Глава Ⅺ
8 января 2026, 19:57Ну когда я буду счастлив?
Ну когда найду свой дом?
Ну когда же в этом мире
Мы останемся вдвоём?
Руслан Утюг — Никогда • • • С момента отключения главного света прошло около полутора часов. Бо́льшая часть населения крошечной исследовательской станции уже давным-давно спит непробудным, глубоким сном. В маленькой комнатушке с перебоями горит холодным светом одна настольная лампа, освещающая своим присутствием огромный рабочий беспорядок. Много записей, помятых и перечёркнутых вовсе, отдельно выделенные ярким цветом строчки и гипотезы из работ известнейших теоретиков. Но всё кажется тщетным. Протяжный гул работающего компьютера с каждой минутой становится всё громче и громче. Скоро совсем вырубится. Или вновь издохнет. Настольные голографические часы в углу тикают так, будто сделаны по старому образцу: кому-то, видимо, очень не хватало этого особенного звука. Рэн устало запрокидывает голову, беспеременно потирая раскрасневшие глаза. Какой сегодня день? Сколько суток он не спит? Да знал бы он сам ответы на эти вопросы. — Настоящий бред, — сумасшедше комментирует он, снова возвращаясь к работе. Звукоизоляция в жилых комнатах просто идеальна, но всегда создаёт ощущение отречённости от остального живого мира. Помогает терять счёт итак бесконечного времени. Может, они на то и устроены? Недовольно сщурившись, Рэн с грохотом закрывает толстую старую книгу и безжалостно кидает её на пол в полной растерянности. Бессильно закрыв глаза, откидывается всем телом назад и чуть не падает. Точно. Это кресло всё ещё не предназначено для его нервных качаний. Вроде изобретатель, а переделать конструкцию под себя не может до сих пор. Хочется хотя бы на пару секунд отключить разум. Догадки и рассуждения не покидают его бренную голову даже во снах: а те, в свою очередь, умело визуализируют самые маразматические доводы. Не в силах более держать всю важную информацию в себе, он решается снова повторить ритуал. Но попытка — больше пытка, нежели иначе. Дрожащая рука рывком выдвигает на себя нижний встроенный ящик, доверху наполненный — скажет простой, не ведающий ничего в его натуре, человек — сплошным мусором. Под горами бесполезного и пока что ненужного хлама еле-еле отыскивается многоразовый лист для заметок. Наконец его звёздный час настал. Перед глазами резко всё плывёт. Пару секунд приходится сидеть в одном и том же положении, лишний раз не двигаясь от слова совсем. И слуховые, и зрительные галлюцинации начинают полностью изнурять как больное тело, так и опустошённую душу. То какой-нибудь уродец-чертёнок с тремя конечностями станет абы как выплясывать, спокойно стоя на потолке и пялясь бездушными бледными глазами прямо в сторону Рэна. То блошиный волк в овечьей шкуре на плече громко взвоет всякие наглые высказывания: "Батарея не того типа; Сейчас тебя током шарахнет, идиот!". Схождение со здравого ума идёт полным ходом. Быть может, хорошо, что об этом пока никто не догадывается. Как бы стали воспринимать коллеги главного инженера, зная, что тот давно уже не в себе? Границы реальности со сновидениями стираются в пух и прах. Где реальность дивных мест? И вот, оказывается, что все эти пары минут, потраченные на глубокое самопознание, уже не пары, а десятки! Да и он всё так же сидит с раскрытым томом какой-то нудной научной работы. Получается, ничего от безнадёги истерично не бросалось в пол? В порыве разобраться в собственных мыслях ничего не доставалось? Идиотство, сводящее с ума. Ум, подстрекающий идиотство. Вновь захлопывает книгу, внимательно осматривая обложку и вчитываясь в название. Для чего он открыл её? Зачем ему эта информация? Старый потрёпанный томик некогда известного учёного одной из соседних станций — Томаса Крейвена, с красноречивым заманчивым