Глава 1

      Последний месяц лета, наполненный солнечными и тёплыми деньками, был увенчан празднеством в имении Гринграссов. Девятнадцатого августа старшей дочери, Дафне Гринграсс, исполнилось ровно четырнадцать лет. Праздник не был слишком размашистым, как было принято у многих чистокровных, более того, аристократичных семейств, но дань традиции и этикету всё же соблюли, устроив торжество на следующий день. Было бы большой ложью уверять кого-то, тем более саму девочку, что ей понравилось общество почти поголовно отпрысков Пожирателей смерти, однако, как и подобает высокой породе, она сохраняла внешнюю невозмутимость и спокойствие даже перед теми, кому хотела плюнуть в лицо. Так что наступление двадцать первого августа стало для неё праздником едва ли не большим, чем наступление собственного Дня рождения.       Проснувшись ранним утром, она, сквозь пелену сна, что сетью покрывала её веки, упрямо сражаясь с их желанием явить миру большие васильковые глаза, рассмотрела золотистый оттенок светло-серых летних штор. Как и тысячи раз до этого, с самого глубокого детства, этот вид давал девочке понять, что наступило долгожданное утро, а вместе с ним пришёл и новый день.       Сев на кровати и потянувшись, Дафна лениво окинула взглядом спальню, часто моргая, чтобы избавиться от остатков сна. Комната была обставлена красиво, но при этом очень просто. Тёплые серые тона превалировали в ней: стены, пол, персидский ковёр подле кровати и небольшой коврик у добротного столика из тёмного дуба, бежевое кресло напротив кровати, люстра с небольшим количеством хрусталя и такие родные шторы. Противостояло же обилию серого цвета мебель, преимущественно из тёмной древесины: исполинские дубовые шкафы забитые до прогибающихся полок книгами, тот самый письменный стол, большая кровать с балдахином цвета морской волны, гардероб с необходимым любой девочке количеством строгих или выходных платьев, блузок, юбок и туфель и, разумеется, заставленный разного рода премудростями женского туалета одноимённый столик с большим овальным зеркалом в тёмной раме.       Сколько же Дафна выслушивала “замечаний” от своих ровесниц – дескать, бедно её комната выглядит для аристократки в н-ном поколении, что древесина не переливается от количества драгоценных камней, а зеркало не инкрустировано истинно королевским изумрудным венцом. Всё это она пропускала мимо ушей, считая, что её комната выглядит просто изумительно и очень уютно.       Посмотрев на кровать, девочка расплылась в нежной улыбке, потому что рядом с ней, свернувшись калачиком и как обычно разметав волосы по всему одеялу и по второй подушке, сопела её маленькая сестрёнка.       Астория Гринграсс, которой чуть более, чем полгода назад исполнилось одиннадцать и которая должна была в этом году поступать в Хогвартс, очень уж любила спать вместе со старшей сестрой. Порой ей это было необходимо из-за детских кошмаров, но, честно говоря, последние пару лет ей просто хотелось быть ночью с Дафной – ощущать тепло, дыхание и едва уловимый аромат мятного шампуня; чувствовать себя маленькой девочкой в кольце рук до безумия любимой сестры.       Дафна склонилась над Асторией и оставила лёгкий, наполненный настоящей родственной нежностью, поцелуй на лбу сестры. Отстранившись от неё и на несколько секунд задержавшись на лице той взглядом, она встала с кровати и подошла к зеркалу, чтобы окинуть себя придирчивым взглядом.       Стройная, если не сказать худая, с длинными ножками и уже вполне округлой грудью, белоснежными волосами до пояса, после сна всё ещё заплетёнными в косу, тонкими, но мягкими чертами лица, маленьким носиком и пышными чёрными ресницами. Кожа была слегка бледная из-за чересчур частого времяпровождения в комнате или тени веранды с очередной книгой в руках, но всё же со здоровым румянцем. Глядевшие на своё отражение, синие глаза сверкали жизнью и искренней любовью к миру.       Такие причуды внешности Дафны на самом деле объяснялись не самыми приятными страницами истории её рода. Если не вдаваться в сложные и обильные подробности жизни рода, что существовал уже почти семь столетий, то можно назвать это волшебной вариацией альбинизма. Конечно, благодаря магии, последствия для членов семьи Гринграсс не были столь ужасными, однако они были и заключались отнюдь не только в снежном цвете волос. Так, например, Дафна не могла полноценно загорать, пускай это и не сильно мешало ей проводить в детстве время на улице, когда она вместе с сестрой наслаждалась им и сопутствующими ему забавами, однако оставило отпечаток на ней, заставив пристраститься к менее активному времяпровождению. К тому же в детстве девочка довольно тяжело переносила болезни, которые, зачастую, мучали её дольше, чем её знакомых.       