Глава 5

      Что стало причиной попадания Гарри Поттера в ряды участников Турнира Трёх Волшебников он не знал, да и будучи честным с собой хотя бы в этом – знать не хотел, ибо ничего в его жизни эта информация бы не изменила. Была ли причиной его проклятая везучесть, из-за которой каждый год учёбы превращался в калейдоскоп сомнительных приключений, большая часть из которых водила его то по грани исключения из Хогвартса, то по грани, пролегающей между жизнью и смертью? А может быль причина заключалась в злом умысле какого-то приспешника Тёмного Лорда, как это предполагал новый учитель Защиты от Тёмных Искусств? Ни один из вариантов не был ему ни привлекателен, ни отвратителен, потому как парень был абсолютно прав: правда не изменила бы ситуации.       А не изменила бы она её по двум простым причинам: во-первых, он уже был втянут в Турнир трёх волшебников, который являлся смертельно опасным состязанием, в котором гибли студенты гораздо старше и опытнее, чем сам четырнадцатилетний парень; во-вторых, как показала практика, учащимся волшебных школ было плевать на такие незначительные мелочи как угроза жизни. Напротив, казалось, они искренне считали, что подобное являлось чем-то невероятно притягательным и почётным. Разумеется, сильнее всего, по Гарри ударило то, что так считал и его, как ему казалось, лучший друг. Уж кому-кому, а Рону Уизли стоило бы очень хорошо знать и то, что Гарри не хотел бы принимать участие в Турнире, и то, что славой “Мальчика, который выжил” тот давным-давно был сыт по горло и новая слава ему уж точно и даром не сдалась – уж и без неё он как-нибудь замечательно обойдётся. Впрочем, оказалось, что стольких лет дружбы, ежедневного общения, совместных приключений и пройденных невзгод было для младшего Уизли недостаточно, чтобы поверить другу.       Ссора теперь тяжким грузом висела на шее гриффиндорца; словно большой камень на массивной цепи она оплела его шею и не давала разогнуться, не позволяла дышать, не позволяла жить. Казалось, что всё кончено, что всё вернулось к самому началу: мальчик снова был один, как и предрекал три далёких года назад дядя Вернон, говоря, что в волшебном мире Гарри было делать нечего и что в нем его не примут. Тем более не улучшали состояние парня и отношения с Гермионой, которая решила занять нейтральную сторону в конфликте, оправдывая Уизли тем, что тот завидует славе Гарри. От подобных объяснений тому откровенно хотелось биться головой об стену и главное волшебник не понимал: то ли он дурак, то ли мир окончательно сошёл с ума. Однако несмотря на усталость, несмотря на ощущения беспомощности и совершенной немощности, которые теперь постоянно преследовали его, мириться он не собирался. Зачатки гордости всё же не позволяли ему этого сделать, потому что тогда Поттер должен был бы признаться самому себе, что слишком жалок и ничтожен, чтобы иметь рядом с собой кого-то лучше человека, способного предать в самый ответственный момент. И не просто предать, а негласно встать на сторону врага в лице паршивой журналистки Скитер.       Отдалившись от друзей, Гарри снова стал вести себя как в магловской начальной школе: он всеми силами старался слиться с окружением, возродил почти забытую привычку сидеть на уроках за последней партой, лишь исправно выполняя задания учителей, по мере своих сил, а также он ни с кем не общался и, казалось, стал постепенно забывать как это делать. Гриффиндорец просто игнорировал всех, по крайней мере, старался, потому как за глаза, а иногда и в лицо, его называли и лжецом, и выскочкой, и паршивцем, посягнувшем на чужую славу, и ещё много кем – всё он сносил с безучастным лицом, хотя обидно, порой, было прямо до слёз, особенно, когда так к нему стали относиться те ребята с других факультетов, которых он считал неплохими приятелями и товарищами.       “Интересно, если на Гриффиндоре так гордятся тем, что я стал чемпионом, то почему за меня никто ни разу не вступился, почему ни разу мне не помогли? – задавался вопросом он, возвращаясь в общую гостиную факультета по вечерам и ловя на себе заинтересованные взгляды разной направленности. – Наверное, им просто некогда, да и, откровенно говоря, вряд ли они считают это необходимым, раз уж я участвую в чём-то столь опасном, как Турнир трёх волшебников.”       С каждым бесцельно прожитым днём, который наполнялся уроками, попытками что-то найти в библиотеке по первому заданию Турнира и односторонними перепалками с учениками с других факультетов, Гарри всё сильнее погружался во всепоглощающую апатию. Она стелилась ледяным, шитым из непроглядной тьмы, туманом, поглощала его разум и не давала иной раз хоть сколько-то критично оценивать происходящие вокруг события. Пробирая до костей, эта тьма переполняла голову и растекалась по всему телу, заполняя сосуды и вызывая боль в сердце. В тех снах, что Гарри видел в начале лета, он уже не находил чего-то жуткого, а порой он хотел оказаться на месте очередной жертвы Волдеморта, потому что смерть не казалось страшней всеобщей ненависти.       Парень усилием воли раз от раза гнал от себя эту мысль, потому как в мире оставался ещё один человек, которому было не всё равно на него – Сириус Блэк. Только вот сам Гарри зарёкся что-либо рассказывать ему о происходящем в школе. Он был абсолютно, непоколебимо убеждён, что не мог допустить, чтобы Сириус, итак вернувшийся из-за него в Британию, отправился в Хогвартс. А в том, что мужчина отправится сомнений не было, потому как он был тем единственным человеком, который готов был сделать что угодно, лишь бы Гарри, его крестник, был счастлив. Именно поэтому ради крёстного отца тот готов был стерпеть что угодно, потому что больше у него никого не было, да и потому ещё, что, не понимая за что Сириус так его любит, Поттер хотел оправдать его чувства.       