названием пестрит в глазах: "Забытая Земля: научные гипотезы о Мире наверху". Мир наверху? Стоп, а это к чему? Удивительные вещи творит эта бессонница. Способность забывать всё и вся ещё никогда так искусно не владела мозгом Рэна. Да и он не из ряда забывчивых людей. Непременно стоит выпить каких-нибудь чудодейственных таблеток, да побольше хорошего снотворного, дабы спокойно лечь спать. Но что-то не даёт ему уснуть уже битый час. Тут же ловит себя на неприятнейшей мысли, что не помнит последние пять минут своих гиблых рассуждений. Ради интереса с оставшейся силой невпопад щиплет себя за внутреннюю часть предплечья. Больно. Неприятно. Значит не спит. На электронных часах с характерным громким звуком включается запись голоса. Он неожиданно вздрагивает и тот час же кладёт голову на стол, поверх бумажек, записей и книг. Почему-то они кажутся настолько мягкими и воздушными, что хочется в них раствориться и зарыться. Прокашляв сухое больное горло, Рэн еле подаёт признаки существования, с расстановкой и долгими паузами рассказывая несуразный текст: — Мои мысли... путаются. Слишком много рассуждений и вопросов, на которые нет ответов. Что произошло с Землёй? Её природная среда навеки стёрта? За пределами нет ничего? А выходил ли кто-нибудь за пределы бункеров? Есть ли там ещё радиация? Почему нет ни единого упоминания о случившейся катастрофе? Науки ради, я не понимаю, что несу. Я хочу забыться хоть где-то. И вновь им ощущается чьё-то настораживающее присутствие. Будто бы кто-то сверлит его кривую спину упорным взглядом. Собрав последние силы в кулак, он с неохотой поднимает тяжёлую голову со стола и внимательно вглядывается в темноту позади. Глаза ужасно болят, в виски отдаёт пульсирующая боль, а голова так и норовит на что-либо облокотиться или пасть. Близь очертания спальной кровати и вправду неплохо так располагается очередная галлюцинация. Но только не из тех же относительно безобидных, которые Рэн обычно видел. Галлюцинация близкого человека. С вывихнутой вбок шеей и головой, на которой выколот один глаз и отсутствует последняя искра существования. Точно мертвец. Пустой, пугающий до жути взгляд бросает в дрожь. Изрезанные в кровь руки совершенно непропорционально телу висят по обе стороны, кончиками оставшихся пальцев достигая пола. Растрёпанные длинные волосы гнездом свились на тяжёлой голове, выпирающей значительно вперёд. Они назойливо лезут в лицо, закрывая отсутствие ока. Скрывают чудовищную широкую улыбку. Будто бы кто-то или что-то изрядно поиздевалось над мёртвым телом. Где-то пустило в ход свои творческие способности, где-то прибегло к общим канонам тварей. Подобие человека очень резко и неестественно реагирует на какой-либо шум: рывками поворачивает голову в сторону источника и долго-долго наблюдает. До тех пор, пока шум не прекратится. По прекращению же раздражителем издания звуков, тварь в одно мгновение оказывается за спиной, с грохотом сметая на своём пути все неровно лежащие и стоящие вещи. Веет мёртвым холодом. И сладко-сладко, манящим и елейным голоском тихо, неразборчиво шепчет: "Non possum amplius salvus erit". Повторяет из раза в раз, всё тише и тише, тише и тише, тише... Тело Рэна вновь содрогается в минутных порывах не уснуть. В душной комнате, среди разбросанных вещей, он в совершенном одиночестве. В одиночестве. Совершенно один. А один ли? "Я схожу с ума", — опасливо констатирует он, в отчаянии сползая по спинке кресла. • • • Каким бы отчаянным человеком каждый из нас не был, любопытство и осторожность всегда волнуют прежде всего. Особенно, когда за соседней дверью кого-то убивают. Чуждый испуг мигом парализует тело. Страх сковывает абсолютно все движения, а попытки что-либо придумать тут же сводятся на нет. Но любопытство — ещё