, но я резко округлила глаза и принялась бегло осматриваться по сторонам.       Черт подери! Я была настолько вымотана, что даже не поняла, где нахожусь. Стены, мебель, запах — всё было чужим, незнакомым. Это не моя квартира. Я впервые в гостях у Бана!       — А что мы здесь делаем?! — ошеломлённо выдала я, приподнимаясь на локтях.       — Привёз тебя к себе, — спокойно пояснил парень, не выпуская моей руки. — Подумал, что искать ключи в твоей сумочке, пока ты спишь, было бы неправильно. Я не копаюсь в чужих вещах без ведома хозяина. Личные границы нужно уважать... даже если ты спишь у меня на плече.       Моя челюсть была готова упасть на пол с громким звоном. Я тряхнула головой, пытаясь прогнать остатки тумана. Сон смыло как рукой. Неужели я правда сейчас нахожусь в квартире доктора Чана?       — Я точно не сплю? — я подняла обе руки, желая протереть глаза, но совсем забыла, что сижу в неудобной позе, и равновесие тут же покинуло меня. Я начала заваливаться назад, прямо на подушки.       — Осторожнее, егоза, — усмехнулся Чан, мгновенно среагировав. Его ладонь легла мне между лопаток, надежно придерживая и не давая упасть.       — Могу я... сходить в туалет? — я решила, что мне жизненно необходимо выйти из этой комнаты и осмотреться, но нужен был веский предлог.       Парень понимающе сощурился. Его врачебная проницательность не подвела и здесь — он явно видел меня насквозь и понимал, что мне просто не терпится изучить дом, но доктор лишь мягко улыбнулся, позволяя мне эту маленькую скрытную «разведку».       Он встал, подал мне руку, помогая подняться с мягких простыней, и даже лично пододвинул к моим ногам свои домашние тапочки, стоявшие у кровати. Они были огромными, и мои ступни в них буквально утонули, что сделало меня ещё более похожей на ребёнка, примерившего папину обувь. Удерживая меня за локоть, Чан бережно вывел меня в полутёмный коридор.       — Вот здесь, — он указал на нужную дверь и мягко подтолкнул меня вперёд. — Если что-то понадобится, просто позови. Я буду на кухне.       Я зашла внутрь, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Пока я умывалась прохладной водой, мой взгляд лихорадочно метался по полкам.       Все было в идеальном порядке — настолько, что на секундочку даже стало страшно. Ванная комната Чана напоминала картинку из каталога о минимализме. Здесь не было ничего лишнего: белоснежный кафель сиял под мягким светом ламп, а хромированные смесители отражали пространство без единого пятнышка от высохшей воды. На полках царила строгая геометрия — флаконы с парфюмом стояли ровно в ряд, словно солдаты на параде, а стопка полотенец была сложена так безупречно, что казалась единым мягким слитком. Никакой пылинки, никакого хаоса. Чан определенно был перфекционистом, чья страсть к чистоте граничила с искусством. Я осторожно коснулась кончиками пальцев прохладного стекла флакона, пытаясь через этот порядок разгадать его мысли, почувствовать его ритм жизни. Но вещи молчали, храня безупречную дистанцию.              Я тяжело вздохнула, в последний раз взглянула на своё отражение в зеркале — растрёпанная, с покрасневшими глазами, я выглядела чужеродным пятном в этой стерильной красоте — и тихо вышла в коридор.       Гостиная встретила меня тишиной и полумраком. Она казалась довольно просторной, но отсутствие включенного света делало её таинственной. Я пошла на мягкое золотистое свечение, льющееся из кухни. Оттуда доносились тихие звуки: приглушённый стук посуды и мерное гудение техники. Чан определенно был чем-то занят.              Когда я вошла и замерла на пороге, выглядывая из-за дверного косяка, словно провинившийся котёнок, Чан обернулся. Его лицо тут же осветилось той самой тёплой улыбкой, которая всегда заставляла моё сердце таять.       — Решила провести инспекцию? — по-доброму подколол он меня, заметив мой любопытный взгляд. — Проходи, не бойся. Я как раз хотел предложить тебе согревающий чай.       