Пролог.

— Ты умираешь, — взгляд мужчины скользнул по растянувшейся на алтаре женщине, её коротко стриженые для ритуала волосы разметались по камню и пропитались кровью. Камень был залит ею, вокруг святилища витали остатки демонической энергии ложного бога смешанные с запахом благовоний. Женщина медленно моргнула и повернула голову на звук, её живые разноцветные глаза, — один голубой, а второй зелёный, — отразили остатки света, сделали цвет глубже. Такие яркие и спокойные — как мир перед пришествием бури. Она улыбнулась, растягивая губы с явным усилием, стараясь сделать так, чтобы это не выглядело гримасой боли. Её более-менее подвижная рука схватилась за лезвие меча, что был воткнуть рядом с её головой. Кожа порвалась от остроты лезвия добавляя больше крови в общую лужу. Дышала та с присвистом и тяжестью — сказывались сломанные рёбра и неоконченный ритуал. — Это так, — спустя долгие моменты бесполезной возни её спокойный голос разрезал тишину не хуже меча. — Не то, чтобы это можно было изменить. Смех вырвался из её груди злой и весёлый и Шень Цинцю лениво обмахнулся веером, скрывая собственное выражение лица. Было удивительно, что та вообще пережила это. Было так же удивительно, что Шень Цинцю пережил встречу с ложным богом среднего уровня, стремившегося к высшему, когда для победы над чем-то подобным обычно требовалось два пиковых лорда. Было тяжело и он сам почти умер. Об этом свидетельствовала и потрёпанная мантия, и с трудом затягивающиеся раны. Даже его золотое ядро с тяжестью поддерживало жизнь внутри него. Он на мгновение прикрыл глаза, пощупал внутренние связи: всё ещё одиннадцать, связывающих его сердце с людьми, смерть которых он, вероятно, не смог бы пережить. Это было глубоко — почти обнажающе глубоко, на уровне того, что все их эмоции можно было бы ощутить, что они, конечно же, никогда не делали, либо делали не так явно, проверяя периодически друг друга. Даже он ощущал, как чужая энергия слегка проверяет его сердцебиение и эмоции, удостоверяясь, что он всё ещё на месте. Лишь иногда, в моменты, которые Шень Цинцю, — Шень Цзю, — отказывался признавать, он обращался к некоторым из них. К чужому уверенному спокойствию, к мягкому теплу или лёгкой нервозности. Он умирал и женщина на алтаре умирала и Шень Цинцю надавил на связи, готовый их оборвать. Лучше, чтобы он сделал это пока жив, ведь тогда другие лорды просто решат, что он их бросил, чем позволить тем ощутить, как связь оборвалась из-за его смерти. — Что ты делаешь? — чужой внимательный взгляд скользнул по нему отвлекая от занятия. Женщина подтянулись, всё ещё держась за лезвие меча, с трудом села, сгибая ногу и шумно выдыхая. Её израненная рука схватилась за рукоять сильнее пачкая изящный меч. На оружии, словно насмешка над всем миром, изящным почерком были выбиты иероглифы «Циньайдэ». Возлюбленный. Шень Цинцю прервал своё занятие, только успев опасно потянуть, но так и не разорвав связь. Возможно, другие даже не заметят, как оборвётся нить, что связывает их жизни с его, никто не ощутит даже намёка на потерю и всё продолжат двигаться дальше. Веер в его руках вновь зашевелился благодаря его целому запястье, позволяя обмахиваться, словно прогоняя от лица зловоние клубящейся энергии. — Бессмысленные вещи, — он дёрнул плечами, с трудом опёрся о край алтаря. Его мантии уже были испорчены и залиты кровью, ещё пара полос грязи навряд ли сделает всё ещё хуже, чем было. — Я вижу, — она тихо согласно напевает и с трудом двигается, освобождая больше места. Её переломная рука с трудом хватает его за одежды и тянет ближе, заставляя сесть на холодный камень. — Ты тоже умираешь, красивый бессмертный мастер. Женщина даже не потрудилась запомнить его имя, в то время как сам Шень Цинцю не знал её, так и не удосужившись спросить. Всё, чем они были — это разорванные куски прежних людей, что ожидали своей кончины. Шень Цинцю знал, что та была тоже бессмертным мастером, — или демоническим культиватором, — иначе давно была бы мертва. Насколько силён не был бы человек, если не иметь дополнительных сил, в итоге всё, что они бы получили, это лишь остывший труп. Впрочем, ни один из них не ткнул бы в это, сочтя чем-то неприличным для разговора на грани смерти. Шень Цинцю не обманывался в том, что кто-то придёт спасти его — он был злым, неприятным человеком и его боевая семья не любила его. У женщины, судя по всему, тоже не было на кого положиться, а может та не хотела, просто ожидая конца. — Этот мастер вспомнил, что у него на пике нет ни одного человека, что мог бы занять павильон и начать обучать учеников. Станет ли эта мастером зала в одном из павильонов моего пика? — Шень Цинцю обмахнулся веером и с насмешкой посмотрел на неё. В воздухе повисло невысказанное «если выживем», но ни один из них не предал этому значения. — Бессмертный мастер приглашает? Тогда эта скромная согласна, — женщина издала смешок, но тот скорее вышел свистящим выдохом. Бледная рука сжала лишь крепче рукоять меча ища в ней