тот коварный дьявол, сидящий на плече, что шепчет: "Мы же просто одним глазком посмотрим!". Не зря оно убило кошку. Сердце бешено колотится в груди. После сего громкого звука, за стеной стихло всё: едва можно различить чьи-то беспокойные вдохи и выдохи, да размеренные шаги по хрустящим осколкам. Здравый смысл боролся до последнего, но по крайней мере защитить себя она сможет. Быть может, не зря на поясе до сих пор болтаются складные пистолеты? Джун медленно и осторожно тянет ручку двери на себя. Нервный вдох. На готове заряженный пистолет. Нервный выдох. В светлом кабинете царит полнейший хаос: осколки разбитого стекла — уже зеркала, если быть точнее — усыпали собой весь пол, перемешавшись с грудой поваленных книг и обломками деревянной мебели. Пластиковые жалюзи болтают из стороны в сторону порывы зимних ветров. Джун тут же замечает чью-то покалеченную мужскую фигуру в углу, за опрокинутым столом. Нерешительно шагая вперёд, она осторожно ступает по полу, резкими движениями минуя острые осколки. Входная дверь с грохотом захлопывается. Сквозняк? Обернувшись на громкий звук, Джун тут же встаёт в ступор. В ступор, от которого безумно трясутся руки, округляются глаза и перехватывает последнее дыхание. — Тебя-то я и искала. Невежество её побери. Прислонившись всем телом к закрытой двери, собственной персоной предстаёт Корделия. Та, из-за которой всё началось. Та, ради которой Джун прошерстила главный район Эдинбурга не менее шести раз. Та, которая обязана помочь. — Нет, я тебя искала, — нарочито поправляет Джун, осматривая её так внимательно, будто бы они не виделись несколько лет, а не всего лишь месяц. — Как хочешь, — равнодушно отвечает она, разводя руками по обе стороны. Тёмно-фиолетовые растрёпанные локоны легонько касаются плеч, укатанных в мрачную тёплую куртку. Всё то же надменное хладнокровие на лице её никуда не делось. Исключительное спокойствие и абсолютная уверенность в совершённых действиях пугает и воодушевляет одновременно. Развернувшись к ней спиной, Джун аккуратно приближается к неопознанному в углу. Подставляя спину своему врагу, человек неумело балансирует между удачей и реальностью. Но Корделия ничего не предпримет. Не вяжется с её принципами. Столь напряжённая пауза решительно и крепко давит на уши, заставляет вновь с неприязнью прокручивать сотни тягостных мыслей. Она с трудом приседает рядом, дабы внимательнее осмотреть тяжесть полученных травм и понять, кого не пощадил великий случай. Покалеченный — совершенно чуть-чуть, лишь в некоторых частях лица порезанный острыми осколками — парень оказывается слишком знаком. Знакомы острые черты, выраженные синяки под глазами... Да точно, это же Марк! Каким порывом его сюда занесло? — Ты убила его? — оторопелым дрожащим голосом выпаливает она, склоняясь над телом. Но даже прямиком обращаясь к Корделии, Джун решает не разворачиваться и не смотреть лишний раз в её сторону. Слишком уж хорошо люди из прошлого напоминают само прошлое. — Нет, что ты, — с раздражающим равнодушием сразу же отвечает Корделия, расхаживая из стороны в сторону уже пару минут. — не делай из меня зверя. Ощутив равномерный пульс под холодными пальцами, Джун с облегчением выдыхает, отодвигаясь от Марка. Бессознательное состояние, не более. Что, к счастью или сожалению, может обрадовать. Хотя бы потому, что ему не стоило бы слушать их диалог. — А если бы ты его убила? Может, стоило подумать об этом? — Нет, я бы... — Да что за безрассудство! — со всей силой стукнув кулаком о ближайшую сцену, тут же повышает голос Джун. Ненавистное молчание. Нельзя сказать слово? Два? Хоть как-либо отреагировать на замечания, а не равнодушно смотреть куда-то? Со стороны Корделии неожиданно раздаётся тихий довольный смешок. Перерастающий в такой заливиситый