Доктор указал на изящный чайник, который уже начал издавать характерный шум закипающей воды.       — Будешь чай с ромашкой и липой? Он отлично успокаивает, поможет снять стресс после твоей безумной смены и наконец-то уснуть.       Кухня Чана была под стать ванной: просторная, залитая мягким светом и пугающе чистая. Никаких крошек на столешнице, ни одной немытой чашки в раковине. Белые фасады шкафов отражали свет, создавая ощущение стерильной операционной, но в то же время здесь было странно уютно из-за аромата трав и тепла, исходящего от плиты.       — Чан, ты... ты правда живёшь здесь один? — спросила я, осторожно присаживаясь на край высокого стула. — У тебя так невероятно уютно и... чисто. Это какая-то особая врачебная привычка?       Чан тихо рассмеялся, разливая заварку по чашкам. Его движения были точными и уверенными.       — Привычка, выработанная годами в больнице, — подтвердил он, ставя передо мной дымящуюся кружку. — Когда вокруг тебя хаос и чужая боль, хочется, чтобы дома всё было на своих местах. Здесь я контролирую пространство, а не оно меня. Это даёт ощущение покоя. Но сегодня, — он хитро прищурился, — я готов простить тебе даже пару крошек на этом столе.       Я обхватила тёплую чашку ладонями, чувствуя, как напряжение в плечах начинает медленно отпускать. В этой светлой кухне, рядом с этим сильным и спокойным мужчиной, все офисные проблемы казались чем-то бесконечно далёким и неважным.        Я обхватила тёплую чашку ладонями, чувствуя, как напряжение в плечах наконец-то начинает отпускать. Сначала я просто любовалась этим стерильным уютом, наслаждаясь тишиной и порядком, который казался мне чем-то из области фантастики. Но стоило мне сделать глоток ароматного чая, как в голове, словно вспышка, разблокировалось воспоминание: Чан ведь был в моём доме.       Щёки моментально вспыхнули пунцовым пламенем. Перед глазами поплыла картинка моей квартиры: горы неразобранных отчётов на столе, немытая кружка в раковине, разбросанные в спешке вещи... Мой личный хаос на фоне этой чарующей белизны казался теперь просто катастрофой. Мне стало так не по себе, что пальцы предательски дрогнули.       В ту же секунду, когда я попыталась поставить чашку на стол, несколько крупных капель чая сорвались с края и расплылись огромным тёмным пятном на идеально чистой, почти зеркальной столешнице.       — О нет… я сейчас же уберу! Прости! — вскрикнула я, чувствуя себя неуклюжим слоном в посудной лавке. Вина за то, что я осквернила эту святыню чистоты, подбросила меня на месте. Я заметалась взглядом по кухне, лихорадочно выискивая хотя бы клочок салфетки.       — Ничего, всё хорошо, — мужской голос прозвучал удивительно спокойно, без тени раздражения, которого я так боялась.       Чан неторопливо поднялся, его движения были плавными и уверенными. Он достал салфетку и одним лёгким, почти артистичным жестом вытер пролитый чай, возвращая поверхности первозданный блеск. Я сидела как на иголках, низко опустив голову. Мне хотелось буквально врасти в стул и не шевелиться, чтобы не дай Бог не уронить ещё что-нибудь. Стыд обжигал изнутри: я чувствовала себя маленьким, грязным котёнком, которого пустили в королевский замок.       Чан, обладая своей невероятной врачебной интуицией, мгновенно уловил, как изменилась атмосфера. Он не сел обратно на своё место. Вместо этого парень подошёл ко мне со спины и мягко опустил свои тёплые ладони мне на плечи.       — Сори, посмотри на меня, — нежно попросил он. Когда я нехотя подняла взгляд, доктор чуть склонился, оказываясь лицом к лицу со мной. — Ты думаешь о беспорядке? Забудь. Твой «хаос» — это следы твоей жизни и того, как много ты отдаёшь другим. А этот порядок... иногда он слишком холодный.       Бан взял мою ладонь в свою и слегка сжал её.       — Знаешь, что самое важное на этой кухне прямо сейчас? Не отсутствие пятен на столе, а то, что ты здесь сидишь. Мне нравится, что теперь этот дом пахнет не только медициной, но и тобой.       Чтобы окончательно разрядить обстановку, Чан взял со стола вазочку с печеньем и намеренно, на моих глазах, отломил кусочек так, что несколько крошек упали прямо на вытертый стол.       — Видишь? Мир не рухнул, — он подмигнул мне, и его карие глаза-жемчужины снова засветились тем самым теплом, от которого я забывала, как дышать. — Пей чай, егоза. И ни о чём не беспокойся.       Я чувствовала, как с каждым глотком чая и каждым тихим словом Чана моё тело предательски обмякало. Тепло липового отвара и уют этой светлой кухни обволакивали, убаюкивали, смывая остатки офисного адреналина. Голова стала тяжёлой, веки налились свинцом, и я была готова буквально сползти с высокого стула прямо в объятия этой обволакивающей неги. Но Чан, казалось, именно сейчас решился на что-то очень важное. Его взгляд стал пронзительным, лишая меня последних крох самообладания.       — Ты сказала сегодня про свою жизнь, что она полна проблем, — начал он, и его голос в ночной тишине кухни звучал как бархатное признание. — Но у кого их нет, Сори? И разве не это делает тебя по-настоящему живой? Вот я, например, уже давно существую словно в дне сурка. Одно и то же. Монотонно, серо. Работа — дом, работа — дом... и так до бесконечности. Возможно, глядя на эту идеальную чистоту, ты подумала, что здесь нет для тебя места. Но ты ошибаешься. Впервые осмелюсь сказать тебе это...       Чан тепло улыбнулся и медленно протянул руку через стол, накрывая мою ладонь своей. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как кончики моих пальцев мелко задрожали от этого простого контакта. Бан осторожно перевернул мою ладонь вверх и начал медленно водить подушечками пальцев по её внутренней стороне, очерчивая линии судьбы. Я ощутила невыносимо приятную, интимную щекотку и замерла, боясь даже дышать.       — Мне казалось, что я окончательно погряз в рутине, — продолжал он, не прерывая этого гипнотического движения. — Стал серым, безжизненным... почти мертвым внутри. Но когда в этой моей выверенной идеализации появилась ты — такая смешная, живая, иногда до нелепости неуклюжая, но до боли настоящая — моё сердце дрогнуло. Оно просто ожило.       Я смотрела на наши руки — его крупную, уверенную ладонь и мою, ставшую вдруг такой маленькой и беззащитной. В горле встал комок от той честности, с которой он обнажал передо мной свою душу.       — Я понял, что хочу, чтобы ты была в моей жизни, Сори. Ты вовсе не обязана меня спасать или насильно делать «живым». Но просто знай: благодаря тебе многое во мне меняется, расцветает... и я это очень ценю.       Его пальцы на секунду замерли в самом центре моей ладони, и я почувствовала, как через это касание в меня вливается его сила и спокойствие. Я подняла на него взгляд, затуманенный то ли сном, то ли нахлынувшими слезами, и увидела в его карих глазах такую бездну преданности, что все мои страхи на миг показались нелепым бредом. Но где-то в глубине его квартиры, за закрытой дверью, всё ещё пряталась тайна, о которой он не решался сказать.       — Чан... — мой голос надломился. — Я никогда не думала, что могу быть для кого-то... целым миром.       — Но сейчас этому целому миру нужен хороший сон и отдых! Встаём и идём спать, раз допили чай, — скомандовал Бан. Его голос звучал твёрдо, по-лидерски, но в этой строгости было столько отеческого тепла и юмора, что я невольно выпрямилась.       Чан поднялся и начал неторопливо собирать посуду со стола. Его движения были отточенными, почти механическими в своей аккуратности.       — Давай я хотя бы чашки помою… — предложила я, подскакивая с места и делая шаг к раковине. Мне отчаянно хотелось быть полезной, отплатить хоть чем-то за этот вечер.       