Подобный образ мыслей Гарри, не знавший с самого детства родительской любви, распространял и на маму с папой. Он считал, что чтобы родители питали к нему тёплые чувства, ему необходимо было сделать хоть что-то значимое в этом мире, потому как любые чувства, в том числе и любовь родных, нужно зарабатывать, как оценки на уроках. И пускай гордится или любить уже тринадцать лет было некому, ведь волшебник был сиротой, но даже так, ему хотелось верить, что раз уж магический мир столь многогранен, то и с той стороны за ним могут наблюдать. Теперь же, когда появился Сириус, вырвавшись ради него из самой страшной тюрьмы Соединённого Королевства – Азкабана, – у Гарри появилось желание доказать мужчине, что тот не зря тратит время на парня.       Поздним вечером промозглого ноябрьского дня гриффиндорец, как всегда, довольно быстро разобрался с горой домашнего задания и заготовил несколько работ на неделю вперёд, в очередной раз отметив, что без Рона, который много отвлекал его разговорами не по теме, он стал если уж и не лучше учиться, то делать многие вещи сильно заранее, освобождая целую кучу свободного времени, которое теперь не вполне понимал куда девать. Собрав все письменные принадлежности и занеся их в комнату, Гарри, вернувшись в гостиную, быстро окинул её взглядом и понял, что был в текущий момент никому не интересен. Обрадовавшись этому, он выскользнул из общежития Гриффиндора, накинув на себя отцовскую мантию-невидимку.       Как раз из-за освободившегося времени за последнюю неделю парень пристрастился гулять по пустующему, безмолвному замку. Это помогало ему хоть чуть-чуть, хоть немного сбить разъедающее душу чувство безысходности. Гулять в освещённых факелами тысячелетних каменных коридорах, прислушиваясь к нередким дуновениям ветра из щелей таких же тысячелетних стен, совершать свой собственный обход прекрасных мест, оставивших за три года немало хороших воспоминаний, искать в полумраке, разгоняемом звёздным и лунным светом, новые интересные места – всё это стало отдушиной парня, забывшего за две недели как от души смеяться или даже просто долго улыбаться, ведь всё что вызывало у него положительные эмоции – старые отцовские вещи: мантия-невидимка и Карта Мародёров.       Бредя в неопределённом направлении, подросток то и дело поглядывал на последнюю, выискивая имена учителей и старост. Карта была реликвией, доставшейся ему от отца, крёстного и любимого учителя по ЗОТИ. Не на прямую (саму карту ему отдали близнецы Фред и Джордж Уизли), но тем не менее. Смотря на неё и кутаясь в скрывающую его от любопытных глаз мантию, Гарри на короткое мгновение ощущал себя рядом с родными людьми, ему даже казалось, что он чувствовал их тепло и слышал их радостных смех. Однако почти стразу же это чувство омрачалось тем, что он себе надумал; парень искренне считал, что в компании отца он не имел бы права находиться, поскольку ничего не сделал для этого: ни улучшил карту, ни придумал какую-нибудь хорошую идею или шалость, а значит не заслужил их любви или хотя бы дружбы. И именно поэтому, а не из-за какой-нибудь другой, хоть сколько-то радостной или задорной причины, в голове роились всяческие идеи, которые касались того, как можно было бы усовершенствовать карту. Однако серьёзная проблема, неизменно ставившая его в тупик, заключалась в том, чтобы узнать то, как карта, собственно, была создана.       Ещё одной проблемой, безусловно, было то, что юный волшебник не чувствовал себя хоть сколько-то талантливым, для подобного рода высокой и сложной магии. Сперва Дурсли в детстве, а затем и Снейп в Хогвартсе очень хорошо умели убеждать его в подобном; да и довольно посредственные оценки, которые гриффиндорец получал за свои эссе по той же Астрономии, Истории Магии или Трансфигурации говорили ему лучше ненавидящих его родственников и преподавателя Зелий. Победа над василиском в двенадцать, да и телесный патронус в тринадцать, отогнавший рой дементоров не казались Гарри своей заслугой, потому что в первом случае он видел лишь удачное стечение обстоятельств, вместе с решающей помощью Фоукса, который ослепил змея; во втором же случае удача, по его мнению, заключалась в том, что профессор Люпин был очень хорошим преподавателем. Ни на секунду ничего из всего этого гриффиндорец даже не смел посчитать своей собственной заслугой. Полностью своими достижениями он видел лишь феноменально плохие успехи в Зельях, которые Снейп никогда не забывал упомянуть, говоря о парне.       Спустившись на шестой этаж, Гарри остановился рядом с нишей и, облокотившись на стену, стал наблюдать через карту за происходящим в замке. Это приносило ему мрачное удовольствие – он знал, где и кто находится, а другие и не подозревали, что за ними следят. Хотя даже это специфическое чувство удовольствия отравлялось чувством порочности и даже аморальности, потому что Гарри вспоминал, что как-то раз слышал по телевизору в доме Дурслей какую-то передачу о Японии и там рассказывали про то, как некоторые люди следят за другими. Со слов диктора это было преступным поведением. Однако, смирившись со своей неправильностью, гриффиндорец всё равно продолжал наблюдать за движущимися по коридорам именами.       В одиннадцатом часу вечера большая часть замка пустовала: ученики, преимущественно, находились в общих гостиных своих факультетов, некоторые были на отработках со школьным завхозом Филчем – мыли и убирали туалеты или коридоры. Гарри также с интересом проследил за парами старост, патрулирующих коридоры. Смог даже тихо хмыкнуть, заметив, что одна пара (насколько ему известно состоящая из Слизеринца и Равенкловки) находилась не в коридоре, а в чулане для мётел.       “Вот так и назначай ответственных…” – пронеслось в его голове.       