и нервный, что сдерживаться и прикрываться ладошкой становится совершенно бессмысленно. — Время идёт, а привычки остаются теми же, — сквозь выступившие слёзы наконец комментирует она. — Это всё — дело случая. Даже с продуманным планом шанс завалить миссию никогда не равен нулю! Бесполезно. Всё вокруг уже не имеет значения. Джун безумно хочется съехать по стенке и сильно-сильно биться головой об пол от отчаяния. Ожидаемой от Корделии информации не получено. Как была куча вопросов, так она и осталась. Так ещё теперь на беспокойную душу, как гром среди ясного неба, свалился израненный Марк, которого надо и в чувство привести, и в наглую ложь заставить поверить. Просто прелесть. — Судя по всему, на разговор ты не не настроена, — лениво продолжает Корделия, из любопытства рассматривая пустые уцелевшие склянки на полках кабинета. — Интересные штучки. — Заявляешься в университет как к себе домой, почти убиваешь человека и желаешь какой-то разговор... Сама хоть осознаешь бредовость действий? — Вновь вспыхивает Джун, моментально остывая. — Хотя, впрочем, я не желаю разъяснять простые истины взрослому человеку. Цоканье каблуков медленно сходит на нет. Решение твердо стоять и верить своим принципам — прямой и твёрдый жест несогласия, непримиримости. Разговору явно не быть. И Корделия это понимает. Осмотрев собеседника сверху вниз обречённым быстрым взглядом, она спокойно выдыхает и неспеша присаживается на едва уцелевшую поверхность некогда рабочего стала. — Значит, напишу тебе позже, — невозмутимо проговаривает Корделия, смотря вниз пустым взглядом и покачивая длинными ногами назад-вперёд. Порывы холодного ветра колышат криво обрубанные пряди у лица, бесцеремонно задувают прямиком под одежду, заставляя ёрзать на месте от дискомфорта. Всё зашло слишком далеко. — Ты затягиваешь меня в прошлое, бросаешь на произвол судьбы, а затем заявляешься с какой-то информацией, которую из тебя надо вытаскивать! — Я не просила тебя следовать за мной. Корделия нервно вскакивает с места, на ходу распрямляя складки одежды, и внезапно останавливается, некоторое время не издавая ни звука. Порой её чрезмерное спокойствие играет в обратную сторону настолько сильно, что в холодном контроле попросту нет смысла. Все вокруг ведь люди? — Vale, te cura! Не успевает Джун что-либо возразить и сообразить, как Корделии и след простыл. Откуда в этих людях излюбленная привычка избегать ответственность? В любом случае, всё уже поздно. Поздно что-либо предпринимать. Снова. Снова пугающее одиночество. Снова обречённость. И огромная гора ответственности, на которую Джун тоже не была согласна. — Лучше бы она так и не появлялась, — тяжело пнув ногой криво лежащий стул, она сильно хмурится. — люди из прошлого должны же оставаться в прошлом, разве нет? Хочется наконец высказать все те недопонимания, что накопились за последнее время. Столько много вопросов, ответы на которые так никогда и не будут получены. Столько всего, о чем нельзя рассказывать никому, кроме верной Элли и сборищу бумажек. Отчаяние всеми силами пытается вытеснить разум. Может, бросить и оставить всё так, как есть сейчас? Ничего не трогать, не решать... Всё решится само собой? Может, в этом вообще нет смысла? Зачем стараться ради того, чего не будет? В этом есть вообще смысл? Тело в углу издаёт резкие хрипы и вздохи. Джун, глубоко погруженная с головой в свои терзания, не сразу обращает внимание на фоновый шум. Лишь тогда, когда хрипы перерастают в истошный кашель и попытки заглотать побольше кислорода, размышления великодушно отпускают её и позволяют мигом кинуться на помощь. Марк корчится от боли, совершенно игнорируя наличие осколков на полу. Как минимум, касаться их голыми участками тела довольно не безопасно. — Живой? — резкими