1. Где твои крылья...

Здесь не так уж и темно. Но нет окон, вот что напрягает. Очень хочется увидеть небо. Хотя бы маленький кусочек. Уже этого бы хватило. Наверное, в том и смысл: теряется чувство времени, непонятно, сколько дней прошло. Чуть дальше по коридору мерцает лампочка. Все остальные светильники работают нормально. А она сломалась и теперь часто-часто мигает. Потихоньку начинает раздражать. – Тебя заставили? Они угрожали тебе? Ты можешь сказать честно, дать условный знак, – практически умоляет Уён. Ёсан стоит по другую сторону решетки с совершенно нечитаемым выражением лица. Как же по-разному они сейчас выглядят: один с растрепанными, спутавшимися темными волосами, в порванной рубашке, с висящим на верёвочке маленьким белым камнем, абсолютно потерянный, ослабевший и исхудавший. Что, конечно, неудивительно. Другой стоит в чистеньком отглаженном мундире, брюках и карманными часами в руках, и от него исходит какое-то удивительное спокойствие. Даже пугающее. Интересно, это зелёный цвет на волосах так быстро вымылся или он так долго находится в заключении? – Здравствуй, – машет заключённому парень. – Как-то ты сразу перешёл к вопросам, ну да ладно. Это ведь первый раз, как мы встретились после... – После того, как я здесь оказался? – прерывает его Уён. – Верно. – Тогда присаживайся, потому что разговор, возможно, затянется, – предлагает Ёсан. – Тебе нравится камера? Её специально обустроили так, чтобы все было удобно. Не типичные подземелья с каменным холодным полом и капающей с потолка водой, да? И стул тоже качественный, серьезно, точно такие же дежурным охранникам на каждом этаже поставили. Игнорируя лирическое отступление об интерьере, узник послушно придвигает стул поближе к разделяющим их прутьям и ждёт. Ждёт ответа на то, что вывалил на своего возлюбленного, как только тот пришел сюда. – Давай начну с главного: никто меня не заставлял. Они скорее были удивлены, что я вообще объявился и предложил им... свои услуги. Тебе нужна минутка, чтобы переварить сей факт? Уён сглатывает и смотрит на него снизу вверх, на секунду потеряв дар речи. Ощущение, что только что мир разорвался на части. И не осталось ничего, кроме него и... Как теперь можно называть человека, за несколько секунд ставшего чужим? – Забавно, – наконец он находит в себе силы выдавить улыбку. – Всё это время. Всё это гребаное время я строил столько догадок. Что тебя шантажировали. Пригрозили, что доберутся до твоей матери. Пообещали что-то несбыточное, не знаю. Заставили поверить в то, что ты совершаешь благое дело. Обманывать себя гораздо легче, чем обманывать других, верно? Тем более когда ты... Он останавливается и опускает взгляд. – Когда ты любишь. – В твоём случае – да, – соглашается Ёсан и небрежно смахивает пылинку с перчатки. – А в твоём? Наверное, он знает ответ заранее, и всё равно надеется. Что это просто шутка. Дурной сон. Что ему послышалось. – Просто хотелось бы понять, что ты чувствуешь, – добавляет Уён, когда пауза затягивается. – Как можно чувствовать то, чего нет? И никогда не было? Нет. Нет, это не правда. Это не может быть правдой. Он... Он не мог его обманывать. Произошедшее невозможно подделать. Или... – Мы тратим драгоценное время, – цокает языком Ёсан. – Мне и так сделали одолжение, пустив сюда. Карманные часы, по ощущениям, начинают громче тикать. Может быть, ему только кажется? Что вообще тогда является неподдельным? – Мой отец был элитным ловцом таких людей, как ты. Уважаемым человеком. До того момента, пока не пожалел одного... И не помог ему сбежать. Когда всё вскрылось... Ёсан кладет часы в карман и сжимает руки в кулак. – Я не знаю, что с ним стало. А меня и маму сослали в маленький сонный городок, где я внезапно обрёл друга. И затем ещё одного. Мы были хорошей компанией, да? Ты, я и Сан. Практически неразлучны. – Именно что были, – угрюмо отвечает Уён, делая ударение на "были". – Помнишь, что произошло спустя пару лет? – прищуривается парень. – Я решил рассказать вам о том, кто я на самом деле. И показать, как летаю. Я подумал, что вы... Что вы заслуживаете знать. Даже когда... человек по другую сторону решетки убрал часы, они продолжают тикать настолько громко, что начинают болеть уши. Кажется, он сейчас не выдержит и закричит от отчаяния. Ни за что. Он не может показать слабость. Не наедине с этим – теперь уже – незнакомцем в белом сюртуке. – Я был поражен, честно, – продолжает Ёсан. – Сам понимаешь, благодаря вездесущим отрядам по выявлению и поимке людей-птиц, вы стали гораздо более осторожными в своих действиях. У меня появился один-единственный шанс на то, чтобы искупить содеянное моим отцом и вернуть утраченный статус. Конечно, было непросто вести себя так, чтобы ни ты, ни Сан ни о чем не догадались. Тем более после твоего признания. – Существовал ли вообще Ёсан, которого я полюбил? – Уён внезапно вскакивает с места и смотрит на него пристально, не отводя взгляд. Тик-так. Тик-так. – Разве это теперь имеет какое-то значение? – парирует тот. Ему нечем возразить, и заключённый, развернувшись, садится на пол и прислоняется к решетке. Ёсан касается своей сережки, чтобы поправить её. – А чуть