О качнувшейся надежде края пламени и студёного ветра

«Ты с ума сошёл? Ты! Предатель!»             Названный предателем горько и скупо смеётся, едва слышно. Но мышцы рук не ослабевают от громких слов, от осуждающих взглядов. Пальцы крепко сжимали рукоять, указательный ритмично стучал по гарде, не давая лезвию короткого ножа дрогнуть у чьей-то напряженной шеи. «Предатель» — хорошее слово чтобы разбрасываться им в любого неугодного. Однако они не соврали. Олорун отныне страшно грешен в своём отступничестве и этот грех остался добровольным, несмываемым клеймом на его челе. Его преступления были намеренными. «Стой же, «Ананси»!» — Доносится из его давних воспоминаний чужое имя.             Горделивый, нелюдимый и «себе на уме» Олорун позволил себе перейти за черту, нарушив главное табу — покинуть Натлан. Он скитался по пескам, по снегам, был в лесах, был в горах, у озёр, у морей, инкогнито и никогда никому не проронил и слова о своей родной, теперь неуютной, земле. А путь назад в Натлан уже был крыт тенями, интригами и пролитой кровью… И вот он возвращается под глумление и шёпот, как под величественные фанфары, под гневным блеском взгляда вождя племени, как под личным софитом, а говорить за них всех начинает оружие. Всё родное племя наблюдало за стычкой вождя и его, грязного отступника, затаив дыхание так, как не смогли бы на Арене — ведь на Арене есть правила, есть зоркий глаз Архонта, есть предсказуемые ставки… Синеватая трава в сумеречном свете и пыльная дорога окрашиваются кровью обоих, а всеобщий пыл, казалось, способен разогнать туманную завесу.       Он возвратился к своему истоку спустя столько времени. Уже «изгрызя три железные просвиры», чтобы у родного края его встретила кривая улыбка сабли вождя Повелителей Ночного Ветра, совершенно горький взгляд и чужой галдёж, обступивший его полукругом.       — Ты предал себя, ты предал своё племя и ты предал своё Древнее Имя! Вроде бы уши у тебя мышьи, а любопытства как у драной кошки! Чем ты думал?       Месяцы назад он уже это всё слышал.       — А мне хотя бы ещё есть чем думать. — Выплёвывает юноша и оскалился не то в злости, не то в горькой сардонической улыбке, обнажая клыки, и поджимая тонкие, дрожащие от напряжения губы.       И сейчас, на родине, поднимется вот-вот не то ураган, не то буря полная гроз. Все невольные зрители чувствуют нечто незнакомое в том, как сражается этот отступник. Если битва была диалогом, если оружие — языком, а борец — оратором, то, порою, всему «Ночному Ветру» казалось, что Олорун говорил незнакомые доселе слова из чужого словаря, как иностранного…       В последний момент Олорун хватает их покровителя, тянет за седые волосы без толики жалости, а клинок держит у самого горла, одерживая верх. Хватит и дёрнутся, чтобы порвать чужую жилистую шею, обнажённую вовсю навстречу холодной стали.       Что за насмешка были эти цветастые флаги, аляповатая краска на каньонах? Что за шутка был их огонь, что струился как фальшивый свод просроченных фейерверков? Они воспевали пламя, как сердце их родины, они воспевали пламя, как искру в глазах воителей и воительниц, пламя как центр сражения и как центр всех чувств. Эстафета, обжигающая ладони, и жар, прижигающий раны… Нет, нет и ещё раз нет. Ничего из этого не было. Было лишь в пустых словах, в странной фальши, в которую же верили эти обманщики. Весь его мир казался огромной выдумкой, сказкой бесталанного рассказчика. Он видел что есть «война» на самом деле, когда проходил мимо руин павших царств из прошлого, когда был свидетелем остывших полей брани, был свидетелем боевого духа там, где ни в коем случае не превозносили эту самую «войну» как идеал, призванный вести за руку всю их землю, весь Натлан…       И он видел нечто то, против чего действительно нужно сражаться — не за это «Паломничество», не во имя стремлений к идеалам и, тем более, не ради Древних имён, которыми не просили нарекать.       Какая глупая шутка, придуманная кем-то свыше. Не потому ли главным табу для был запрет покидать Страну Огня?       Может быть, он пока и не видел драконов в таком количестве ни в одном из королевств, но видел достаточно следов присутствия чего-то титанического на землях, куда им было запрещено ступать. Следы бездны, следы других архонтов, следы малых и больших вишапов… Почему чужие существа, даже те, не имеющие права называться драконами были в разы могущественнее прославленных завриан? Почему он видел больше огня в тех, кто никогда не касался пламени и никогда не видел флогистона? Где были искры воспеваемой «надежды», танцующей в боевых гимнах, прячущейся в факелах, очищающих тьму… «Она» должна была бы спать там, где спит вулкан, если бы сияние лавовой горы не становилось слабее, будто бы сражённое бесовской хворью. Кажется, даже «Священное пламя» больше не сверкало «ею».       «Повелители Ночного Ветра» — те кто записывают истории и те, кто ближе всего к Ночному. Историй одного поселения недостаточно, история одного слишком мала — и Олорун записывал тысячу других за пределами нации. А те, кто не забывают истории рано или поздно узнают правду. Это то что он выучил от своих же лучше всего.       — Твоё Древнее Имя живёт уже не первый век, оно принадлежало благородному бойцу. И ты так безрассудно опорочишь имя героя, Олорун?       Олорун толкает проигравшего ближе к себе, не выпуская клинка, шипит сквозь зубы:       — А за что боролись эти герои? За красивую надпись на жребии, а?       Бритва у шеи уже дёргается, на чужой коже появляются пугливые бусинки красных капель, сверкнувшие драгоценным гранатом. Очевидцы пугаются, кто-то шепчется в страхе, а кто-то смотрит, не зная, стоит ли прервать эту дуэль и выйти самим с оружием. Но смельчаков вмешаться не находится…       — Они бились за Царство Ночи, защищали от скверны…       Герои, год за годом, спускаются со светлой Арены, ликующие в сладостной славе. Бальзамом омываются их имена. Даже слухи о них неслись так бережно, как несут в руках хрусталь и каждая новость была слаще сахарной пахлавы и прянее анисовых звёздочек. И всё ниже, опускаясь в Царство Ночи, чтобы подняться, под аплодисменты, под радостные струны и барабаны, Герои шли сражаться. Под вознесённые оды, шли умирать в этой каторге, умирать в танцующем свисте теней и стали, чтобы наверху жил кто-то другой. И чтобы кто-то другой нёс их имя у себя, подобно нательному талисману, самому заветному и страдничащему. Так и Олорун носил с собой «Ананси», не зная, на самом деле, ничего о том, как и за что сиротку нашло это имя.       — Так хорошо защищали, что сейчас Натлан снова под угрозой. Старые правила перестали работать. И что? Врагом будет становится каждый, кто это понимает, пока Леди Архонт бездействует?       — Это был тот порядок что сдерживал нас многие века, Олорун. И даже если тот устарел, то что можно предложить взамен? У нас нет ничего, кроме нашего Священного Пламени, даже если блеск его уже слабее, чем десятилетия тому назад. В пламени наша последняя «надежда».       Вождь племени болезненно хрипит и вдруг поднимает дрожащую руку, касаясь пальцами запястья нападающего, даже если та дерзость была рискованной. Раны от их сражения заставляли его двигаться слишком медленно.       — Ты ещё можешь отступить и забыть об этом недоразумении… — в последних силах почти что шепчет вождь, прекрасно понимая, что на самом деле вопрос был давно решённым.       Но, всё же, шевелит губами, уже неразборчиво:       — Последняя «надежда»…       Миг молчания становится невыносимым, длинным как натянутая струна. И разноцветные глаза Олоруна быстро смотрят куда-то вдаль, сквозь кустарники, обломки скал, сквозь ту малочисленную толпу. Олорун разглядывает среди крыш свой маленький бывший дом, в который даже не успевал бы вернуться, который оставил позади, вместе со всем тем, что у него было, и к горлу тянется тяжёлый горестный вздох. Тянется, да не вырывается. Его способностей хватило бы, чтобы жить здесь не зная нужды, земляки ему даже предлагали прощение, которое доселе никто не мог бы получить из нарушивших табу. Но то было лишь от страха и возмущения. Нет, он не сможет жить спокойно, если остановится на полпути, уже нет, уже не сейчас… Его взгляд остёр, но кажется на мгновение, что правый глаз, мягкий, розового цвета, тот, скрытый за мрачным капюшоном мантии, мог бы и заблестеть слезой через скользкий миг.       Но разве можно куда-то отступать, когда ему известна правда об этом мире?       Разве позволительно о чём-то забывать, когда с собой бережно припрятан дарёный Глаз Порчи?       Рука всё-таки дёргается, чтобы нанести удар и проливается кровь.       Одним ударом прославленный вождь падает вниз, подобно холщовому мешку, набитому картошкой. Его вздрагивающее в кратком лихорадочном треморе тело поднимает пыль вокруг себя. Люди ужасаются и всё ещё не решаются сделать ни шага. Толпа становится лишь пестрее в суматошном волнении, шёпот её становится громче, пока из-под лица падшего начинает кротко сочиться тёмная кровь.       И Олорун уходит. Подобно тому, как ушёл бы любой безнравственный разбойник, будто бы равнодушно, покидая эту обитель так же скоро, как скоро он и вторгся сюда, потревожив всеобщий покойный ход жизни. Как едва заметная тень в полдень и как луна, посмевшая затмить солнце.       Лишь спустя несколько долгих секунд, секунд, держащих за горло, вождь приподнимается, являя всем своё лицо, обезображенное глубоким порезом, налитое чернеющей кровью, перемешанной с дорожной пыльцой. Он скоро хватается скорченной рукой за лицо, пачкает крючковатую ладонь, окрашенную красным контуром как одетую в кровавую полуперчатку, и в ярости оглядывает всех… Оглядывает их всех в рассеянном ропоте только, о, беда, теперь уж одним зрячим глазом.       Последний мост был сожжён, последняя нить оборвана для Олоруна. Никто бы более не вспомнил его по Древнему Имени добрым словом. И если «Ананси» останется злодеем в сказаниях его земляков, то Олоруна более чем устраивало. Даже если у самого горизонта он, всё-таки, воровато и смущённо оглядывается назад.       «Ананси» — «надежда», могла бы быть опорочена горечью разочарования для одних, но торжествовать светлой молитвой «долгой леты» для других. «Ананси» уже выбрал свою сторону.