движениями растрясывая тело, тут же спрашивает Джун. В ответ получает неуверенный положительный кивок. С плеч тут же спадает половина проблем. В изначальные планы совершенно не входило подвержение чьей-либо жизни такой опасности. Облегчённо выдохнув, Джун присаживается рядом на холодный пол, аккуратными движениями передвигая остатки бывалой мебели. Торопиться отнюдь совершенно бесполезно. Корделия вновь скинула результаты своих деяний на чужих людей. Как обычно. Марк совсем не хочет никуда идти. Ему в голову отдаёт тупая боль, распространившаяся впоследствии от затылка до макушки. Кое-где уже давно затянулись небольшие порезы, образовавшиеся по неосторожности. Но больше всего, на самом деле, Джун интересует даже не его самочувствие, а конкретно мысли. Что он думает об её словах? Верит ли он вообще в то, что она наплела? Наверняка ведь Корделия говорила что-то невнятное и непонятное ему, глупо дожидаясь определённого ответа. Увы, она порой бывает чрезмерно прямолинейным и неразумным — при всей её гениальности — человеком. При виде действий и размышлений Корделии, ни на миг не покидает мысль, что она всю свою сознательную жизнь настойчиво пытается идти против "идиотской системы с многочисленными изъянами" и правил. И это противодействие с одной стороны выглядит как смелый порыв юной души, но с другой — как резкое и необдуманное решение, которое здравомыслящий человек смог бы интерпретировать под обстоятельства. Но нам ли судить действия абсолютно чужих людей? А кто же судьи? — Перерыв скоро закончится, нам следует торопиться, — покончив с осуждением людей вокруг, Джун приступает к самым очевидным и первопришедшим в голову вещам. Марк, почти целиком и полностью пришедший в себя, не сразу хватается за протянутую руку помощи, но всё же еле-еле встаёт, покачиваясь из стороны в сторону каждые полметра. Судя по его рассказам, удар в голову пришёлся довольно не слабым. По крайней мере, шишка ещё недели две будет беспокоить. Ровно так же, как и мысли. Испепеляющий взор глаз постоянно устремлён ему в душу. Глупая, безуспешная попытка узнать, о чём тот думает на самом деле и насколько эксцентрично реагирует на происходящее внутри. — Слушай, — на выходе вдруг произносит Марк, заставляя обернуться, парализовано стоя в проходе. — тебе нужна помощь? Нужна помощь? Он догадался? Она всё ему рассказала? Он расскажет остальным? Тело непроизвольно подрагивает, стремясь исчезнуть отовсюду как можно скорее. Что ему отвечать? Признаться ли в своей слабости, попросив помощи или... Звонкий смех прерывает длинную неловкую паузу, рассекая пространство звуковыми волнами. Он быстро перерастает в настоящую безудержную истерику, пытаясь защититься и спешно выдать в ответ нейтральную реакцию. Безумство. — Что ты, мне не нужна никакая помощь! — восстанавливая сбитое дыхание, нервно оправдывается Джун. — Ты ведь не думаешь делать что-либо вопреки моим словам? Бегающий взгляд останавливается на нём в ожидании правильного ответа. Того ответа, которого она от него требует, пусть и не вслух. Вдобавок тут же уловить с него обещание на бездействие довольно... Смышлёный ход. Будет ли он ему следовать? Вопрос времени. — Да, но... — Без но! — Если ты просишь, тогда... — Только начинает Марк, желая добавить что-то ещё, но уже не успевает. Ему вдогонку долетают лишь взволнованные и запыхавшиеся отрывки фраз: "Спасибо!"; "...