Но Чан обернулся и мягко, но решительно перехватил чашку из моих рук. Прежде чем я успела возмутиться, он трепетно коснулся кончика моего носа подушечкой пальца, заставляя меня замереть.       — Где ты видела, чтобы гость сам посуду мыл? — чуть тише, почти интимно произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Иди, ложись в кровать.       — А ты придёшь? — вырвалось у меня раньше, чем разум успел выставить фильтры.       Я тут же прикусила губу, чувствуя, как лицо обдало жаром. В тишине ночной кухни эта фраза прозвучала двусмысленно, почти вызывающе. Бан едва не выронил кружку — она со звоном коснулась края раковины, и этот звук привёл меня в чувство. Я затараторила, пытаясь исправить ситуацию, пока краска стыда заливала шею.       — Я не в том смысле, что у нас что-то будет! Я не буду приставать, честно. Я просто имела в виду, что… — я запнулась, окончательно запутавшись в оправданиях.— Я посплю в гостиной. Там есть диван, — Чан обернулся и неловко потёр рукой затылок, отводя взгляд. Кажется, мой вопрос смутил его не меньше, чем меня саму.       — А… но как-то всё равно нехорошо. Я выгнала тебя из твоей же комнаты и… — я нахмурилась, переминаясь с ноги на ногу в его огромных тапочках и чувствуя себя виноватой захватчицей.       — Всё в порядке. Я же сам предложил. Иди, — кивнул парень, возвращаясь к раковине.       Я хотела сказать что-то ещё, привести аргументы, но Чан бросил на меня один короткий взгляд, и я внезапно лишилась дара речи. Он был прав. В его доме действовали его правила, и самым разумным сейчас было просто подчиниться — пойти и лечь.       Я развернулась и послушно дошла до выхода, но у самой двери во мне снова проснулась та самая «егоза». Облизнув пересохшие губы, я резко развернулась и бросилась обратно к Чану. Топот моих ног в его гигантских тапочках по паркету прозвучал комично и громко.       — Папочка Чанни, спасибо за искренность и за доброту! — выпалила я, подлетая к нему.       Я стремительно поднялась на носочки и, пока он стоял в оцепенении, не ожидая «нападения», быстро чмокнула его в щеку. Кожа была теплой и пахла свежестью. Хихикнув от собственной дерзости, я тут же умчалась прочь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и оставила Чана одного в звенящей тишине кухни.       Я запрыгнула в кровать, накрылась одеялом с головой и прижала ладонь к губам. В груди разливалось ликующее тепло. Но стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором встала та самая безупречная ванная комната. Порядок, минимализм... и мой хаос, который я сегодня принесла в его жизнь.       Я тяжело ворочалась, сминая под собой безупречно гладкие простыни. Взгляд раз за разом упирался в идеально белый, стерильный потолок, который в ночной тишине казался бесконечным. Я громко, прерывисто вздыхала, пытаясь отогнать странное чувство. На работе кабинет Чана всегда казался мне взрывом красок — игрушки, рисунки, тепло. А здесь... здесь царила величественная, холодная пустота. Этой квартире отчаянно чего-то не хватало, какой-то живой искры, и от этой мысли на меня внезапно нахлынула необъяснимая грусть.       Я так громко и раздосадованно цокнула языком, что звук ярким эхом отразился от пустых стен. Почти сразу дверь спальни бесшумно приоткрылась, и на пороге возник силуэт Чана.       — Не спишь? — в его голосе слышалось искреннее удивление. — Что-то мешает или не нравится? Может, открыть окно? — Он шагнул в комнату, окутывая пространство своим беспокойством.       Я резко присела в кровати, отбрасывая одеяло, и отчаянно замахала руками.       — Чан, иди сюда! Скорее! — позвала я его, стараясь придать голосу побольше взволнованности.       — Что случилось? — он мгновенно оказался рядом, его лицо в полумраке выражало готовность защитить меня от любой беды.       Я замерла. Я совершенно не знала, как признаться, что этот его пугающий идеализм давит на меня, не давая провалиться в сон даже после липового чая. Мне просто нужно было, чтобы он был рядом. Взгляд лихорадочно метнулся по углам, и в голове вспыхнула шальная идея.       — М-м-м... — я ткнула пальцем в тёмный угол за массивным шкафом. — Там паук! Огромный!       Бан медленно повернулся, внимательно изучил девственно чистую стену и снова посмотрел на меня. В его карих глазах заплясали искорки — он слишком хорошо знал стерильность своего дома, чтобы поверить в затаившееся чудовище.       — Паук? — парень чуть прищурился, явно раскусив мою шалость. — Здесь уже очень давно не было ничего подобного... Ты уверена?       — Я видела его! Он такой страшный, большой, мохнатый! — я закивала так усердно, что волосы рассыпались по плечам.       — Да? Ну, раз так, я сейчас же с ним разберусь, — Чан начал подниматься с кровати, делая вид, что полон решимости. — Отодвину шкаф, найду его, выманю...       Мой план затрещал по швам. Испугавшись, что он сейчас действительно начнет двигать мебель среди ночи, я резко ухватилась за его руку, буквально утаскивая его обратно на матрас.       — Нет! Нет! Не надо! Не убивай его, он же тоже живой... — я затараторила, пытаясь придумать оправдание, а потом просто выдохнула: — И вообще... лучше... Мог бы ты просто побыть здесь? Рядом? Даже если не ложиться.       Я захлопала ресницами и по-детски поджала губы, буквально вымаливая у него это право не оставаться одной в этой белой тишине.       — Ты никак не можешь уснуть? — он поднял брови, и его голос смягчился, теряя командирские нотки.       — Да... А теперь ещё и из-за паука страшно стало, — я торопливо улеглась на бок, не выпуская его ладонь и поднося её к своему лицу. — Можно я засну, пока ты посидишь тут? Обещаю, я сделаю это очень быстро! Не задержу тебя!       Чан долго смотрел на меня сверху вниз. В комнате повисла пауза, наполненная моим ожиданием и его немым раздумьем. В конце концов он тихо рассмеялся, качая головой.       — Хорошо, егоза, побуду рядом, — он окончательно сдался, отдавая свою руку в моё полное «пользование».       Я тут же переплела наши пальцы. От его ладони исходило такое надёжное, спокойное тепло, что я невольно прикрыла глаза. Но мозг, разогнанный стрессом недели, отказывался отключаться. И тогда я тихо, почти шёпотом, заговорила в пустоту:       — Можно мы немного поговорим? Мне так будет гораздо спокойнее... Расскажи мне, Чан, ты всегда был таким? Таким... правильным?       Доктор поудобнее устроился у изголовья, его свободная рука легла на одеяло рядом со мной.       — «Правильным»? — он задумчиво повторил моё слово. — Сори, иногда правила — это единственное, что удерживает нас от того, чтобы не рассыпаться на куски, когда в жизни случается что-то непоправимое.       Я почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь. В этом признании было столько скрытой горечи, что сон окончательно отлетел. Я приподняла веки, глядя на его профиль.       Голос Чана в темноте спальни звучал непривычно глухо, словно он доставал слова из-под толщи многолетнего льда. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к окну, за которым город медленно растворялся в предрассветном тумане.       — Сори... — он сделал паузу, и я почувствовала, как его пальцы в моей ладони едва заметно дрогнули. — Я ведь тоже когда-то верил в идеальный план. Мечтал о доме, где всегда будет гореть свет, о человеке, который разделит со мной и завтрак, и целую жизнь. Я строил эту счастливую реальность кирпичик за кирпичиком, не замечая, что фундамент уже давно треснул.       Я затаила дыхание. Это было первое «мы», которое сорвалось с его губ, пусть и в прошедшем времени.       — Предательство — это ведь не всегда громкий скандал, — продолжал он, и в его голосе прорезалась едва уловимая горечь. — Иногда это тихий уход в тень, ложь, которая копится годами, пока однажды ты не понимаешь, что человек рядом — абсолютный незнакомец. Мое сердце тогда разбили не просто на куски... его превратили в пыль те, кому я доверял больше, чем себе. С тех пор я возвёл вокруг себя эти стены, этот стерильный порядок. Чтобы больше никто не смог подойти достаточно близко и снова всё разрушить.       