Вечер в карцере.

—Эй, коматозник, живо на выход, тебе тут путёвку в изолятор выписали!

В ответ на желчный скулеж, доносившийся с угла камеры, охранница лишь предвкушенно потёрла ладошки, а затем, распоров двери тюремной хаты, заткнула зека бодрящим тычком резиновой дубинки —**Сволочь поганая, переносица только срослась!**

Потирая вновь ушибленное место, Вы наконец встаёте с постельной шконки, железная сочная мадам с аппетитными формами, лет так, может, 28, заломав Вам руки, набожно ведёт по коридору тюряги, вальяжно, будто на подиуме, расхаживаясь, тряся в след осуждённым своей демонстративно оттопыренной задницей. Арестанты с любопытством прильнули к решёткам — «Ну, у этой дамочки действительно есть на что поглазеть». Переминаясь с ноги на ногу на пути к карцеру, в отклик на беглый взгляд Вы слышите мерзкое улюлюканье с обезьянника напротив:

—Братва, глядите, фраер в трюм переезжает. Держи подарок к новоселью!— один из зеков целится в вас испорченным рулоном туалетки, пропитанным сбоку собачьей ссаниной.

От Вашего лица: Кулак со свистом проходит между прутьями решетки и пару тройку раз врезается в челюсть баклана с оглушительным свиным воплем. Сторожиха намеренно ослабила хватку, давая возможность накостылять лошпану, что со страстными глазами и бугром в подштанниках расхваливал её вытороченные напоказ бедра. Мужик обычный был, сухой деци‌л под полторашку, весь скукоженный, дряблый, как мандариновая шелуха. После стрелки с блатными лысый жиган выглядел особенно плохо: обтрепанная майка с помоев, пропитанная тем же, что и на бумаге. Неухоженная борода, спутавшаяся в бабушкин клубок и впитавшая в себя столовые изобилия, за то от фингала, едва ли выжелтевшего за ночь, на лице бодяжника живого места не видно: хорошо, авторитетные разобрались, соловью и глаз не разлепить. Как ни крутись, а всё тайное здесь быстро становится явным. Тюрьма — иной мир, совершенно, по своим понятиям контуется — за простого зека, по сути, и некому заступиться, разве что профсоюз подсобит немного.

—Рулон подбери, лошак, пригодится может, е*лет свой наконец перевяжешь — Вы саркастично кричите через оконную решку.

—Ты, да ты сам себя под лоха подписал- Ты чо распустил тут свои вы*боны?-Чертила мутный, иди сюда, с*ка!- — расплывчато, и едва понятно, подбирая челюсть, выкрикивает стукачила: всех матом без исключения кроет, скоро ядом от желчи задавится, жаба душит правду признать — в зоне подкупных не терпят. Брат своему брату брат. Либо с ними контуешься, либо на верную а‌мбу галопом скачешь. Есть тут свойство у легавых — заключенных голодом морить, это тебе не отель Hilton, как бы на месяц-два болт на карцерных не позабивали. Да и кормят нас просто отвратительно. Я как-то раз отравился и полдня провёл на толчке. Если к концу срока совесть у меня останется, покоя она мне долго не даст.

От третьего лица:

Вы подбираете щедро подаренный "презент" с пола и со всей силы стреляете маслиной в открытое окно их собачника. Под брань муфлонов и звук разлетевшейся самодельной гранаты, вахтёрша, с пущей силой скрутив руки, замотала кисти в наручниках, прекращая цирковое выступление. Правильно, за билеты в цирк пускай менты отсрочкой откупаются, тогда-то я отпляшу свободой за своё пожизненное. Стальная лярва  раздражённо хмыкает, пытаясь загладить конфликт между заключёнными, хватило пары затрещин, чтобы вновь заткнуть зеков резиновой дубинкой. Вы добираетесь до одиночной камеры в покойной тишине, как заборы могильные перепрыгивая, преодолеваете все пороги и неровности пола, стараясь не провоцировать раздражённую вожатую на новый тумак в переносицу, она бы и сразу прихватить могла, шутить с такой бабой — проблем на бошку наживать. А вот и старый добрый кичман. Ржавая потрёпанная калитка знакомого изолятора, повидавшего за срок наказания четверть тюрьмы невольников, вновь приветствует вас характерным скрипом несмазанных петель. Сомнения на лицо — за раздолбанным карцером полвека никто не приглядывал.Оседшая на пол "белая" штукатурка вместо обоев, замонтаженная силиконовым герметиком, отшлёпанная в щепки, подвесная шконка, проломленная ближе к концу, где кандальники обычно размещают свой зад. Опорой раскладушке служили когда-то арматурные прутья, что за век службы согнулись пополам, банально не доставая до пола, на ночь придется подкладывать что-то под деревянные нары, иначе скатишься к хуям  лицом вниз, а жопой к верху. Если б не одного меня в карцере запирали, давно бы уже натурой расплатился за свой непромеченный косяк. Вряд ли обнищалые шконки выдержат больше сотки килограммов, я не Будда, чтобы на весу спать и левитировать. Местом для братских посиделок стала металлическая синяя бочка из-под краски, мусора залепили острые края банки той же пеной для монтажа, чтоб больно умные арестанты не выгрызли из неё заточку или ещё какую дрянь похуже. Вместо стульев деревянные занозные пеньки, размером с пол моей задницы, и картонка поверху, чтоб не всадить в булочки какую иголку или гвоздь, за такие увечья в санчасть не направят — вручную вынимать придется. В углу напротив вентиляционной решки наконец закрепили разъёбанный в хлам толчок. Вот уже пару недель он не сливает воду и мотает как на аттракционах, смотри не ёбнись вверх ногами. Ничего толком не поменялось, чинили будто дошираком, ну, парашей не благовонит — на том хоть спасибо.

От Вашего лица:

—Ну что, сиделец, выворачивай карманы — ехидно напомнила охранница, со мной на сегодня покончено, дней 10 — ни пуха, ни пера — надеюсь хоть не месяц откисать буду.

—Шмонай, мать, мне скрывать нечего, — бегло обыскав Вас, она не находит ничего подозрительного

—Приятного отпуска, — подмигивает караульщица и закрывает дверь в карцер...