не забудь обратиться в медпункт". Но теперь и перед Марком встаёт интересный вопрос: как теперь объяснять состояние аудитории заведующим? • • • Всё и вправду зашло слишком далеко. Имея колоссальное количество проблем, нет ни единого ответа и решения на поставленные вопросы. Стоит ли что-либо вообще говорить об успешности миссии? С такими тенденциями время на выполнение растянется на года и лета, что совершенно не подходит под планы. Кстати, ночная прогулка по площадям и крошечным улочкам города тоже оказалась не лучшей идеей. Промерзнув буквально до костей, Джун еле-еле перетаскивает конечности до здания общежития. Холодные порывы ветров усиливаются и усиливаются с каждой минутой, становятся сильнее и невыносимее. Тёмное небо затянуто серыми облаками, перекрывающими собой даже едва заметный лунный свет. Уличные фонари по счастливому стечению обстоятельств работают через один именно на территории позади здания, отвратительно освещая всё вокруг. Неслыханное везение! Быстрые шаги эхом разносятся по пустующей территории. Кривой асфальт под ногами всё ещё не высох после дневного дождя. Видимо, в Эдинбурге всё-таки довольно высокая влажность. Где-то позади, рядом с запасным выходом — насколько рассказывали опытные ребята — находится известная лазейка. Через окно в тёмном техническом помещении можно попасть прямиком под старую лестницу на первом этаже, тем самым не разбудив консьержку и безопасно попав в блок. Но увы, последствием уличного счастья и разряженного телефона является совершенная слепота: никаких заметных выступов, небольших подкопов или сооружений невооружённым глазом просто не видать. И что с этим делать? — Как думаешь, до окна можно достать? — шёпотом интересуется Джун, прикидывая возможный шанс. — Я не думаю, что прыгать на него хо—... — не успевает Элли договорить своё напутствие, как резким движением Джун хватается за перегородку на подоконнике. Казалось, громкий противный треск отнюдь не новой оконной рамы вот-вот разбудит спящих. Но обошлось. По крайней мере пока что. Пластиковая ставня, поддавшись короткому толчку, легко поддается вперёд, бесцеремонно сметая с подоконника все стоявшие вещи. С гулким грохотом вниз перемещается и горшок с каким-то засохшим растением, рассыпаясь на десятки малюсеньких фрагментов. Теперь уж незамеченным отсюда не выйти. — Будто бы он сюда и не особо вписывался, — подбадривает полушёпотом Элли. — Да бл—... — тихо отчаивается Джун, хватаясь руками за голову. Стоит ли мне что-либо говорить? Кажется, она точно сильно винит себя за свою неаккуратность и громкость. Неряшливость, приобретённая ещё в юности, до сих пор время от времени напоминает о себе в самый неподходящий момент. Что ж, такой момент определённо настал. В тихом коридоре стали слышаться чьи-то уверенные тихие шаги. Услышав какую-то возню по ту сторону двери, Джун беспокойно замирает, с украдкой оглядывая помещение на наличие потенциальных мест для пряток. Ржавый железный шкаф, в котором можно неудобно расположиться по соседству с вонючими половыми тряпками и лысой шваброй; заваленный верстак, под который в теории можно залезть, если не боишься мелкую живность и открытое ко всему окно. Оно пока что манит больше всех. Хоть и переступить его порог вновь — означает замёрзнуть насмерть, но в душе всё же теплится надежда на чудесное избежание проблемы. Бегство от проблемы — это выход? Оно будет считаться её решением? Совестно ли так вообще поступать? Но, если честно, игры в героев интересуют Джун меньше всего. Совестно или не совестно — не нам судить, но кто же судьи? — Только не в окно! — слышится в приоткрытой двери позади. Никогда ещё её лицо не расплывалось в столь довольной и счастливой улыбке: никогда доселе присутствие Айрис не радовало её настолько сильно. • • • Тяжёлые облака проносятся над головами один за другим, периодически — так уж и быть, ради исключения — приоткрывая не спящим любопытным взорам часть манящей звёздной пелены. Звёзды... Такие крохотные с Земли и такие гиганты рядом. Их обычно очень хорошо видно летом, когда погода становится более-менее стабильной, а климат — приятным. Ещё лучше наблюдать за ними за городом: подальше от суматохи и бесконечных дорог. Даже в почти зимнюю ночь с непрочной крыши старого амбара кое-где проглядываются яркие светила. Их мерцание постепенно и аккуратно гипнотизирует, уносит прочь от бренного мира, заставляет забыть о насущных проблемах и мелких неурядицах. Звёзды подобны глазам необъятной Вселенной, наблюдающие за тобой, за твоими поступками и каждой мыслью. Время от времени холод ещё настойчивее пробирает до костей, заставляя недовольно поёжиться и глубже закутаться в старый плед, найденный в амбаре. Но ради такого необычного — по крайней мере, для человека, который никогда в своей жизни не видел звёзды — зрелища можно вытерпеть и холод, и все остальные неудобства мира. Рядом, вновь чуть не поскользнувшись на мокрой крыше, присаживается Айрис, плотно укутывая в тёплый шарф шею и голову. — Ближе к ночи здесь совершенно нет людей. — параллельно болтает она — Можно вдоволь насладиться тишиной, подумать о насущных проблемах и... Просто пустить всё на самотёк. Наконец расправившись с злополучными узлами, Айрис слегка жмурится, будто отнекиваясь от чего-то, и ложится на мокрую крышу. Тело то и дело скользит из стороны в сторону, а пейзаж внизу вовсе теряет чёткость очертаний, превращаясь в призрачные силуэты. — И как давно ты сюда выбираешься по ночам? — любопытствует Джун, вглядываясь в частенько исчезающее мерцание. — Начала почти сразу же, как поступила на первый курс, — не взглянув в сторону собеседника отвечает она. — мне всегда было трудно справиться с переменами в жизни: новые люди, правила, дом. Что-то слишком... — Резкое? С неловкой улыбкой на лице она молча кивает. Задумавшись, Джун по чуть-чуть откидывается на спину, прижимаясь как можно ближе к Айрис. И всё-таки есть в ней доля чего-то странного. При первой встречи шумное поведение тут же привлекло внимание: она смеялась громче всех, чей смех когда-либо слышала Джун; её одновременная детская наивность и простота безприкословно заставляет доверять ей. В тот момент она затмила даже яркую Рин! Но стоило остаться с ней наедине, как из громкой и незабываемой девушки она превратилась в спокойную, рассудительную и в какой-то мере чересчур открытую. Не эта ли переменность заставляет задуматься? Молчание. Продолжающееся уже настолько долго, но ни в коем случае не гробовое или режущее слух. Вовсе нет. Почему-то эта тишина столь сокровенна, интимна, отчего не похожа на все предыдущие. Хочется почти не двигаться, полежать здесь часок-второй, в этом пленительном спокойствии, хоть это и может означать замёрзнуть и сильно заболеть. — В тот время мне казалось, что никто меня не слышит. Никто не понимает, насколько мне сложно и трудно, но нелегко было всем. Почему-то я это не до конца осознавала. — неожиданно тихо подаёт голос Айрис. — Чужая среди чужих. Грубо, но правдиво. Облака одно за другим ускользают от рассеянных взоров. Где-то вдали неспеша мчится по путям железнодорожный состав, со всех сторон разрисованный граффити вандалов. До сюда долетает лишь его размеренный стук колёс. Со стороны грузового порта доносятся оглушительные корабельные гудки, оповещающие о своём скором отплытие. А иногда в мгновения тишина различимы даже едва слышные удары грозных волн о подножия гор. Мир такой разнообразный, если не только рассматривать его, но и слушать. — Смотри, — Айрис чуть приподнимается и указывает рукой куда-то в небо. — если хорошенько разглядеть, можно увидеть созвездие ведьмовской шляпы. Джун нехотя открывает глаза и бездумно пялиться наверх. Наверное, из-за обилия облаков мало что можно разглядеть. Либо зрение тоже потихоньку отказывает. — Существует легенда, что когда-то одна из ведьм обронила её по частичкам там, где-то во Вселенной, пока гналась за своим счастьем. Вспомнив о пропаже, она