Пробежав глазами ещё немного, он остановился на знакомых именах. На его губах снова появилась кривая усмешка, когда он заметил, как из гостиной змеиного факультета вышли Паркинсон и Малфой, чтобы через несколько лестничных пролётов оказаться в пустом классе. Не слишком горя желанием глядеть на их имена, Гарри провёл пальцем по поверхности карты, сменив изображение на пергаменте, думая о четвёртом этаже, который до сих пор не проверил, хотя вскоре должен был оказаться непосредственно на нём. Тот оказался почти пустым, разве что в паре его закоулках наблюдались приведения замка. Это, кстати говоря, было одной из главных загадок для гриффиндорца: как Мародёры смогли привязать их к карте?       В животе предательски заурчало. Волшебнику повезло, что на этаже никого не было, потому что звук точно привлёк бы ненужное внимание. Поморщившись от привычной боли, Гарри вспомнил, что в последний раз принимал пищу вечером прошлого дня: в последние десять минут перед окончанием ужина он проскочил в Большой зал и, схватив со стола пару яблок, тотчас скрылся, пока его не заметили. Когда он только ехал в Хогвартс он всем сердцем надеялся, что ему никогда не придётся так поступать, однако ситуация оказалась не вполне в его пользу, а долгая жизнь у Дурслей и не к такому приучила, потому как после магических выбросов лет в пять-семь его запирали в чулане без еды дня на три-четыре.       “Пусть живот крутит, пусть он болит – зато без осточертевшего общества можно обойтись, а пара яблок в день – вполне сносно… - тешил себя Гарри, когда неприятные ощущения особенно усиливались. – Тут они хотя бы свежие и сладкие, а не засохшие и почерневшие как те, которые я получал по дням рождениям Дадли, пока он ел чересчур огромный даже для него бисквитный, шоколадный или банановый торт.”       Постояв с прикрытыми глазами и немного придя в себя, гриффиндорец снова открыл их и погрузился в изучение карты, проверяя классы и закоулки, сокрытые гобеленами или портретами. Неожиданно его взгляд зацепился за имя, находившееся в пустом классе не слишком далеко от лестницы на этаж. “Астория Гринграсс” – гласила надпись. Нахмурившись, Гарри попытался вспомнить такую.       Девочку, которая была бы обладательницей этого имени волшебник точно не знал. Однако фамилия показалась ему смутно знакомой. Предавшись воспоминаниям, он начал прокручивать в голове все свои памятные моменты в школе Чародейства и Волшебства. Как оказалось, далеко лезть не требовалось, потому как уже после знакомства с Роном и Гермионой, ссоры с Малфоем и чудесного вида на ночной замок он вспомнил такую же фамилию, звучащую из уст декана Гриффиндора на распределении: “Гринграсс, Дафна!” Заключив, что Астория приходилась Дафне либо младшей, либо старшей сестрой, Гарри снова ушёл в воспоминания, прокручивая в голове распределение, которое видел буквально месяц назад, потому как на втором курсе он не смог приехать в школу вместе со всеми из-за эльфа Добби, который заблокировал проход на платформу, а на третьем курсе профессор МакГонагалл забрала его и Гермиону с церемонии. К счастью, именно воспоминание о недавнем распределении и оказалось нужным: всё тот же сдержанный голос Минервы МакГонагалл, объявляющий “Гринграсс, Астория” и следующий за этим выкрик Распределяющей шляпы “Слизерин!”       “Вот оно что. – кивнул Гарри своим же мыслям. – Ясно, это две девочки со Слизерина. Честно говоря, я их совсем не знаю. Ну, Астория на первом курсе, так что это понятно, но вот Дафну я тоже как-то ни разу не замечал. Вроде бы она отвечала на некоторых уроках, но никогда особенно не проявляла активности. Блин, стыдно, что даже внешне её не помню…”       Вернувшись из мыслей в реальность, парень обратил внимание, что точка за всё это время даже не сдвинулась со своего места и это его слегка насторожило. Нахмурившись ещё сильнее, он прикинул, что для ночного свидания Гринграсс слишком мала, а для выполнения домашнего задания или чтения она могла бы найти менее опасное на обнаружение место – та же факультетская гостиная, которая была в этот час на половину, если уже не больше, пустой. Подумав об этом, гриффиндорец пригляделся к тому, как карта отражала положение девочки.       Глядя на неподвижное имя, Гарри в очередной раз стал перебирать в голове всё то, чем так была хороша карта Мародёров, разумеется, помимо того, что она показывала всех находящихся в замке не зависимо от оборотных зелий, анимагической формы или мантий-невидимок. Первое, что приходило ему на ум ещё с того момента, как он вообще получил артефакт: она являла собою почти полную карту замка. “Почти”, потому как парень здраво полагал, что было бы глупо считать её абсолютной, ведь какими бы непоседами и выдумщиками не были Мародёры, они всё же были четырьмя учениками, которым, помимо всевозможных каверз, нужно было ещё и успевать учиться. Следом, что было не так очевидно, на ум ему пришла интересная мысль, что карта не была привязана к кому-то конкретному, а потому даже через тысячу лет она должна была бы показывать исправно все имена учащихся, даже если бы Малфои, Паркинсоны, Поттеры, Гринграссы, Уизли и прочие ушли в забвение, оставшись лишь на страницах истории. Последним, что стало известно из-за событий прошлого года, волшебник вспомнил: карта показывала направление движения человека и, как ни странно, его положение. Если, например, человек спит на кровати или просто находится в лежачем положении, то это можно понять, по тому, как повёрнуты чернильные башмаки, которые обычно указывают направление движения.       Сам Гарри узнал об этом совсем недавно, так как после раскрытия Питера Петтигрю – четвёртого Мародёра, а по совместительству предателя, подставившего семью Гарри под удар Тёмного Лорда, – парень изучал как отображаются имена на разных поверхностях и в разных позициях, чтобы не повторилась ситуация, когда в комнате с пятью учениками жил незарегистрированный анимаг-крыса. В тот раз он и Рон забрались на кровать, после чего рассматривали то, как карта отображала их. Тогда же они установили, что на карте отражается и сидячее положение, не зависимо от того, как человек сидит: лотосом, за партой или по-турецки. В любой позе карта показывала скрещенные “башмаки”. Именно это сейчас и заставило Гарри нахмуриться: Астория находилась одна в классной комнате, сидя рядом с подоконником.       “Если уж она делает уроки, то как-то странно – легче было бы делать их за партой. Если же она читает, то, пожалуй, ей следовало быть на подоконнике, чтобы хорошо видеть текст книги.” – мысленно говорил он, не отрывая взгляда от имени и всё больше ловя себя на мысли, что представшая ему картина была слишком хорошо знакома.       Положение девочки неожиданно сильно напоминало гриффиндорцу о совершенно другой ситуации и он всей душой понадеялся, что ошибался, однако посчитал абсолютной необходимостью проверить догадку.       “В конце концов, даже если и не помочь разобраться с проблемами, то прикрыть её от новых я более, чем способен! – решительно подумал он. – Значит именно так я и должен сделать. Да и не привыкать мне уже получать взыскание за то, что я просто хочу кому-то помочь, вспомнить хотя бы первый курс…”       Спрятав карту во внутренний карман мантии и сильнее закутавшись в волшебную мантию, которая, как иногда казалось мальчику, сохранила тепло его отца, он быстрым шагом устремился к концу коридора шестого этажа, чтобы затем коротким тайным переходом, сокрытым за шикарным, отдающим чем-то индийским, гобеленом, выйти к винтовой лестнице на пятый и четвёртый этажи. Даже ночью благодаря мантии дойти до нужного кабинета труда не составило и лишь пару раз Гарри останавливался, чтобы проверить по карте наличие старост, преподавателей или приведений. Впрочем, вблизи него так ни разу никого и не было.       Подойдя к нужной двери, он в последний раз сверился с картой и убедился, что девочка всё ещё была на месте. Только после этого до него дошло, что он абсолютно не представлял, что ему необходимо было делать дальше. Гриффиндорец считал, что ему без сомнений стоило заглянуть в класс, чтобы… ну хотя бы помочь Гринграсс дойти незамеченной до подземелий, однако от него упрямо ускользало понимание того, что он должен был ей сказать. Да и как Гарри должен был объяснить своё появление именно в этом кабинете, тем более в такой час? Оправдание, что он просто искал пустую комнату не выдерживало никакой критики. Зайти же незамеченным было вряд ли возможно, ведь за окном была почти что ночь и как бы парень не старался быть бесшумным, но вот открывающуюся дверь слизеринка увидела бы. Единственным вариантом, при котором она могла подобное не заметить, по мнению волшебника, был только тот случай, в котором девочка или спала, или была слишком сильно погружена в себя.       Тихо вздохнув и постояв пару минут перед дверью, костеря себя за импульсивность, Гарри растерянно оглянулся, после чего ещё раз глубоко вздохнул и, сказав себе: “Будь что будет.” – аккуратно приоткрыл старую дубовую дверь, потрескавшуюся в нескольких местах, и прошмыгнул внутрь.       Класс был слабо освещён. Лишь через окна, покрытые толстым слоем пыли и заимевшие в своих уголках блестящие узоры из нитей паутины, слегка мерцающей в тусклом свете и придающей комнате какой-то потусторонности, просачивался холодный лунный свет. В углах стояли парты, то и дело одна на другой, а рядом молчаливо возвышались над полом стулья с потрескавшимися деревянными ножками, стёршимися спинками и держащимися на одном лишь честном слове, которое, судя по всему, давно уже не произносилось в этом кабинете. Загнанная между башенок из парт и стульев классная доска была исцарапана и стёрта, на ней виднелись лишь пара разводов от мела. Гарри показалось, что последний урок, что застала эта доска был по чарам, так как несколько формул ему показались знакомыми: вроде как он видел их в конце учебника за четвёртый курс, когда читал его летом.       Поняв, что на его появление никак не отреагировали и даже лишнего звука он не услышал, парень быстро завертел головой, в поисках живой души. Лишь через пару секунд его взгляд зацепился за сидящую во мраке девочку, обхватившую руками свои коленки. Из-за освещения он не смог толком её разглядеть, однако общий образ сложился в его голове почти моментально: худенькая одиннадцатилетняя ведьмочка с тёмными пепельными волосами, вероятно доходящими до ягодиц, потому что в тот момент они касались пола. На ней была помятая школьная форма, а мантия с эмблемой и цветами Слизерина была неаккуратно накинута поверх плеч. В тишине класса были слышны её едва уловимые слухом всхлипы, а рядом, на полу, валялась её волшебная палочка цвета слоновой кости.       Гарри замер, не в силах сдвинуться с места. Слишком знакомая поза, слишком знакомая обстановка, слишком знакомое безразличие. Ему показалось, что внутри него что-то обломилось, как только до разума дошло то, что предположение, которое он выдвинул относительно Астории Гринграсс оказалось правильным: что-то плохое случилось с ней и она пряталась от кого-то, кто её сильно обидел. Точно также сам Гарри делал на первом курсе, прячась от друзей и неприятелей, когда до слёз становилось обидно после уроков Снейпа или какого-нибудь изощрённого оскорбления со стороны Малфоя на которое ответить он был не в силах, ведь совершенно не знал волшебный мир, в который его, в одиннадцать лет, выдернул Хагрид.       Лихорадочно соображая, что необходимо делать, гриффиндорец сдёрнул с себя мантию-невидимку, но даже тогда не обратил на себя внимание и снова пробежался глазами по кабинету, словно стараясь среди пыли и старой мебели найти плакат с подсказкой. Вернувшись глазами к малышке, он медленным и аккуратным шагом начал приближаться к ней. На какое-то мгновение ему даже показалось, что та спала, но тут же он услышал какое-то неразборчивое бормотание. Слизеринка, прерывисто дыша, тихо шептала проклятья в чей-то адрес, со столь истовой надеждой, что кулаки Гарри незаметно для него же сжались, требуя идти вершить правосудие и восстанавливать справедливость.       