К несчастью, никоем образом излечиться её семья не могла. В каждом поколении так или иначе проявлялась болезнь. Часто это было только внешне, пусть и с некоторыми неудобствами, вроде чувствительной к солнцу кожей как у Дафны или медленно заживающих ран, как у её матушки и деда. Однако порой случалось куда более страшное проявление болезни, которое могло даже не сразу заявить о себе – слабый, почти что немощный иммунитет, который был способен доставить массу неприятностей.       Заведя руки за голову, она потянулась, после чего привычными движениями разгладила на себе серебряно-голубую пижаму, в которой, всегда выглядела самым обычным ребёнком.       Однако неутешной печалью девочки была необходимость прятать настоящую себя за маской холодного безразличия, которую она надевала, стоило ей покинуть место уединения и оказаться в обществе. И она великолепно справлялась с этой ненавистной задачей, даже когда осознала, что для большинства окружающих её людей эта маска неотрывно приклеилась к её лицу и её личности. Именно тогда, два года назад, на факультете и даже за его приделами её нарекли не иначе как Ледяной Королевой Слизерина.       Впрочем, даже в тот момент она не отступила от созданного образа – продолжила нести своё бремя, которое поначалу казалось непосильным, но с течением времени становилось всё более привычным, словно одежда на теле. Всё потому что когда-то девочка твёрдо пообещала – поклялась – себе, что станет идеальной аристократкой только для того, чтобы у Астории была возможность радоваться детству хоть на пару годиков дольше. Пусть это и был совсем недолгий срок, но Дафна была готова ради счастья сестры на такие жертвы.       Прикоснувшись кончиками пальцев к своему лицу, медленно проведя линию от скулы до подбородка и остановившись на мягких розовых губах, она легко улыбнулась сама себе и с боевым азартом запустила руки в волосы, начиная ежедневный ритуал перед зеркалом.       Спустя минут десять, Дафна с удовольствием мотнула головой, перекинув струящиеся по телу мягким водопадом белые пряди за спину, положила расчёску на столик и отошла от зеркала. Бесшумно пройдя комнату, она опустилась на кровать со стороны спящей сестры, в который раз улыбнувшись от умиления, глядя на её забавно приоткрытый ротик и совершенно детское личико.       В отличие от Дафны, которая внешне была идеальной Гринграсс, ведь что сапфировые глаза, что белоснежные волосы, что общие контуры лица она унаследовала от дедушки Вильгельма, который сочетал в себе почти все фамильные черты рода, Астория куда больше переняла от прабабушки Джессики из, к несчастью, ушедшего в лету рода Даркстоун.       Она была худощавой девочкой, такой у которых фигура обычно раскрывается лишь к двадцати-двадцати пяти годам. Её лицо, почти всегда окруженное распущенными пепельными волосами, не имело тонких скул или элегантного разреза глаз, оно скорее было плавным и довольно волевым. Глаза были большими, но более округлыми, нежели у Дафны, а носик был не столь тонким – более закруглённым. Старшая уже давно искренне влюбилась в образ младшей сестры, который казалось идеально совпадал с характером вечной любопытной непоседы и маленького торнадо в юбке, коим являлась Астория. Зачастую девочка ловила себя на мысли, что любуется сестрой, когда та спит рядом или читает в кресле.       Вновь склонившись над ней, Дафна сначала оставила поцелуй на щёчке, потом на виске сестры. Та сквозь сон что-то заворчала, но счастливо улыбнулась, обнимая одеяло, и слегка потёршись о подушку правой щекой. Наблюдая за ней, белокурая девочка не могла не улыбаться, как и не могла остановиться на полпути и не разбудить свой персональный сгусток счастья.       Следующий поцелуй пришёлся на кончик носа Астории, заставив ту забавно поморщиться и перевернуться на левый бок, оказавшись лицом к сидящей на краю кровати сестре. Едва касаясь мягкой кожи, Дафна подушечками пальцев смахнула выбившиеся пряди волос с её лица, после чего ласково погладила его.       - Тори, милая, проснись. – тихо произнесла Дафна, склонившись над ушком сестры.       Тори в ответ что-то промычала, но не отвернулась, а лишь пододвинулась к ней. Хихикнув, она снова погладила щёку девочки и, поцеловав её рядом с ушком, прошептала:       - Сестрёнка, уже утро. Пора вставать.       - Даф… - донеслось первое внятное слово со стороны Астории.       Слегка разбуженная девочка едва-едва приоткрыла глаза с тёплыми золотисто-карими зрачками. Щурясь от света, она вгляделась в образ перед ней, признавая в нем родную сестру.       Наконец Тори улыбнулась и ещё пододвинувшись к Дафне, переместила свою голову на её колени, так чтобы лучи утреннего солнца, победоносно марширующие по комнате, не достигали девичьих глаз, появляющихся и исчезающих за веками с такими же пышными, как и у сестры, ресницами.       Старшая стала медленно поглаживать пепельные волосы, наблюдая, как их обладательница медленно протирала кулачком глаза и, не стесняясь её присутствия, зевнула, продемонстрировав недавно обретённые коренные зубки.       - Проснулась, красавица? – всё также тихо спросила Дафна.       - Ага. – улыбнулась в ответ Астория, после чего протянула руки к плечам девочки, почти девушки, и поцеловала её в щёку. – Теперь: С добрым утром, Даф!       - С добрым, Тори. Расчесать тебя?       - Буду рада!       Привычным ритуалом для старшей сестры было расчёсывание слегка непослушных локонов сестрёнки, пока та, сидя напротив зеркала, рассказывала ей о том, что ей снилось, что ей понравилось во сне, а что не понравилось.       Гринграсс уже и не помнила в какой момент этот утренний ритуал стал её любимой частью дня, наравне с тихими разговорами с Тори перед сном, обязательно с кружкой тёплого молока или горячего шоколада. Просто однажды она поймала себя на мысли, что сидеть рядом с без умолку болтающей сестрой и перебирать расчёской её волосы доставляет ей огромное удовольствие.       И именно поэтому в глубине синих глаз с каждым новым днём таилась печаль. Ведь скоро её “маленькая Тори” поступит на первый курс, вольётся в коллектив и со временем станет гораздо самостоятельнее. Конечно, Дафна была уверена, что сестра никогда не забудет о ней и всегда с радостью примет её утреннее предложение “Расчесать тебя?” Однако будет ли у неё самой возможность сказать эти два заветных слова?       Чувство уходящего детства тревожило её, как и чувство чего-то тёмного, притаившегося на горизонте. В колыбели своей комнаты, которую она часто делила с сестрой, казалось год за годом становится всё теснее, а холодный буран взрослой жизни, нарастающий на горизонте и постоянно сообщающий о своём приближении падающими на грудь, лицо и руки большими острыми снежинками обязательств и задач, с каждым прожитым днём всё более вознамеривался ворваться сквозь бессильное перед ним окно, что разлетелось бы в дребезги, не выдержав первобытной мощи. И тогда тёплая и уютная комната девочки Дафны покроется снегом, став кабинетом взрослой женщины Дафны Элизабет Гринграсс, Леди древнего и благородного рода.       Когда Астория замолчала и прикрыла глаза, Дафна поймала себя на том, что уже минут пять расчёсывает прямые локоны. Взглянув на отражение, она покачала головой, гоня прочь от себя печальные мысли, после чего зарылась носом в пахнущие гречишным мёдом и розами волосы сестры и подумала, что по крайней мере, может наслаждаться текущим моментом.        Спустившись через час к завтраку, обе девочки радостно поздоровались со своими родителями, ждущими дочерей за большим обедненным столом в центре малой гостиной – отцом и матерью, Лордом и Леди Гринграсс.       Клаус Эрих Гринграсс, когда-то взявший фамилию жены, был в меру полным мужчиной, немного за сорок. У него были совершенно южнонемецкие черты лица – родом он был из немецкого кантона Швейцарии, и каштановые волосы. Во всех его движениях, во всей мимике, даже в том, как он изредка курил сигару, угадывалось смежное происхождение полукровки, ставшего аристократом лишь к середине прожитых лет. Порой более резкие чем надо движения или раздражённые “выстрелы” глазами, не самым лучшим образом сказывались на его взаимоотношениях с крайними консерваторами, вроде Малфоев, Ноттов и Паркинсонов. Однако же было бы грубым и пошлым преувеличением говорить о невоспитанности или невежественности мужчины, скорее было бы верным решением утверждать о его приверженности к родным традициям германского народа, более прямолинейного и порой менее лаконичного, чем английские аристократы.       Его жена и матушка двоих дочерей Аквила Оливия Гринграсс была также и единственной дочкой Вильгельма Гринграсса. Отлично сохранившая свою красоту к почти сорока годам, она была немного необычной помесью сестёр. Белые волосы и глубокие голубые глаза с элегантным разрезом, соседствовали с плавными и округлыми чертами лица; тонкие пальцы, доставшиеся её старшей дочери кончали собой немного костлявые руки, какие были у её младшей дочки. В отличие от мужа, она была с колыбели окружена аристократичными обществом, манерами и традициями, из-за чего они стали её неотъемлемой частью. Однако в её лице, как и в лице Клауса виднелись немецкие черты, доставшиеся ей от ветви рода её прадеда, но ныне соседствующие с совершенно английскими контурами. На ней было лёгкое летнее платье кремового цвета, что немного контрастировало со строгим классическим костюмом мужчины.       Завтрак прошёл за привычными, пусть и несколько скованными нормами этикета, для семьи разговорами, кончившись на обсуждении погоды и сообщением от Клауса о том, что из-за готовящегося Турнира Трёх Волшебников всем в министерстве окончательно снесло крышу.       Размышлявшая о том, какое платье было бы неплохо надеть на Йольский бал, да и стоит ли, ведь приглашение она приняла бы лишь от одного мальчика, Дафна, была вырвана из собственных раздумий фразой матери:       - Надеюсь вы не забыли, что сегодня к нам прибудет ваш дедушка.       Девочка растерянно моргнула, осознавая, что действительно запамятовала об этом, но тут же улыбнулась, предвкушая встречу со старым Лордом Гринграссом.       