Мне стало невыносимо больно за него. Я потянулась к его руке, осторожно поглаживая большим пальцем его костяшки, пытаясь передать всё то тепло, что теплилось во мне. Прошлые отношения Бана подействовали на него так сильно, что теперь он был осторожен.       — Чан... — прошептала я, чувствуя, как веки становятся тяжелыми. — Но ведь это всё уже позади, верно? Теперь ты не один. Те тени из прошлого больше не смогут тебя достать.       Доктор медленно повернул голову. В полумраке его лицо казалось застывшей маской, и только в глубине карих глаз металось что-то темное, тревожное. Он горько усмехнулся, и эта улыбка совсем не была похожа на его обычный «солнечный» свет.       — Позади? — он повторил моё слово, словно пробовал его на вкус. — Проблема в том, Сори, что некоторые тени имеют привычку возвращаться, когда ты меньше всего их ждешь. Прошлое... оно ведь никуда не уходит, всегда рядом. Оно просто ждет за дверью, напоминая о себе каждый раз. Вся эта боль никуда не уходит. Человек просто учится с ней жить.       Я хотела спросить, что он имеет в виду. Хотела уточнить, почему он говорит об этом так, будто те отношения всё еще дышат ему в спину. Либо же эта боль от предательства настолько сильна, что Бан не хотел меня втягивать в неё? Но сон, коварно подкравшийся вместе с теплом его ладони, окончательно завладел моим сознанием. Мысли путались, превращаясь в причудливые образы.       «Он всё чувствует эту боль. Так сильно?..» — эта догадка мелькнула на самой границе сна, но я не успела за нее ухватиться.       Последнее, что я почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в бездну, было то, как Чан осторожно, почти невесомо убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы задержались у моего виска, и я услышала его вздох — тяжелый, надломленный, полный того, что он никогда не решился бы сказать мне в глаза.       — Прости меня, Сори, — его голос доносился словно из-под толщи воды, баюкающий и бесконечно печальный. — Я просто не хочу, чтобы ты стала частью этих страданий… которые неотступно следуют за мной. Не хочу, чтобы ты видела мою боль раньше, чем научишься мне верить.       Я хотела разомкнуть веки, хотела сказать, что мне не страшно, но язык не слушался. А Чан продолжал говорить, думая, что я уже далеко, в царстве снов.       — Я «торможу» нас, Сори… Сдерживаю себя из последних сил, потому что меньше всего на свете хочу сделать тебе больно. Если ты сейчас отягощена проблемами на работе, то я — своими «тараканами» в голове, целым роем призраков, которые не дают мне дышать. Я ведь тоже всего лишь человек, изломанный и уставший от собственной памяти. Я так мечтал прийти к тебе с чистой головой, с ясным разумом и абсолютно открытым сердцем… Но пока что только моё сердце и готово любить. Над остальным нам ещё придётся поработать.       Он на мгновение замолчал, и я почувствовала, как он поправил край одеяла. Тихий, теплый смешок коснулся моего слуха — такой знакомый, «докторский», но с нотками личного восторга.       — Какова судьба, а? — прошептал он, и я почти увидела его добрую, лучезарную улыбку. — Столкнула нас в обычном автобусе, при таких нелепых обстоятельствах… Я бесконечно благодарен и этому маршруту, и твоей температуре под тридцать восемь градусов. Тогда я спасал тебя от жара, Сори… А теперь, кажется, горю и сгораю уже я. И от этого огня у меня нет лекарства.       Его голос стал совсем тихим, превращаясь в неразборчивый шелест. Я провалилась в сон, унося с собой ощущение его ладони на своей руке и горько-сладкий привкус его тайны, которая, словно неизлечимая инфекция, уже начала проникать в нашу общую историю.