Глава 2. Дорога в никуда.

Мин Фань проснулся резко, как просыпаются только от накрывающих разум кошмаров или ощущения падения с обрыва в пустоту. Крика не было, как это обычно было принято считать, звук застрял где-то в глотке, вышел сдавленным присвистом, сдерживаемый силой воли, чтобы не разбудить других. Темнота накрывала зрение и сознание и потребовалось немного времени, чтобы различить доски на потолке, что были плотно прижаты друг к другу, хоть и не так чётко, как если бы был хотя бы один источник света. Мин Фань осторожно приподнялся, осматриваясь, не разбудил ли он случайно никого из учеников помладше. Близнецы, — Е Цзинь и Е Инь, — вновь оказались в одной кровати, крепко сплетённые, несмотря на то, что каждый вечер засыпали по одному. Другие продолжали так же крепко спать, как и те двое, никто не был потревожен внезапным пробуждением их шисюна. Утром оба, вероятно, получат очередной выговор за это, но дальше мягкого ворчания их шицзун никогда не заходил, несмотря на то, что мог принять более суровую меру наказания. Возможно, дело было в том, что у всех в Цинцзин была своя нелицеприятная история, что облачает уродство человеческих отношений к другим. В действительности, казалось, лишь один или два ученика были приняты посредством отбора, но большинство Шень Цинцю принёс в своих руках, испуганных, но стойких, вырывая их из ада прошлой жизни. Мин Фань тоже был таким. Он медленно моргнул, пытаясь понять, погружён ли его разум в кошмар, образы которого он не помнил, но ощущение тысяч муравьиных лап и укусов всё ещё блуждали по его коже, заставляя желудок неприятно скрутиться, а ком тошноты подступить к горлу. Он так и не издал ни одного крика, но не мог вспомнить, кричал ли он во сне. Мерзкое ощущение ещё не покидало его тело и он с трудом перевернулся на бок, сгребая подушку ближе, чтобы обнять ту руками и сильнее зарыться в неё лицом. Мин Фань подтянул ноги ближе, сворачиваясь так плотно, как только мог, отказываясь плакать или кричать. Другие ещё спали и было бы плохо, если бы он, даже случайно, разбудил их. Он нёс ответственность за них, как их дашисюн, даже если сам осознавал, что не был ни слишком талантлив, ни силён. Его присутствие часто ускользало от других, словно в нём всегда было недостаточно чего-то, что делало бы его более заметным. Был ли это вопрос его собственной, словно вечно ускользающей, энергии или вопрос въевшийся в кости привычки, когда уменьшить своё присутствие могло значить пережить хотя бы один день без побоев. Другие ученики пика Цинцзин, его шицзун и мастер зала, кажется, привыкли к этому, всегда безошибочно определяя его присутствие или же почти всегда. По крайней мере всё ещё больше, чем в половине случаев, чем если бы это были люди с других вершин. За исключением двух взрослых и Е Цзицзин, казалось, что ещё у близнецов получалось лучше всего определять его присутствие, в то время как другие всё ещё периодически теряли его, иногда начиная панически искать, хотя он всегда был рядом. Мин Фану казалось, что его ненавидят чаще, чем хотя бы терпят, забывая о том, что ни у кого из них не было нормального примера человеческих взаимоотношений, и ни их шицзун, ни мастер так же не были эталоном подобного. Даже если оба старались показать свою привязанность в той или иной степени, это всё ещё и близко не стояло с тем, чем могло бы быть. У учеников тоже этого не было. Их семьи, — если они были, — чаще представляли собой смесь человеческих пороков, насилия и жестокости, вещей, которым они пообещали сами себе никогда не заниматься, стать лучше, чем другие, но не зная, как сделать это, в итоге просто перерабатывали полученный опыт подстраивая под себя. Сон не шёл, а мерзкое ощущение никак не ослабевало. Мин Фань не придумал ничего лучше, чем выскользнуть на улицу, босой и в одних внутренних одеждах, в которых спал. Луна над головой была полной, а холодный камень тропинки обжигал. Он шагнул дальше, туда, где была трава, и босые ноги обожгла прохлада оставшихся на траве капель росы. Он не потрудился взять фонарь, просто побрёл от общежития хоть куда-нибудь, где смог бы скоротать остаток ночи, прежде, чем наступит утро и он примется за свои обычные дела. Подняв голову, Мин Фань подумал, что же пошло не так, почему спокойную безмятежность дня сменил ночной ужас, но ответ, вероятно, был в том, что он не заслуживал ничего, кроме страданий: физических или душевных. День был хороший: после утренних обязанностей старшего ученика его забрала Нань Фэнбао, чтобы начать постепенно обучать его более продвинутым техникам Цинцзин, сыграла с