Замирая после каждого шага и едва-едва дыша, он тихо подошёл к ней, опустившись на колени и положив на них же свои руки, чтобы их было хорошо видно девочке. Снова постаравшись рассмотреть её, он обратил внимание на лёгкий загар нежной кожи, которая в тени становилась едва ли не мертвецки бледной. Моля Мерлина о помощи и том, чтобы не напугать Асторию, Гарри непослушным голосом, который пытался сделать насколько возможно дружелюбным, тихо позвал её:       - Что случилось? – прошептал он и тут же чуть не поморщился от того, насколько собственный голос показался ему ужасным.       Слизеринка вздрогнула и слегка подняла голову, чтобы увидеть нарушителя её одиночества. Волосы продолжали скрывать её личико, поэтому Гарри лишь мог предполагать, что она смотрит на него ненавидящим или презрительным взглядом, какой был характерен для представителей её факультета... хотя в последнее время так на него смотрели все кого он знал. Редко когда встречались те, кто глядел на него с безразличием.       - Что ты тут делаешь? – немного испуганно спросила она.       Что отвечать на это Гарри так и не придумал. К сожалению, сказать правду было нельзя, потому что потерять карту он не имел права, да и просто не хотелось расставаться с родительской вещью. Так что на несколько секунд замявшись, он решил импровизировать на ходу.       - Прости, если потревожил… просто обнаружил тебя здесь, стало интересно, что случилось. – пробормотал он, слегка отведя взгляд в сторону.       Девочка ничего не ответила, но, как показалось парню, немного расслабилась. Впрочем уже спустя несколько секунд, которые показались ему очень долгими она снова подала голос:       - Ты же гриффиндорец, – с явным напряжением выдавила она, чуть сильнее сжавшись и уткнувшись лицом в колени, словно готовясь спросить у него что-то, от чего зависело не иначе, как её выживание. – какое тебе дело до слизеринки?       Следующие несколько мгновений тишины казалось растянулись на целую вечность, пока Астория робко не подняла голову, чтобы посмотреть на волшебника перед ней, который, как оказалось, смотрел на неё с ничего не понимающим взглядом и слегка отвисшей челюстью. От такого вида ей на мгновение захотелось рассмеяться, но она подавила это желание. Гарри же в тот момент сидел словно молнией поражённый и пытался осмыслить вопрос , но не найдя ему никакого адекватного объяснения он всё же осмелился спросить:              - А какая разница? – неуверенно произнёс он, по привычке запустив руку в волосы и наведя на голове шухер. – Ты же просто девочка. Ну, с другого факультета… От этого же ты не перестала быть человеком.       Астория с некоторым облегчением вздохнула, подумав о Дафне, которая наверняка будет рада узнать о позиции парня. Однако тут же она одёрнула себя, напомнив себе о том, что рассказывал дедушка об осторожности. И пускай Гарри в этот момент и казалось, что ведьмочка просто не находит, что возразить ему, на самом же деле её скрытое тенью лицо выражало внутреннюю борьбу, какая свойственна человеку в момент, когда он не хочет говорить что-то неприятное ни себе, ни собеседнику.       - Малфой говорил, что Гарри Поттер ненавидит слизеринцев. – произнесла она.       Парень от негодования скрипнул зубами и на какое-то время прикрыл глаза, в очередной раз напомнив себе о своём положение в школе. Ему было очень обидно, хотя, он тотчас заявил себе, что ожидать иного не стоило. Однако осознание того, что Малфой мало того, что постоянно лез к нему, отравляя жизнь, так ещё и настраивал против Гарри весь свой факультет было очень неприятным и откровенно печальным. Единственное утешение, которое он нашёл для себя заключалось в том, что в последнее время это перестало быть проблемой, ведь три факультета против него или четыре – особой разницы не было.       - Я ненавижу только Малфоя. – тихо ответил он, деревянным голосом, даже не почувствовав внутреннее облегчение от долго ждущей своего озвучивания истины. – К Слизерину как факультету я отношусь нейтрально.       Девочка с недоверием, как подумалось парню, глянула на него, но после минуты тишины всё же подняла голову. Рассмотрев её в лунном свете, Гарри почувствовал холодные и мерзкие щупальца, обившиеся вокруг его сердца. Астория была очень милой: мягкие закруглённые черты лица, слегка заострённый подбородок, маленький носик и карие глаза, слегка отливающие золотом. Последние были полной противоположностью холодным карим радужкам Гермионы – эти были мягкими и тёплыми, сверкая в лунном свете красивыми бликами. Сейчас они были опухшими и покрасневшими от слёз, к тому же теперь стали заметны и едва подрагивающие губы – всё это будило внутри Поттера желание узнать, кто довёл малышку до такого состояния и добраться до каждого из причастных. До всех, кто посмел обидеть ребёнка. Глубоко вздохнув и задавив поднимающего голову “Гриффиндорца с заглавной буквы” внутри, волшебник, как умел, хотя вышло это не очень хорошо, дружелюбно улыбнулся.       - Я – Гарри. Как тебя зовут?       Ведьмочка искренне по-детски хихикнула, судя по всему от того, что Гарри, которого почти все знали в лицо, решил представиться.       - Астория Гретхен Гринграсс.       - Приятно познакомиться. – мягким, но хриплым от неумело задавленных эмоций продолжил он. – Может скажешь, что тебя расстроило? Может я смогу чем-то помочь?       Девочка только помотала головой.       «Видимо произошедшее для неё слишком личное, чтобы делиться таким с едва знакомым человеком. – с сожалением подумал Гарри, но с уважением отнёсся к её нежеланию разговаривать об этом. – А, впрочем, нет смысла настаивать, в конце концов я бы тоже на её месте не стал рассказывать причину своего горя, даже если бы это и не было что-то невероятно личное.”       