развернулась и ринулась её искать, — её неторопливый и мягкий тембр голоса убаюкивает куда сильнее любых способов уснуть. — совершенно заблудившись. Теперь она бездумно летает по всему бескрайнему космосу, пока не найдет свою шляпу. Однажды из-за неё это созвездие навсегда померкнет. — Думаешь, она вернётся обратно, нагнав своё счастье и найдя потерянную шляпу? — Мне кажется, зависит от того, что для неё значит это "счастье". Может, она всю жизнь мечтала путешествовать по планетам? Зачем ей тогда возвращаться обратно? "Может, она всю жизнь мечтала путешествовать...?". В голове резко щёлкает долгожданное понимание. Это и есть прямой ответ на самый главный волнующий вопрос. — Знаешь, твои слова в какой-то мере подтолкнули меня к самой главной истине. — Джун приподнимается, с энтузиазмом обращаясь к Айрис. Та в свою очередь лениво приоткрывает правый глаз и вопросительно глядит в тёмные глаза напротив: — И какой же? — Я свободна в своём выборе. • • • 16.01.2021, ночь. вторник. слабый отблеск лунного света. Запись №61
Как говорил недавно какой-то прохожий: "вспомнишь заразу, появится сразу"? Точно такого же мнения я о нашей встрече с Корделией. Честно сказать, я совершенно растеряна. Растеряна в прямом смысле! Даже не знаю, с чего начать. Передо мной несколько проблем:2
Разрушенный амбар. Ночная встреча
Долго говорить о том, как всё это произошло. Если коротко, то во время моего супер тихого возвращения в общежитие меня услышала Айрис. А затем пригласила за компанию с ней прогуляться... Но я не думала, что прогуляться — это идти полчаса на окраину города по скользким дорожкам! Она показала мне своё излюбленное место для размышлений — крышу старого амбара в привокзальной местности на юго-востоке города. Прим. 1 (для справки): веря тому, что рассказывала Айрис, там меньше столетия назад располагался самый крупный колхоз, преимущественно занимавшийся разведением домашнего скота (обычно в этой местности амбары использовались в большинстве случаев для хранения зерновых культур). В период активного развития урбанизации — когда Эдинбург расширялся за счёт своих окраин — это сельское хозяйство решили перенести чуть дальше, в приближённые регионы. Ещё причинами опустошения территории считают строительство недалеко от сюда химического(???) завода и уменьшение количества населения в сельских населённых пунктах (как раз-таки процесс урбанизации). Людей и хозяйство перевели, а до сноса построек, видимо, руки не дошли. Хотя, как мне показалось, амбар скорее сам развалится, нежели кто-то о нём вспомнит. Возвращаюсь к записи. Мы ловко взобрались на скользкую крышу и расположились там, чтобы глядеть на звёзды. Хоть, конечно, угрюмые облака и не дали нам в полной красе полюбоваться этим зрелищем, я всё равно осталась в приятном восхищение. Как оказалось, Айрис некогда раньше увлекалась местной мифологией: любила слушать легенды и мифы от коренных жителей, читала кучу книг и слушала тонну версий одной и той же истории. Но ей это нравится. Для меня эти рассказы иногда звучат совершенно нелогично, потому что трудно поверить хотя бы в сотую часть от того, что там описывают. Обычно детям они очень нравятся. Мистические, загадочные, порой необычные и жуткие. Это отражение культуры народа — его маленькая общая ценность. Она рассказала мне одну диковинную легенду про ведьму, которая потеряв свою шляпу по частичкам во Вселенной, до сих пор ищет её. И своей счастье, конечно же. Эта глупенькая история помогла мне задуматься о многом. Помогла мне прийти к одному очень важному выводу:
Птица, познавшая свободу, никогда не вернётся в клетку.
Я не вернусь на станцию. (Внизу стоит размашистая подпись, нарисована тройка восклицательных знаков)Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!