ним в вэйцзи, а после тот исполнил оставшиеся свои обязанности и у него даже осталось немного времени для игры на пипе. Мин Фаню откровенно говоря больше нравилась игра на пипе, чем на цинь. С пипой он ощущал себя более уверенным, чем с чем-либо другим. Точно так же, как мастер зала, видимо, предпочитала дизи всем другим инструментам. Мин Фань не хотел подглядывать, но когда та только пришла, всё ещё израненная и заживающая, когда бинты проглядывали из широких рукавов и не очень плотно прилегающего воротника, он случайно увидел её, босую и спокойную, среди деревьев сливы, играющую музыку, что заставляла мир вокруг неё кружить в такт, а лепестки стать смертельным оружием. Это было похоже на шторм, тот же шторм, что звучал в её имени и Мин Фань был уверен, что будь они в море, она бы вызвала целое стихийное бедствие. Они никогда не говорили об этом, но Мин Фань был уверен, что женщина знала, что тот наблюдает. Это так и осталось там, в прошлом, быстрым эпизодом, который мог бы отчасти рассказать о характере женщины, а мог и не делать этого. Он медленно моргнул, выныривая из своих мыслей, уверенный, что до этого бродил просто призраком от павильона к павильону и к местам, более скрытым от тех, кто не знал о них. Он подошёл к краю площадки, где тренировался днём, сливовые деревья были особенно красивы в лунном свете и в итоге он побрёл туда, где их кроны могли бы скрыть его. Мин Фань сел на холодную землю под одним из деревьев, где цветущие ветви закрывали небо и луну, обнял колени и ткнулся в них лицом, позволяя бесполезным мыслям наполнить голову. Мерзкое ощущение притупилось, вероятно, из-за пробиравшего до костей холода, но так и не прошло полностью. Мин Фань так и не вспомнил, что же было в его сне, но, возможно, это было больше связано с образами его семьи, чем с чем-то другим. Его семья действительно была похожа на насекомых, что копошилась внутри мёртвых тел, вызывая тошноту своими приторными словами и мерзкими действиями. Мин Фань был третьим молодым господином и одновременно с этим никогда им не был. Ему никогда не давали должного почтения, а любую жестокость называли благими намерениями или обучением, в зависимости от того, что было бы выгоднее в том или ином контексте. Его братья росли под гнётом такой же жестокости, впитали её в свои кости вместе с лицемерием слов и приумножили внутри себя. Мин Фань отказывался быть таким же, но в глубине души он знал, что он был таким же, как они — гнилым и порочным, готовый позволить жестокости взять своё, как голодной псине, которой спустя долгое время бросили бы пару кусков мяса на растерзание. Мысли наполняли его голову, пока он не услышал чужие шаги и не ощутил присутствие. Он поднял голову, чтобы поймать чужой силуэт. Это была Е Цзицзин, такая же тихая, как всегда, и молчаливая, как говорилось её имя. Она была всего на пару месяцев младше Мин Фаня, всегда вторая на их пике из учеников: вторая по старшинству, вторая, кого привёл Шень Цинцю, сразу через две недели после принятия Мин Фаня на пик, она так же была неофициальным вторым главным учеником, хоть и отрицала это. Впрочем, это не мешало другим звать её дашицзе, хоть та всегда и кривила лицо, словно съела самый кислый в мире лимон. Е Цзицзин была такой же босой, как и Мин Фань, что выскочил на улицу подгоняемый своими кошмарами, но, в отличии от него, на её плечах была накинута верхняя мантия, хоть и не завязанная. Она протянула свою ладонь, и он дал послушно ей свою, позволяя тонким пальцам чертить иероглифы. «Что геге здесь делает?», — она выглядела несколько обеспокоенной, иногда отказываясь называть его шисюном. Они были вместе почти с самого начала и это сделало их связь особенно глубокой, как была бы у родных брата и сестры в нормальной семье. Мин Фань нервно облизнул губы и выпрямился настолько, насколько мог в положении сидя. — Плохие вещи и плохие сны, — он легкомысленно пожал плечами и заслужил за это сердитый взгляд. Она хлопнула по его ладони своей в искреннем негодовании, но так и не издала ни звука. Они оба знали, что это невозможно: ворот не скрывал этого, но темнота не делала явным уродливый шрам, что рассекал шею. Не было ничего, что могло бы её исцелить, либо плата была слишком большой для этого. В конечном счёте, всё, что им осталось — это научитьс жить с этим. Другие, кто не знал, что за шёлковыми лентами и высоким воротом скрывалась истинная причина, считали, что она просто высокомерная соплячка, что отказывается говорить или даже произносить какие-либо звуки рядом с ними. Она никогда не показывала ничего, что разубедило