Астория рядом, просияла улыбкой и затараторила, осыпая маму сотней вопросов о том когда же именно прибудет дедушка и откуда на этот раз. Женщина искренне улыбнулась, про себя махнув рукой на то, что младшенькая нарушает этикет, и стала отвечать.       Казалось единственный, кто был несколько прохладно настроен к данной новости был глава семьи. Так уж вышло, что отношения у мужа и отца Леди Гринграсс были довольно натянутыми. Сказывалось принципиальное расхождение в мировоззрениях и жизненной философии, где на одной чаше весов была непримиримая воинственность прусака, а на второй хитрость и спокойствие прячущегося за нейтралитетом швейцарца.       Когда часы пробили девять, Клаус, сложив газету, серьёзно посмотрел на старшую дочь. Заполучив её внимание, он медленно, с расстановкой заговорил.       - Я бы хотел поговорить с тобой, Дафна. Желательно прямо сейчас в своём кабинете. Ты уже достаточно взрослая, чтобы принять на себя очень важную ответственность перед семьёй. – допив кофе и не давая возможности сказать слово против, мужчина встал из-за стола, после чего кивнул дамам и удалился из гостиной.       Аквила сопроводила его хмурым взглядом, после чего ласково посмотрела на девочку. Ободряюще улыбнувшись, она с материнской заботой произнесла:       - Конечно тебе необходимо сейчас выслушать отца, дорогая, но помни, что вскоре с тобой поговорит и дедушка. Лишь после этого ты должна будешь сделать выбор.       Дафна покорно кивнула, стараясь не думать, о чём хотел поговорить отец. Глянув на отправляющую в рот тост с маслом и клубничным вареньем Асторию, она хитро улыбнулась и слегка взлохматила той волосы, получив в ответ надутые губки сестры. Хихикнув и поцеловав её в макушку, девочка встала со стула и слегка кивнув матушке, отправилась к кабинету отца.       

******

      Предчувствие не обмануло Дафну – разговор оказался неприятным и очень тяжёлым. Как, впрочем, и все разговоры о политике в доме Гринграссов.       Речь шла о том, как будущей Леди стоит вести себя, как выбирать круг общения и как не становиться ни на одну из сторон. Как сохранять нерушимый нейтралитет семьи, которому через год должно было исполниться пятнадцать лет.       Абсолютно соответствующая родной стране действующего Лорда Гринграсса, модель внешней политики семьи о невмешательстве в любые конфликты консервативной и либеральной фракций чистокровных семей всегда выводила из себя и сильно раздражала бывшего Лорда Вильгельма Рейна Гринграсса. Это не было чем-то удивительным, ведь он родился в начале века и пережил две магические войны, активно участвуя во второй, с Грин-Де-Вальдом.       Несмотря на то, что с отцом у Дафны были вполне хорошие отношения, всё же они никогда не были такими тёплыми и доверительными, какими были у девочки с матерью. Ей странно было ловить себя на мысли, что ей действительно не хватало некоторого внимания и заботы со стороны папы, который, казалось, постоянно был в каких-то делах. Причём даже сейчас, в свои четырнадцать, она упорно не могла понять чем же всё-таки тот занимается, ведь работа в министерстве магии никогда не отнимала слишком много времени, тем более, что состояла она лишь из редких заседаний в Визенгамоте и, пусть и не самой лёгкой, но более-менее свободной от всяческих эксцессов должности на посту заместителя главы департамента магического правопорядка.       Спрашивать у мамы девочка перестала ещё в девять лет, когда поняла, что та пусть и с неохотой, но умалчивала почти обо всём, что было связанно с работой папы. Впрочем, тот факт, что Аквила Гринграсс всегда гордилась своим мужем и полностью ему доверяла повлиял на девочку и та переняла отношение матери. Хотя в высоком обществе, где Дафне приходилось то и дело находиться, тот факт, что Клаус Гринграсс полноценно работал, являясь одним из самых высоких в иерархии магической Британии лордов, уже многим консервативным фанатикам казался вопиющим безобразием, если не сказать богохульством.       Тем не менее дочь любила своего отца, пусть между ними и была некоторая стена непонимания. Беря пример со старшей, Тори, часто гораздо проще относящаяся к каким-то вещам, которые считала либо неинтересными, либо её не касающимися, никогда не смущалась того, что папа не инициировал объятия или какие-то прочие семейные нежности. Часто, если ей того хотелось, она сама брала инициативу в свои руки, а отец никогда её не отталкивал и не выказывал даже малейшего недовольства.       Лишь с момента, когда Дафна отправилась в Хогвартс и начала худо-бедно самостоятельно думать, ведь вокруг не было родителей, которые могли бы ей объяснить как относится к тому или иному явлению или действию, она начала с одной стороны чуть лучше понимать отца. С другой же стороны, именно в одиннадцать лет между ними начала постепенно, камешек за камушком, кирпичик за кирпичиком, вырастать стена непонимания.       