единственную опору, чтобы не упасть вновь на твёрдый камень алтаря. — Меня зовут Нань Фэнбао. — Говорящее имя, — веер тихо хлопнул открывая еле заметную улыбку мужчины. Он приглашал на самый спокойный пик секты само воплощение стихийного бедствия в человеческом обличии и знал это. Фэнбао неловко дёргает плечами, или, по крайней мере, пытается сделать это, но в итоге прекращает. Боль пронизывала её переломанное тело, а золотая сердцевина с трудом удерживала её жизнь на самой грани от моста, который, как она считала, ей всегда было слишком рано пересекать. — По крайне мере, умирать вместе не так печально, — усмешка исказила её губы и она прикрыла темнеющие глаза, как темнеют воды во время шторма о котором пело её имя. В лучшее время та была бы не менее яростной, чем самое сильное стихийное бедствие. Сильное имя для сильной женщины, которая теперь встречала свою безрадостную кончину. Жизнь никогда не была добра и они оба знали, что в смерти чести намного меньше, чем поют в книгах и легендах. Шень Цинцю мог лишь слабо кивнуть в ответ, лишь бы не думать о всей возвращающейся в его тело боли. Его глаза закрывались так же, как и её — в сдавшейся попытке прожить на мгновение дольше, чем он мог. — Шень Цинцю, — яростный вой пронзает мёртвую тишину, что прерывалась лишь их хриплым дыханием и ему приходится открыть глаза лишь для того, чтобы чужая яростная энергия наполнила воздух разгоняя остатки чёрной энергии, выжигая их, позволяя свежему воздуху ударить в нос. Он видит вспышку белого и серебристого и губы непроизвольно тянутся в насмешливой улыбке, — он надеется краем сознания, что это не похоже на отчаяние и гримасу боли, — когда чужая уверенная рука оказывается на его груди, а вторую просовывают под спину, устраивая между лопаток. Шень Цинцю может лишь краем глаза уловить такой же недовольный отблеск фиолетового, который подхватывает его нового, — и, откровенно говоря, единственного, — мастера зала, вероятно, делая тот же, что делал Лю Цинцю с ним: дать достаточно ци, чтобы они не умерли со всеми этими зиящими ранами в их телах. — Что ты пытался совершить? — Лю Цингэ рычит и смотрит прямо в бледное и изнемождённое лицо своего шисюна. Никакого уважения, лишь чистая ярость от того, когда он почувствовал напряжение, словно нить вот-вот разорвут. Словно тот пытался отказаться от них и сбежать, но, видимо, лишь для того, чтобы спрятать собственную смерть. Шень Цинцю, по мнению Лю Цингэ, собирался совершить самую большую подлость по отношению к ним — не позволить узнать о собственной смерти или даже о том, что ему нужна помощь, всегда позволяя узнать лишь самый минимум. Человек в руках бога войны медленно моргнул, посмотрел невидящим взглядом тусклых глаз и скривил свои губы в чём-то похожим на гримасу, что, вероятно, должно было быть насмешкой. Тревожное чувство поднялось вдоль позвоночника Лю Цингэ, заставляя его дать ещё больше в надежде ускорить заживление чужой плоти. — Я умираю, Лю Цингэ, — Шень Цинцю проигнорировал вопрос, а может это и было его ответом. Он умирал и не хотел, чтобы боль от разрыва пронзала чужие сердца. — Больше нет, — Лю Цингэ упрямо нахмурился и подвинулся ещё ближе, чтобы человек перед ним ощутил тепло живого тела. — Тебе повезло, поэтому больше нет. Шень Цинцю и правда повезло: Лю Цингэ и Ци Цинци выполняли задание относительно недалеко и только почуяв напряжение смогли быстро добраться до нужного места, всё ещё ведомые их клятвами и невидимыми нитями. Они оба готовы были обрушиться волнами праведного гнева на их трусливого шисюна, если бы не картина, представшая перед их глазами. Разочарование поселилось в сердцах обоих, но связано было это не с чужой силой, что разбила пространство, а с чужим поступком, что не позволил бы им спасти его. Ци Цинци давно исчезла вместе с женщиной, вероятно, решив, что всегда успеет вступить в перепалку с Шень Цинцю, когда тот не будет выглядеть как ходячий труп. Вероятно, Лю Цингэ слабо придерживался её позиции, готовый начать ругаться сильнее в любой момент. — Это бесполезно, — Шень Цинцю слабо похлопал по чужой руке, словно призывая прекратить тратить на него энергию. Лю Цингэ издал слабый звук, понимая, что это впервые, за исключением их вечных спаррингов, когда он прикасался к другому так долго. Он отпустил его на мгновение, но лишь для того, чтобы прогретая его телом ткань верхних одежд укрыла плечи учёного. Подхватывая Шень Цинцю на руки, тот в последний раз оглянулся на теперь уже пустой алтарь, за исключением лужи крови на нём. Больше не было ни меча, ни женщины, ни Шень Цинцю на нём. Вокруг витал удушающий запах крови смешанный с благовониями и остатками тёмной энергии, что приливами возвращалась вместо той, что была уничтожена порывами ци, но угрозы более не было. Он вскочил на меч, возобнавляя передачу ци и молясь всем богам, чтобы успеть. Путь до Цанцюна не был близок, но бы не позволил Шень Цинцю так легкомысленно умереть. Ни сейчас, ни когда либо. Лю Цингэ пообещал это самому себе.