бы их, используя это в своих целях, точно так же, как никто с Цинцзин или Му-шишу, как единственный посвященный из вне в эту проблему, не давали и намёка на нечто большее, чем высокомерный характер. — Но что здесь делаешь ты, а'Цзи? — Мин Фань чуть склонил голову, после тихо выдохнул и продвинулся ближе к ощущению живого тепла. Никто из них ещё не обрёл и подобия ни мужественности, ни женственности, всё ещё слишком дети для мыслей о чём-то большем, чем обычное человеческое присутствие. Она мягко сжала пальцы и после начертить ответ: «Моё время». Для Мин Фаня этого было достаточно. Он еле заметно улыбнулся и в конечном счёте прижался виском к плечу Е Цзицзин, которая, в свою очередь, отпустила его руку, но лишь для того, чтобы обнять его за плечи и попытаться частично накрыть своей накидкой. Она так и свернулись, неудобно сидя, промёрзшие от ночной прохлады, думающие каждый о своём. Неприятное ощущение медленно проходило, а усталость брала своё. В любое другое время Е Цзицзин могла бы подтолкнуть его идти спать в общежитие, но в этот раз осталась там же, где и он, не гоня и не принуждая. Ночь было её временем — она чаще других брала ночные обходы или бралась за дела поздно вечером, делая всё ночью. Ей было позволено спать утром и днём, но они знали, что это лишь потому, что та никогда не подводила ожиданий их шицзун в своих способностях к обучению, отдавая все работы ровно в срок. Другие могли бы назвать это несправедливым, но действительность была такова, что шицзун всё равно потакал им тем или иным способом, закрывая глаза на некоторые вещи, иногда ругаясь больше для вида, чем в действительном желании наказать. Ночь медленно превращалась в утро и хотя Мин Фань спал, Е Цзицзин не сделала этого, взяв на себя роль ночного стража. Она ближе прижала мальчика к себе, даря тепло и отвлеклась лишь на мгновение, всё для того, чтобы тень шицзуна накрыла их. Никто не имел привычки спрашивать о вещах, которые они навряд ли хотели знать, таких, как те, почему Шень Цинцю выходил из павильона, где жила Нань Фэнбао, явно проведя там ночь, хоть всё ещё и выглядят не иначе, чем безупречно. — Что вы двое здесь делаете? — он выгнул изящную бровь, лицо мужчины было спокойным и умиротворённым, он обращался скорее к Е Цзицзин, чем к спящему Мин Фаню. «Плохие вещи настигли во сне дашисюна, поэтому я охраняю», — она медленно произнесла это одними губами, говоря то, что было правдой в её глазах. Шень Цинцю тихо выдохнул и ущипнул себя за переносицу. Он снял верхнюю мантию и Е Цзицзин, как умная ученица, — почти дашицзе для других, — передаинула Мин Фаня так, чтобы их шицзун смог укутать его и поднять на руки. Она тут же вскочила следом, быстро отряхивая помятую мантию и без каких-либо слов следовать за ними, всё равно сделала это. — Ты успела познакомиться с Нань Фэнбао? Твои уроки проходят хорошо? — Шень Цинцю скосил взгляд на ученицу, что шла рядом, не совсем в припрыжку, но шаг её отдааал весельем. Она активно закивала вместо ответа, её волосы, собранные в сложные косы, метнулись вслед за кивками её головы, чем вызвали мягкую усмешку. Е Цзицзин отворила дверь бамбукового дома, чтобы Шень Цинцю не пришлось иначе перехватывать своего ученика для этого и тот мог просто войти, после зашла следом, закрывая её. Она скосила взгляд на то, как тот устраивает его на единственном лоханьчуан в комнате, а после проводит по волосам нежным жестом, как, вероятно, мог бы сделать это старший брат или, возможно, даже отец. У неё не было большого опыта в таких отношениях, но действия казались именно такими. «Шицзун сильно заботится о нас», — она начертила слова на собственной ладони и получила в ответ мягкий одобрительный напев. Боги свидетели тому, как сильно он заботился о своих глупых учениках, даже если мужчины были ему отвратительны. Но эти дети? Он принёс каждого из ада и пообещал им лучшую жизнь, хоть и не обещал быть милостивым господином. Они доверились ему и тугой ком ответственности заставлял его делать все эти бессмысленные вещи. Шень Цинцю повторил сам себе, что это просто ответственность и ничего более, а не собственная нежная привязанность из-за которой он бы убил любого, кто рискнул навредить его ученикам. Он ещё раз погладил Мин Фаня по волосам, после взял его запястье, проверяя состояние меридиан и кивнул сам себе. Когда тот проснётся, никто не будет говорить о том, что произошло. Это было немым правилом: все вещи, подобно этим, оставались за замком произошедшего, хотя именно такие моменты позволяли всем ученикам понять, что их отстранённый шицзун всегда заботился о них.