С детства девочка всегда прислушивалась к гласу матери, который был для неё гласом рассудка. Закономерно, Аквила привила дочери свою привычку с головой зарываться в проблему, перед вынесением собственного решения. Из-за этой привычки уже в одиннадцать лет девочка начиталась совершенно разных фолиантов из школьной библиотеки по истории волшебного мира, а также книг более схожих по тону и оценкам тех или иных событий из фамильной библиотеки по истории магловского мира. Новые знания Дафна положила на рассказы дедушки и речи отца, которые слушала ещё в детстве. В конечном итоге, ближе к концу первого курса, она вынесла для себя простую, но практичную резолюцию: “Нейтралитет в идеологии, непримиримость в интересах”.       Теперь же, сидя в кресле напротив отца, который стоял лицом к окну и спиной к ней, она могла лишь стойко выносить очередную лекцию о нейтралитете во всём. Вслушиваясь в слова отца, ища в них рациональное зерно, девочка с прискорбием для себя отмечала, что никогда не сможет согласится с ним, но будет вынуждена, по крайней мере сейчас, исполнять его приказы, как наказы лорда своего рода. К сожалению, для неё как наследницы даже слово деда не имело такого веса, как слово отца.       И, возможно, она бы смирилась с этим. Много ли проблем перебраться в Германию, на историческую родину? Но это разбивало её хрупкое, не закалённое лишениями и болью сердце, принадлежащее одному человеку. Правда знать об этом не должен был ни отец, ни мать, ни, до поры до времени, даже сестра.       - Я рассчитываю, что ты будешь достаточно разумной, чтобы внять моим наставлениям. – тяжёлым тоном закончил Клаус Гринграсс, сев за стол и переплетя пальцы рук. – Ты, как будущая Леди Гринграсс и нынешняя наследница обязана сохранять традицию рода и беречь его. Я сказал своё слово.       Девочка тихо вздохнула, глядя на замок пальцев отца, после чего твёрдо и вольно заглянула своими синими глазами в его серые и, встав на ноги, сделала церемониальный книксен.       - Я буду, по мере данных мне сил и возможностей блюсти твой наказ отец. – обтекаемо ответила она, вызвав едва заметную гордую улыбку мужчины.       - Хорошо, дочка. Можешь быть свободна.       Дафна, кивнув на прощание, развернулась и вышла за дверь кабинета, придержав её, чтобы та не хлопнула.       Дав волю эмоциям, она тяжело вздохнула и поджала губы, покачала головой и слегка раздражённо передёрнула плечами. После этого она направилась в свою комнату, желая хоть не на долго упасть на кровать и закрыть глаза. Тори бы её не отвлекла, потому что имела милую привычку после завтрака отправляться в розарий и проводить там пару часов, наблюдая за цветами и любуясь с небольшой веранды просторами зелёных полей и густыми кронами далёких вечных деревьев. Конечно, сопровождалось это поеданием каких-нибудь сладостей и питьём ароматного ягодного чая, обязательно с мятой.       Зайдя в комнату, раздвинув шторы и открыв окно, волшебница упала на кровать, обняв большую подушку и притянув колени к груди. Вдохнув свежий, чуть сладкий, утренний воздух, что приносил ветер, и прикрыв глаза, она погрузилась в невесёлые мысли о своём положении в обществе и о том, как оно отражается на круге её общения. Как ни кстати вспомнился тот факт, что Асторию, её маленькую любимую сестрёнку, её персональное солнышко и сгусток счастья, обсуждают отец и Лорд Малфой. Видите ли наследничку этого рода приглянулась её сестра.       В бессильной злости Гринграсс стукнула сжатым кулачком по матрацу. Когда она впервые услышала о том, что Люциус Малфой предложил обсудить Клаусу вопрос о помолвке Драко и Астории, Дафна была в такой ярости, что если бы не мама оказавшаяся рядом очень вовремя, девочка разнесла бы половину мэнора стихийной магией. Одна лишь мысль о чистой, непорочной и такой непосредственной милой Тори в загребущих руках белобрысого самовлюблённого придурка-Малфоя заставляла Дафну беситься, что было очень большим достижением со знаком минус.       Дафна ненавидела Малфоя. Он отравлял ей жизнь ещё в детстве своим невозможным, бестактным, а иногда откровенно похабным поведением, он отравлял её жизнь в школе тем, что настроил многих против её факультета и он отравлял её жизнь тем, что был ныне потенциальным женихом её сестры. Он был подобен скорпиону, чей яд действовал мучительно медленно, заставляя тебя чувствовать как отказывают твои конечности, как мертвеют ткани и как в конце концов останавливается сердце, не могущее больше биться.       И девочка знала, что рано или поздно, вопрос о её помолвке с каким-нибудь Ноттом или, ещё хуже Крэббом, встанет ребром. Не гоже девице красной в девках ходить, особенно когда столько сильных и богатых наследников ведут холостяцкую жизнь. Тем более, что некоторые… личности из числа тех, кто постарше, уже заводили этот разговор с её отцом и даже с ней самой.       Откровенно говоря, Дафна не понимала, почему её отец никогда не заговаривал с ней на эту тему всерьёз. Она даже думала, что лишь мама и дедушка не давали её отцу заключить помолвку, хотя фактически она уже должна была быть будущей Малфой, но почему-то не срослось.       “Может быть дедушка запретил? – задалась вопросом она, продолжая прижимать подушку к груди. – Впрочем, даже если и так, в итоге носить этот титул в будущем должна будет Тори. И если я права, то без ведома дедушки и мамы.”       Несмотря на то, что решение ещё не было вынесено, Дафна умела слушать и слышать. Именно поэтому она и сомневалась в своих мыслях по поводу отца. Как раз потому, что он не умел так хорошо скрывать свои эмоции, как Люциус Малфой, девочка смогла уловить в подслушанном разговоре нежелание и даже раздражение папы.       “Но тогда как понимать то, что мне теперь фактически запретили создавать мосты с кем-либо, кроме представителей нейтральной фракции или одноклассников с факультета? – нахмурившись она перевернулась на спину и устремив глаза в навес кровати. – Разве расчёт не на то, что в таком случае я либо окажусь в центре радикальных консерваторов, либо негласно под их крылом? Но ведь папа никогда им не симпатизировал! Тогда что такого произошло?”       Девочка постаралась отогнать от себя мысль, что её отца не интересовало то, что вся эта ситуация была омерзительна для его дочери. Однако лишь это казалось ей тем самым одиноким, но здравым объяснением. Потому как единственную параллель, которую она могла найти скрывалась в истории, что случилась пятьдесят лет назад, когда родная страна её отца оказалась в очень похожем положении и в итоге выжила именно благодаря своему нейтралитету.       В очередной раз вдохнув прохладный воздух, принёсший из сада цветочный аромат, девушка оторвалась от постели. Пару раз взмахнув палочкой, взятой с круглого столика, волшебница привела кровать в порядок, взяла с кресла скомканный со вчерашнего дня светло-зелёный плед и подушку, после чего подошла к окну. Устроив себе место, она села на подоконник и устремила взор на далёкий лес, колышущийся от ветра и вероятно уже пахнущий слегка жухлой травой, спелыми ягодами и наливными плодами деревьев. Любимый лес, где Дафна любила гулять в детстве и где они с Асторией устроили своё тайное гнёздышко, стаскав в него кучу “важного” детского барахла.       Девочка улыбнулась и с ностальгией подумала о тех прошедших светлых деньках её детства, когда ей было восемь, а Тори пять. Тогда они были не разлей вода, они были счастливыми малышками и дышали полной грудью. В те дни они знали лишь день сегодняшний, не думая о грядущем.       С головой уйдя в воспоминания и наблюдая за пролетающими по чистому голубому небу птицами, Дафна задумчиво выводила какие-то узоры на стекле пальцами, не замечая как пролетало время. Очнулась она лишь в момент, когда в её дверь постучали.       Соскочив с подоконника и резко разгладив свою домашнюю юбку, она уверенно сказала: “Войдите”.       Скрипнула дверь и на пороге появился глубоко зрелый мужчина, что для своих девяноста лет был очень крепок и статен. Дафна была его настоящей девичей версией, даже больше, чем её мама. Те же тонкие, но мягкие черты лица, тот же аккуратный нос, те же пышные ресницы. Только короткие волосы были седы, а не белы, как прежде, но это было даже лучше для его сурового прусского лица, на котором были старомодные заострённые кверху усы и аккуратная борода, которые были своеобразной данью памяти былым годам и кайзеру, в честь которого мужчину и назвали. Вильгельм был как всегда одет в белую рубашку, серые брюки с жилеткой и такие же серые туфли. С недавних пор он опирался на трость, набалдашник которой был украшен гордым прусским орлом.       - Дедушка! – счастливо воскликнула Дафна, бросившись в объятия мужчины, наплевав на этикет и правила, снова чувствуя себя “маленькой Дафи”.       Мужчина слегка хмыкнул и прижал к себе внучку, позволив той уткнуться ему в грудь и тихо засопеть, от еле сдерживаемых эмоций.       - Привет, милая Дафна. – тихим хриплым голосом произнёс он. – Вижу ты соскучилась ничуть не меньше меня.       Девочка отстранилась от него и с солнечной улыбкой закивала, перехватывая сильную руку и ведя деда к креслу. Несмотря на то, что Вильгельм не нуждался в столь трепетном обращении и помощи, но он совсем не возражал, зная характер внучки.       Усадив его в кресло и сев напротив на кровать, она с сияющими от радости глазами принялась рассматривать лицо дедушки, которого не видела с десяти лет.       Он казалось совсем не изменился, лишь морщин добавилось, да худоба стала давать о себе знать, из-за чего щёки казались впалыми, а скулы слишком острыми. В остальном же невероятно сильный, прямо сказать, мощный старец глядел на девочку своими холодными серебристо-синими глазами, излучая воистину военную, тяжёлую мудрость и вес прожитых неспокойных дней. И тем не менее, смотрел он мягко, ласково, как и положено любящему дедушке.       Насмотревшись, Дафна, совсем уже не помня о тяжёлых размышлениях, что ещё каких-то десять минут назад терзали её разум стала рассказывать деду о своей жизни, о жизни сестрёнки и матушки, о жизни отца и о том, что она обо всём этом думает. Как-то само собой из её уст лёгкими бабочками вылетали все девичьи секреты и печали, которыми она не могла поделиться с сестрёнкой в силу возраста или матушкой в силу каких-то, одной только девочке известных причин.       