На самом же деле Тори какое-то время думала о том, чтобы честно сказать о произошедшем около часа назад в гостиной Слизерина. Однако девочка посчитала, что после заданного вопроса со ссылкой на Малфоя, она будет выглядеть, как минимум, странно в глазах гриффиндорца, если поведает про то, как её оскорбил именно Малфой. Астория и помыслить не могла, что для Гарри не было бы проблемой объяснить себе подобное поведение тем, что та просто решила проверить его, используя знакомую фамилию. Как ни странно, но эта простая истина, которую парень счёл бы для себя вполне приемлемой на деле не слишком уж и отличалась от подлинной цели, с которой слизеринка спрашивала его об отношении к зелёному факультету. Более того, знай Астория хоть сколько-то подробно о жизни собеседника, то поняла бы, что понятие странности и ненормальности для него очень размыто, хотя бы уже из-за того, что сам он считал себя не очень нормальным, потому как десять лет вбивания этой установки в голову не прошли бесследно.       Однако девочка ничего этого пока не знала, а потому решила, что лучшей моделью поведения станет простое молчание; в конце концов она имела на это право. Прислушавшись к себе, она с некоторым удивлением заметила, что эмоции уже стали потихоньку затихать. Ненадолго задумавшись об этом, она глубоко вздохнула и сама для себя решила, что ей теперь не было смысла обижаться на кого-то, кого она искренне ненавидела.       “Видимо прошедшие дни слишком сильно вымотали меня, а навалившиеся переживания и усталость привели к эмоциональному всплеску…” – устало рассудила она, гладя на всё ещё тихо сидевшего рядом с ней на коленях парня и испытывая от этого чувство глубокого облегчения. Почему-то рядом с ним она ощутила себя в полной безопасности, словно бы знала его уже много лет; сердце девочки словно бы тихонько зашептало о том, что не стоит отталкивать его. Конечно она бы этого и не сделала, потому что тогда бы упустила великолепный шанс познакомить Гарри с Дафной, но отнюдь не расчёт, а именно веление внутреннего голоса, интуиции, определили в тот момент её выбор.       - Может быть ты хочешь, чтобы я просто побыл рядом? – спросил Гарри, даже близко не подозревающий о мыслях и чувствах девочки, когда тишина начала неприлично затягиваться. – Если ты позволишь…       Ведьмочка какое-то время просто глядела на него, слегка наклонив голову, но потом просто кивнула и отодвинулась в сторону. Не то чтобы в последнем был смысл, но жест Гарри понял и аккуратно сел рядом. Астория выпрямила ноги, прикрыла глаза и прильнула спиной к стене, вмиг почувствовав себя невероятно уставшей и вымотанной. Наблюдавший за ней гриффиндорец с некоторым умилением про себя отметил, что в пронизывающем лунном и звёздном свете, что лился из большого окна, та смотрелась очень красиво, даже с припухшим от пролитых слёз лицом.       Парень ещё какое-то время просто молча сидел рядом, даже не надеясь, что собеседница ещё хоть что-то ему расскажет. Однако он был твёрдо уверен, что если той необходима чья-то молчаливая поддержка, то он отдаст ей всю, какую способен. По крайней мере, на её месте он хотел бы, чтобы кто-то был рядом. Сидя в тишине, Гарри с беспокойством и некоторой долей не очень приятной ностальгии думал об этом; а ещё он со злостью и тревогой размышлял о том, что же могло приключиться с первокурсницей, что она оказалась в таком настроении.       “Поссорилась с кем-то? Может с сестрой или однокурсниками? – перебирал он всякие разные варианты. – Хотя может быть она просто захотела побыть одна… Ну, вряд ли бы она тогда плакала, вероятно её кто-то сильно обидел. Но кто? С её факультета или нет…”       Уйдя в себя, Гарри невольно вспомнился случай с первого курса, когда Рон после урока Заклинаний очень бестактно назвал Гермиону “настоящим кошмаром” и сказал “неудивительно, почему у неё нет друзей”, имея в виду её характер. Гриффиндорка тогда целый день плакала в туалете для девочек. Может быть и с Гринграсс случилось что-то подобное? В тот Хэллоуин мальчик сильно пожалел, что не одёрнул друга и не пошёл успокаивать Гермиону (хотя был ли у него шанс, что его послушают?). Теперь же он снова смотрел на заплаканную девочку и не знал как ему правильнее поступить: отвести её к декану или молча просидеть с ней пока она не почувствует себя лучше?       “Ага, вот и очередные идеи как вляпаться в неприятности. - хмыкнул про себя волшебник от мысли про декана Слизерина. - Снейп обвинит во всём меня, а заодно назначит отработки на ближайшие полгода. С него станется использовать горе одиннадцатилетней девочки, чтобы лишний раз поиздеваться надо мной. Впрочем, можно было бы отвести её к МакГонагалл, та вроде как всегда была справедлива… Хотя вспоминая, как она вела себя на протяжении первого курса, даже смотреть в её сторону не хочется: тоже, чего доброго, обвинит меня невесть в чём. А Гринграсс придётся всё это выслушивать.”       Не то чтобы Гарри верил в совесть у слизиринцев, однако ему с каждым годом приходилось прилагать всё более титанические усилия, чтобы постараться обособить для самого себя Малфоя с его кампанией от факультета, на котором тот учился. И даже так, подсознательно отношение к нему и к Снейпу – непосредственно декану факультета, - так или иначе начинало переходило на отношения ко всем остальным. Усилием воли отогнав от себя мысли о главных подонках змеиного факультета, гриффиндорец снова взглянул на девочку и напомнил себе, что та была всего лишь первокурсницей и наверняка ещё не успела стать такой же отмороженной нацисткой и садисткой, как Драко Малфой с его дружками. Именно поэтому ему и не хотелось, чтобы она чувствовала себя виноватой за то, что ему чего-нибудь назначат из-за хождения после отбоя.       “Не стоит мне никуда её сейчас вести. – решил он, после чего отвернулся, прикрыл глаза и повторил позу девочки. – Просто побуду рядом, а потом доведу её до гостиной Слизерина, когда она успокоится.”       