позже я попытался посвятить Сана в свои планы и предложить ему разделить грядущее всеобщее уважение и награду на двоих. Он отказался, – вздыхает юноша. Тик-так. Тик-так. Внутри него словно что-то обрывается. Тик-так. Тик-так. Осколки прошлого наконец собираются в единую картинку. Уён вновь поворачивается к нему и шепотом, практически одними губами, изумлённо произносит: – Так его исчезновение – твоя вина... Это всё твоя вина. То, что я здесь. То, что моего друга, вероятно, больше нет в живых… Пытаясь осмыслить это, он замирает, не в силах пошевелиться. Тик-так. Тик-так. Он должен был сейчас наконец рассвирепеть, кидаться проклятиями. Не получается. Нет никаких сил выразить то, что творится у него на душе. – Сан был и моим другом тоже, – напоминает Ёсан. – Решение далось мне нелегко… Так же сложно, как и то, чтобы купить то ожерелье с опалами и подарить его тебе... – Потому что это самый надёжный способ лишить подобных мне сил, – заканчивает за него Уён. – Ты имеешь хоть малейшее представление, что со мной тогда было? Меня буквально приковало к земле и парализовало. Болело все тело, и я не мог расправить крылья, как ни пытался. Я захотел позвать на помощь, но из горла не вырывались крики. А затем потерял сознание... И очнулся уже здесь. – Зато один камешек тебе практически не вредит, – уточняет его собеседник. – Просто не можешь пользоваться своими способностями к полету, вот и всё. Тик-так. Тик-так. Находящийся под стражей парень вновь встаёт, пошатываясь. Протягивает ладонь через прутья решетки, и Ёсан по привычке тянется к ней, но тут же отдергивает руку. – Что теперь? – интересуется Уён. – Получил, что хотел? – Меня переводят в столицу, причем сразу руководить отделением ловцов. Предоставляют собственную квартиру и полное обеспечение. Завтра выйдут газеты, и на первой полосе – я и моя история. – Поздравляю, – с сарказмом отвечает парень. – Столько лет стараний не прошли даром. – Не зря я получал главные роли почти во всех школьных спектаклях, – улыбается Ёсан. – Признаю, эта – самая сложная из всех, что мне когда-либо приходилось играть. – А что ожидает меня? – Уён снова переходит на хриплый шепот. Часы стучат ещё быстрее. Тик-так. Тик-так. Будто бьётся человеческое сердце. Ещё чуть громче – и они вытеснят все остальные звуки в этом месте, включая голоса обоих парней. Ёсан спотыкается и впервые за разговор безмятежное выражение меняется на озадаченное и немного виноватое. В нем проснулись остатки человечности? Или он просто натянул уже удобную маску, которую использовал в прошлом? Тик-так. Тик-так. – Я… – Можешь как-то выключить свои гребаные часы?! – наконец не выдерживает Уён, не дослушав его. – А ещё лучше знаешь что? Убирайся отсюда. И никогда больше не приходи. Плевать мне на то, что будет со мной дальше. Видеть тебя не могу. Ёсан натягивает перчатки и поправляет прическу. И стоит. Молча стоит, прижав руки к груди. Наблюдает за тем, как наконец-то доведенный до ручки парень мечется туда-сюда по камере, как дикий зверь в клетке. Лицо растерянное, словно не ожидал, что всё сложится подобным образом. Сам годами строил план и сам же теперь не знает, что делать дальше. Может, и знает. Черт с ним. Тик-так. Тик-так. Ёсан медленно вынимает часы и сжимает их настолько сильно, что слышится хруст стекла. Белоснежная ткань медленно становится багровой. – Лучше? – Проваливай. – каменным голосом говорит Уён.– Сам говорил, что у тебя мало времени или типа того. Не трать его на "расходный материал" для своего карьерного роста. Разом потеряв весь запал, он вдруг рушится на пол и сжимается в комочек, обнимая себя. Всё ещё держа осколки в руке, его некогда любимый человек удаляется вдаль по коридору. Хлопает дверь. В тот день Уён даже не пошевелился, когда принесли ужин. Оставил нетронутым. И ни на какие окрики стражей тоже не повернулся. Продолжал лежать в одной позе, ничего не говоря. Он не злился, не тосковал, в его голове не было ни одной мысли. Казалось, что он утонул в апатии и отрешённости. Будто бы мозг отключил все остальные эмоции, чтобы он не сошел с ума.  Единственное, чего ему хотелось – провалиться в сон, чтобы хотя бы ненадолго исчезнуть из той реальности, в которой он оказался. Наконец ему это удалось. Во сне он плавно опускается на траву, щелкает пальцами, и крылья исчезают в мгновение ока. Сзади подбегают Сан и Ёсан, хватают с двух сторон за плечи и наперебой говорят, как красиво он смотрится в небе и что его техника полета становится все лучше и лучше. Потом они пойдут на поле, где растет и белый, и розовый клевер. Сан скажет, что клевер можно есть, а Уён спросит, какой он на вкус. Ёсан задастся вопросом, зачем нормальному человеку вообще употреблять в пищу клевер. Он сорвет несколько самых красивых цветков, по его мнению, и вручит Уёну, смущённо уверяя, что это просто знак дружбы и вовсе не то, что он подумал. Пока в траве деловитые шмели сонно летают от одного клевера к другому, они проведут целый день, лежа на земле, наблюдая за облаками и болтая о всякой чепухе. Им по семнадцать. Впереди у них последнее лето детства. Им по семнадцать. У них нет друг от друга никаких секретов. Они счастливы.