Вильгельм молчаливо слушал внучку, ласково глядя на неё и казалось, что ничего более интересного в его жизни не осталось – лишь щебетание слегка покрасневшей от страстной речи внучки напротив, что незаметно для неё же некоторыми недоговорками и обтекаемыми фразами, рассказывала гораздо больше, чем сама могла представить.       Когда она закончила и вспомнила о том как дышать, мужчина слегка склонил голову, щелчком пальцев дав знать домовому эльфу о необходимости стакана воды. Передав его Дафне, он дождался, когда она напьётся и будет готова слушать его.       - Значит Поттер. – просто и коротко сказал он.       На секунду Дафне показалось, что весь мир рухнул. Она с немым ужасом посмотрела на дедушку, однако совершенно неожиданно для себя увидела на его губах лишь снисходительную, ласковую усмешку.       - Не удивляйся ты так, милая Дафна, я верю в твою искусность ведения разговора со сверстниками, но я слишком хорошо вижу то, что ты, возможно, сама не видишь. Так подробно описывать милые стороны мальчишки и столь же резко замолкать тогда, когда речь заходит о его неприязни к Слизерину, а значит и тебе… Я бы не делал на твоём месте столь поспешных выводов.       Сглотнув вмиг ставшей слишком вязкой слюну и опустив голову, девушка, нахмурившись, стала рассматривать ворс ковра. Ей очень хотелось верить дедушке, но сердце изнывало, вспоминая ту неприязнь во взгляде Гарри, когда тот сталкивался с Малфоем и его окружением.       - Знай же, - продолжал спокойным голосом мужчина, словно бы не замечая душевных метаний внучки, - что против Поттеров я точно ничего не имею и если Гарри окажется достойным человеком, то союз с ним я безоговорочно одобрю.       Щёки Дафны стали пунцовыми. Глотая воздух ртом она стараясь смотреть куда угодно, но только не на дедушку, который молча смеялся над её реакцией.       - Я… я… - она запнулась и собрав всю силу духа в кулак, встретилась с ним взглядом. – у меня есть некоторые очень плохие подозрения. Это связанно с его внешним видом и манерой держаться. Как бы Гарри не пытался, но я чувствую, что его театр “у меня дома всё хорошо” – просто театр.       - Хочешь предоставить мне свои воспоминания? – полувопросительно, полуутвердительно произнёс старый прусак, глядя на вмиг посерьезневшую внучку.       - Да. – Дафна кивнула. – Мне интересно твоё мнение.       Вильгельм махнул левой рукой и тут же перед ним возник омут памяти, доставленный домовиками. Девушка быстро метнулась к шкафу, где в трёх склянках плескалась серебристо-белая вязкая субстанция – её воспоминания о каждом годе учёбы.       Отдав их дедушке, она присела на кровать, надолго уйдя в свои мысли, потому как знала, что Вильгельм Гринграсс озвучит вердикт лишь в самом конце. Ей же было над чем подумать и о чём ещё рассказать дедушке, которому доверила тайну своего сердца.       Уже после первого флакона памяти мужчина был необычайно хмур, после второго казалось, что его глаза начали светиться стальным блеском, после третьего же он казался в равной степени задумчивым и взбешённым.       Видя эмоции на обычно невозмутимом и спокойном лице деда, Дафна даже стала тише дышать, почувствовав, что в её комнате воздух словно бы стал тяжелее. Разумеется она понимала, что гнев дедушки направлен не на неё, но от этого ей отнюдь не становилось легче.       В конце концов, спустя пару минут напряжённой тишины, Вильгельм прикрыл глаза. Уголки его губ опустились и на несколько секунд он стал выглядеть совершенно точно на свой возраст.       - Прости меня, Карлус, мой старый друг. – едва различимо произнёс он, сжимая до белизны пальцев набалдашник трости.       От этого тихого, молящего голоса девочке стало ещё более не по себе, потому как она никогда не видела все ещё вечно возвышающегося над миром гордым орлом дедушку столь потерянным и разбитым. Повинуясь сердцу, Гринграсс встала с кровати и присела на колени рядом с креслом, взяв мужчину за руку.       Он вздохнул и, открыв глаза, посмотрел на неё совершенно незнакомым взглядом, полным скорби и печали. Дафна сильнее сжала ладонь деда, стараясь хоть как-то приободрить его, пусть и не до конца понимала такую его реакцию.       - Он слеп. – коротко сказал мужчина, заставив внучку удивлённо вскинуть брови. – Гарри не замечает, что его медленно ведут, словно марионетку. Он был вырван из ужасных условий, он не знал любви и ласки, он боится снова оказаться одиноким.       Каждое слово, изрекаемое им, словно камень билось о сердце Дафны, заставляя то всё сильнее сжиматься от обречённости и бессилия. Если её дедушка был так потерян после просмотра воспоминаний, то неужто она могла сделать хоть что-то.       - Милая Дафна, он никогда не посмотрит в твою сторону не потому отнюдь, что ненавидит Слизерин. Он не сделает этого, потому что боится, что его возненавидит Гриффиндор и его же друзья. Он совершенно открыт, совершенно наивен и как мотылёк летит на свет костра, не задумываясь, что опалит крылья. – Гринграсс тихо продолжал сыпать камни на сердце девочки. – Если ты действительно любишь этого взъерошенного паренька, ты должна проявить инициативу, должна мягко и ненавязчиво показать ему разницу между мерзкой слизью – Малфоем – и истинной слизеринкой, дочерью своего факультета.       Окончательно сжавшись и даже слегка задрожав Дафна тихо обратилась к дедушке.       - Отец дал мне очень чёткие рамки дозволенного круга общения. Поттер туда не входит, он скорее идёт первым в списке запрещённых личностей.       На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Волшебница побаивалась поднимать глаза, от чего рассматривала сухую руку и чёрную трость, которая, как она сейчас заметила, была расписана змеями, ползущими к рукояти.       Прошла минута, две, три, а Вильгельм Гринграсс продолжал хранить молчание, чем ещё сильнее пугал Дафну, которая никогда не чувствовала себя Ледяной Королевой перед старым Лордом. Она его очень любила, уважала, но одновременно страшилась его силы.       - Милая Дафна. – наконец нарушил безмолвие он, заставив девочку вздрогнуть. – Ты знаешь, я всегда любил тебя, как и малышку Тори, как и мою дочь Аквилу. И тебя и твою матушку с сестрой я учил следовать девизу нашей семьи “Die Familie über alles!” То, что это не просто слова, красиво приписанные к нашему генеалогическому древу, вы хорошо усвоили. Однако ни тебя, ни малышку Тори я не учил ещё второй истине, которой сам когда-то выучился на горьком опыте. Порой приходится идти против части семьи, чтобы в конечном итоге не потерять всё семью целиком. Но решать в таком случае, как и брать ответственность, приходится самостоятельно, потому что никто не видит ситуацию с твоей стороны.       - Для тебя не секрет, - продолжал Вильгельм, - что я не очень доволен политикой твоего отца, но для тебя не является секретом и то, что сложил с себя полномочия лорда я добровольно, зная, что моё время истекло, что необходим свежий взгляд. И как бы больно мне не было признавать это: потеряв друзей, я уберёг дочь и внучку. Таково бремя принятых мною решений. Это не значит, что я меньше ненавижу себя за то, что опустил палочку и не стал бок о бок с Карлусом и Дореей, но тогда предо мной была беременная дочь и могущие за себя постоять друзья. В итоге я лишился их, но решение Клауса уберегло Квилу.       - Ноне я могу лишь дать тебе свою поддержку и свои знания, но более принимать решения о судьбе Рода я не в праве. На твоих плечах, милая Дафна, судьба Рода Гринграсс, твоей матери и твоей сестры. И перед тем как принять решение противиться воли отца или следовать оной, ты должна быть точно уверена, что поступаешь правильно. Порой такие судьбоносные решения нужно принимать разумом, а порой сердцем. Слушай их.       - Как и передо мной прежде, ноне перед тобой выбор между любимым человеком и отцом. Я знаю, что малышка Тори и Аквила пойдут за тобой, чтобы ты не выбрала. Они любят тебя и доверяют тебе. Несмотря на мой известный скептицизм по отношению к Габсбургам, я не отступал от их императорского девиза, который в некотором роде стал предтечей нашему: “Viribus Unitis” Ты должна его помнить, потому что в одиночку ни одно решение в жизнь ты не притворишь. Помни мои слова и мои уроки. Помни великую ответственность, которую на себя берёшь и потому будь уверена, что совершаешь правильный выбор, Дафна Элизабет Гринграсс.       Девушка вздрогнула от собственного полного имени, впервые прозвучавшего из уст дедушки. По спине пробежал холодок и она, словно стараясь согреться выпустила ладонь дедушки и прижала свои руки к груди и втянула шею, склонив голову так, что её волосы полностью скрыли её лицо.       Вильгельм какое-то время наблюдал за внучкой, вспоминая собственные муки выбора, давным-давно поставившие его на грань, где каждое решение несло за собой потери, зачастую в виде человеческих жизней. Он с сочувствием, но в то же время и с некоторой гордостью смотрел на внучку, будучи уверенным, что ей хватит ума, чтобы выбрать правильный путь, храбрости, чтобы сделать первый шаг и силы, чтобы идти до конца, не представляя, что ждёт даже за ближайшим поворотом.       Через какое-то время он оставил её, однако, погружённая в свои мысли, она даже не заметила его ухода. Пересев на кровать и прикрыв глаза, Дафна, думала обо всём услышанном, вспоминая всё что могла, ища в памяти подсказку. Она так и не поняла сколько времени прошло прежде чем, она взглянула в окно, а затем в зеркало. Из него на неё смотрела утренняя девочка, но и, совершенно точно, новая девушка.       “Что же, если такова моя судьба, то я готова её принять. – твёрдо подумала она, но губы её дрожали, а в глазах начинали собираться слёзы. – Даже если придётся прорываться с боем, как учил дедушка. Даже если придётся пойти против папы.”       Потому что “Die Familie über alles!”