Неожиданно парень почувствовал тяжесть на своём плече. Открыв глаза, он удивлённо посмотрел на Асторию: та завалилась на него и мерно дышала и, судя по сомкнутым векам, умудрилась уснуть. Гарри улыбнулся и подумал о том, что спящей она была ещё более милой. Почему-то ему очень захотелось уткнуться носом в её макушку и самому прикрыть глаза. Поймав себя на этой мысли он аккуратно тряхнул головой, чтобы не потревожить девочку, и отогнал от себя эти мысли. Слегка растерянный от своего положения, тем не менее, гриффиндорец быстро начал соображать, что следует делать. Особо выходов из ситуации не было, кроме того, чтобы опять же пойти к декану её или его, но парень закономерно забраковал эту мысль, тем более, что тревожить сон слизеринки ему ну очень не хотелось.       “Наверное, её можно отнести в Больничное Крыло. – предложил сам себе он, однако почти тут же отверг мысль. – Впрочем, мадам Помфри, вероятно, уже спит, да и Гринграсс не заболела, а просто уснула. Пожалуй, у меня есть только один нормальный вариант: доставить её в гостиную Слизерина, потому что тащить куда-либо ещё – верх глупости, а оставлять спать в классе – верх невоспитанности и безразличия.”       Медленно и ласково Гарри немного пододвинул плечо девочки, добившись того, что Астория соскользнула ему на руки, после чего парень смог всё также мягко положить её на пол и быстро вскочить с места, чтобы подобрать её палочку, сразу же отправив её во внутренний карман своей школьной мантии, и взять сброшенную на пол мантию-невидимку. Быстро надев ту на себя, он подошёл к тихо сопящей ведьмочке и поднял её на руки, сразу же почувствовав, как руки, да и всё тело, запротестовало. Это было даже несколько удивительно, потому что Гринграсс даже на вид была худощавой, впрочем объяснение нашлось сразу: вынужденная диета гриффиндорца явно не способствовала полноте сил. Игнорируя чувство тяжести, он накинул мантию-невидимку и на слизеринку, сокрыв тем самым и себя, и её.       Оглядев класс ещё раз, Гарри не увидел в нём никаких забытых вещей или чего-то, что могло бы вызвать у него подозрения. Придерживая голову и спину Гринграсс правой рукой и разместив левую руку на сгибе её коленей, он осторожно вышел из класса и медленно направился в сторону подземелий. Через какое-то время, уже проходя второй этаж, парень поймал себя на мысли, что, вероятно, вся картина выглядела очень забавно: ночь, пустой замок и он с девочкой на руках.       “Будь Астория старше, это могло бы даже смущать, но из-за разницы в возрасте я, вполне себе, должен выглядеть более как её старший брат.” – с мечтательной улыбкой подумал Гарри, зацепившись за столь необычную мысль, которая к тому же показалась ему невероятно милой. Оно и не было удивительным, ведь он всегда мечтал о семье, скорее даже о большой семье. Эта мечта поселились в его сердце и разуме, кажется, в возрасте пяти лет, ещё с тех пор как после очередного избиения со стороны кузена и его дружков он, захлебывался слезами в темноте чулана под лестницей и просил смерть забрать его и позволить встретиться с мамой. Впрочем, гриффиндорец грубо прервал ход своих мыслей, напомнив, что продолжения у этого вечера не будет.       “В конце концов кто я такой для Астории? Мальчик с другого факультета? Мальчик, который выжил? Лжец, попавший на Турнир обманом?” – От последнего предположения Поттер тяжело глянул на безмятежное лицо слизеринки на его руках, подавив в себе приятное наваждение; его мысли вновь вернулись в привычное русло и окрасились мрачными цветами, став, к тому же невероятно тяжёлыми, словно огромные валуны, вязкими и неприятными. Как и всегда, последней мыслью стал вопрос о том, чем он заслужил, даже в теории, хорошее к себе отношение?       Добив себя последним вопросом, гриффиндорец неожиданно встал как вкопанный, даже не закончив шаг. В голове у него тотчас всплыло очень уж закономерное развитие событий, какое, надо признать, не было лишь необоснованным плодом его фантазии. Гарри, точно опомнившись или проснувшись, осознал, что только лишь для него самого всё выглядело как забота брата о сестре, а с прочих учеников Хогвартса, а особенно Слизеринцев, почти наверняка нужно было ожидать обвинения его в домогательстве! В конце концов уже случалось так, что его обвиняли в том, что он наследник Слизерина, тем самым фактически повесив на него ярлык серийного убийцы. В свете же последних событий, когда против Поттера встал едва ли не весь Хогвартс, ситуация, в которой хотя бы и Малфой уже через денёк не будет распинается о том, как Гарри Поттер осквернил своими паршивыми руками тело несчастной девочки, станет для гриффиндорца почти что счастливой. От потока мыслей и образов захотелось взвыть или заплакать, однако парень лишь сжал зубы и отогнал от себя неприятные мысли.       “Интересно, а какие взаимоотношения между сёстрами Гринграсс? – начал он спрашивать себя в попытке хоть как-то успокоить расшалившиеся нервы. – И почему Дафна всё ещё её не ищет Асторию по всему замку? На её месте я бы уже перевернул весь Хогвартс, если бы моя младшая сестра ушла из гостиной вечером и не вернулась.”       Снова Гарри вынужден был резко прервать свои мысли, которые настойчиво пытались свернуть к теме его семьи, которую он знал лишь по фотографиям из альбома, что подарил ему Хагрид в конце первого курса.       Подойдя к очередному лестничному пролёту, он был вынужден остановиться и аккуратно спрятаться в нише, потому как по коридору в сторону подземелий шли Малфой с Паркинсон под ручку. Одежда девушки была слегка помята, а на лицах не было привычных надменных выражений – напротив, были искренние, довольные улыбки, вместо злобных оскалов.       “Видимо и им не чуждо что-то человеческое.” – наблюдая за ними, хмыкнул гриффиндорец и, стараясь не думать о том откуда они идут и почему в таком виде, он стал терпеливо ждать, привалившись к стене. Его руки уже начали затекать и слегка дрожать от небольшого, но всё же ощутимого для его четырнадцатилетнего тела, веса крайне милой ноши. Глядя в дальний угол, где потолок и стена сливались, Гарри крутил перед своими глазами воспоминания второго курса, чтобы вспомнить, как Малфой провёл его и Рона, что под действием оборотного зелья приняли обличия Крэбба и Гойла, к двери, открывающей проход в гостиную змеек.       Почему-то именно сейчас голову Поттера посетила мысль о странности того, что Пенелопа не знала расположение тайной двери, хотя была старостой. Из этого напрашивался вывод, что если бы она наткнулась на ученика Слизерина и ей понадобилось провести его или её в гостиную она бы пошла к Снейпу.       “Интересно, а всегда ли факультеты враждовали? – меланхолично подумал гриффиндорец, продолжив свой путь, после того как парочка слизеринцев скрылась за углом, а их шаги стихли. – А если нет, то откуда тогда такая секретность? Было бы слишком самоуверенно и некрасиво думать, что я единственный, кто узнал расположение гостиной другого факультета… но в таком случае можно ли интерпретировать отсутствие информации о планировке замка в учебниках истории, как намеренное сокрытие?”       “Значит ли это, что, теоретически, когда-то между факультетами была гармония? И если это так, то что послужило причиной раздора? – продолжал задаваться вопросами Гарри, размышляя над тем, что как-то слишком уж мелко выглядела причина столь серьёзного межфакультетского размирья в виде ссоры основателей на фоне отношения к маглорождённым. – Да и помнится в четвёртом классе наша учительница сказала, что историю всегда преподносят по-разному… И, кстати, а как Гермиона учила историю в магловской школе, если на неё всегда миллион альтернативных точек зрения, а значит во всём приходится разбираться со своей колокольни?”       Бурный поток его мыслей прервала появившаяся перед ним стена, которую Гарри хорошо запомнил ещё со второго курса. Очень осторожно, чтобы не разбудить мирно спящую девочку, он развернул, всё это время находящуюся в руке карту и провёл по её краю большим пальцем думая о подземельях, чем и вызвал их схему на пергаменте. Гостиная Слизерина, вмиг представшая перед его глазами, была почти пуста, однако в ней всё же находилось несколько девочек, в том числе и Дафна Гринграсс.       Мысль о том, что она всё-таки волнуется за свою сестру, дала парню повод понадеется, что старшая Гринграсс не проклянёт его, как только увидит в гостиной. Да и внутри разлилось тёплыми журчащими струйками облегчение от того, что не придётся оставлять девочку на каком-нибудь диване, потому как во-первых, спать на них было просто-напросто неудобно, а во-вторых Астория бы явно почувствовала себя очень неловко на следующее утро.       Снова вернувшись к карте, Гарри отметил, что Снейп был в своих лабораториях, которые находились на другом конце подземелий. Парень быстро прикинул у себя в голове сколько тому бы понадобилось, чтобы добраться до гостиной и пришёл к неутешительному выводу, что у него в любом случае будет довольно мало времени, чтобы сдать младшую сестру на руки старшей и покинуть серпентарий до того, как одному зельевару придёт в голову замечательная идея об исключении Поттера.       Подняв глаза на место, где была тайная дверь, гриффиндорец ненадолго впал в ступор, осознав, что не знает пароля. Глянув на карту и убедившись, что та также не может сказать ему кодовые слова, он сделал себе в голове очередную заметку, после чего упрямо посмотрел на ничем не примечательную стену, за которой скрывалась гостиная.       - Чистая кровь? – тихо произнёс он, однако это не принесло результата.       Нахмурившись, Гарри снова посмотрел на карту. В сторону гостиной пока ещё никто не шёл, да и в самой гостиной осталось всего два человека: старшая Гринграсс и неизвестная ему Трейси Дэвис. Обе девушки не торопились сходить со своих мест, однако если бы он попробовал просто постучаться, то вероятно разбудил бы кого-нибудь из старост или, ещё хуже, декана. Подумав над этим пару минут, волшебник осознал, что у него остался единственный вариант. Переведя взгляд на эмблему факультета на груди девушки, он прошипел на парселтанге: “Откройся.”       Неожиданно это сработало: каменная стена сдвинулась в сторону, явив ему проход в гостиную, от чего парень знатно растерялся, в глубине души не веря в произошедшее. Однако он быстро спохватился, вспомнив о девушке на руках и быстро прошёл внутрь. Стоя в своеобразной прихожей, он быстро сдёрнул с себя и Астории мантию-невидимку, после чего, неловко двигаясь из-за занятых рук, смог спрятать карту и мантию. Убедившись, что ничего не вываливается из карманов, он шагнул вглубь гостиной, которая не изменилась со времени его прошлого пребывания здесь: всё те же зелёные приглушённые тона, всё те же диваны и кресла в цветах факультета. Уюта добавляло потрескивание дров в каминах и мягкое свечение фонариков. Однако в уже знакомой обстановке его ожидал один сюрприз – холод, которого он не помнил по своему второму курсу. Рядом с главным камином он увидел несколько кресел, два из которых были заняты девушками, не обратившими внимания на него. Впрочем, если учитывать, что до Поттера, буквально минут пять назад, вошли Малфой с Паркинсон, то волшебницы могли подумать, что зашла ещё одна “сладкая парочка”.       Гарри, глубоко вздохнув и выдохнув, тихо прошёл через всю гостиную, чувствуя на себе настоящее давление стен. У него создавалось ощущение, что он стал не иначе как партизаном на вражеской территории – настолько некомфортно было находиться там, где его приложат проклятьем, как только увидят намёк на алую вышивку школьной мантии. Однако, не поставь он помощь Астории выше своего собственного комфорта, он не был бы Поттером. Поэтому, всеми силами успокаивая себя и твердя раз от раза: “спокойно, всё будет нормально,” - он подошёл к креслам, стараясь сильно не шуметь, но и не передвигаясь совсем уж бесшумно.       - Гринграсс. – тихо произнёс он, морально готовясь… к чему угодно.       Девушки вздрогнули и обернулись.