2. ...которые так нравились мне?

Наконец он выскальзывает из коридора и захлопывает за собой дверь. В глаза режет противный искусственный свет. Здесь он гораздо ярче. Кто вообще придумал сделать всю отделку тюрьмы в белом цвете? Выглядит жутко, ещё и стиль – что-то вроде кубизма. Словно находишься в антиутопии. Или в странном сне. Может быть, на это и расчет? – Перевяжите ему руку, – приказывает сгрудившимся за ним сотрудникам глава отдела расследований. – Побыстрее. Прежде чем Ёсан успевает что-либо сделать, то, что осталось от карманных часов, у него отбирают и усаживают на белую скамеечку. Как ни странно, место пореза совсем не болит, хотя крови вытекло немало. Побагровевшую перчатку кто-то молниеносно стаскивает. Жалко. Материал качественный, атлас, кажется. Пока рану дезинфицируют и забинтовывают, начальник нагибается к нему: – Хорошая актерская игра. Ни разу не отклонился от сценария. Он силится улыбнуться в ответ, но выходит скорее ухмылка. – Мы наблюдали по камерам за происходящим, у тебя определенно талант. Станешь отличным пополнением в рядах ловцов. – Я был убедителен? – спрашивает Ёсан. – Невероятно, – кивает заместитель отдела расследования. – А вот я бы так не сказал, – поджимает губы директор по безопасности тюрьмы. – Что мы говорили по поводу языка тела? Нельзя касаться ушей, это выдает, что ты лжешь. В конце дал слабину, на тебе лица не было. Ещё и часы… подобный поступок можно двояко истолковать. Учиться и учиться. – Думаю, он поверил. Судя по реакции… Парень задумчиво разглядывает наложенный бинт. Уён никогда его не простит. Да и он тоже на его месте не простил бы. Это точка невозврата. И здесь нет ничьей вины, кроме его собственной. Он сам сделал выбор. – Когда вы отпустите моего отца? – он забывает извиниться за промахи перед директором и переводит разговор на самое важное. Пусть придирается сколько хочет. Что сделано – то сделано. Столпившиеся вокруг него шепотом обмениваются репликами. От возникшей паузы ускоряется сердцебиение. – Процесс небыстрый, сам понимаешь, – неуверенно протягивает чиновник, звания которого Ёсан не помнит. – Как только узнаем – отправим сообщение в столицу, тебе передадут. Ха. А обещали же, что сообщат о дате его возвращения, едва он выполнит поручение. Выходит, обманули. Сами не знают. Впрочем… разве весь механизм работы ловцов, механизм истребления людей-птиц не построен на обмане и манипуляциях? Что если это лишь уловка? Голоса окружающих внезапно заглушаются собственными мыслями. Почему? Почему он включил голову только сейчас? Что если они заставили его выбрать между Уёном и отцом, чтобы попросту воспользоваться им? Ведь Ёсан – действительно легкая мишень… Не сможет выяснить, обманывают ли его по поводу человека, которого он не видел с детства. Не сможет вытащить своего парня из тюрьмы в случае чего. И самое главное – в подобной ситуации нет правильного ответа. Это не уравнение в учебнике алгебры. На что бы он ни согласился, сидя несколько месяцев назад обездвиженным на допросе в тесном пыльном кабинете следователя, – содеянное в любом случае преследовало бы его до конца жизни. Он предал Уёна и помог поймать его. Альтернативный вариант – он не смог бы спасти своего отца. Замкнутый круг, из которого никак не выбраться. Неужели, живя в этом проклятом мире, невозможно защитить всех, кого любишь? Виски наливаются болью, в голове гудит, и хочется лишь побыстрее покинуть ослепляющее белизной место. – Можно я пойду? Хочется отдохнуть перед завтрашним отъездом. – Конечно, тебя проводят, – щелчок пальцами, и стражники окружают его с двух сторон и указывают путь. * * * Таблетка обезболивающего не помогает. Интересно, а сколько их нужно принять, чтобы… Ёсан отшвыривает от себя коробку, побоявшись закончить возникший вопрос, и резким движением задергивает шторы. В комнате становится совсем темно. Он, пошатываясь, на ощупь доходит до стула. Странно осознавать, что в какие-то двадцать четыре года жизнь окончена. Дальше начнется что-то, что будет лишь отдаленно на неё походить. Он не сможет забыть прикосновений и запаха Уёна, которые словно навсегда остались на коже. Равно как и не сможет забыть полный ярости взгляд, брошенный на него изможденным узником. Парень машинально снимает верхнюю одежду, слегка забрызганную кровью, и, опершись локтями на стол, пытается что-то придумать. Должен быть другой выход. Он взломает систему безопасности в тюрьме, прокрадется в то крыло, где содержат Уёна, они выберутся и… …и он не умеет взламывать системы безопасности. А ещё он завтра навсегда отсюда уедет. А ещё его некогда любимый человек не согласится за ним последовать, наверняка решит, что это очередная уловка. Ему хочется исчезнуть. Не оставить в мире никакого следа. Не думать о том, о чем думает сейчас, и, наверное, будет думать до последнего вздоха. Ёсан ненавидит себя гораздо больше, чем Уён его. Он слишком слабый. Поддался на глупые провокации, как можно было подумать, что его точно не обманут? Предал собственного друга. Предал собственного парня. Всех кругом предал. Фраза «да как таких земля вообще носит?» наконец становится донельзя понятной. Почему-то всё ещё носит. И отчаянное желание, возникшее в одиночестве в кромешной тьме, на это никак не повлияет. Теперь, когда карманных часов больше нет, время течет по своим законам. Утром его в любом случае позовут, предварительно постучавшись. Он делает то, что делал и прежде, когда внутренний голос услужливо рассказывал о том, что он не заслуживает существовать: лишает себя сна. Пусть голова начинает раскалываться, пусть внутри непрестанный поток мыслей становится все более и более неудержимым и начинает уничтожать его изнутри, пусть продолжают нервно дрожать руки и внезапно заноет ещё свежая рана. Ёсан заслужил. Ему себя не жалко. Есть только одна вещь, которую ему хотелось бы открыть Уёну. Да, он распоследний человек на земле, но хотя бы тогда он не совершил ничего, в чем его можно было бы упрекнуть. Даже, наоборот, помог. И заключенному, наверное, будет чуть легче, узнай он об этом. Факт нисколько не оправдает Ёсана, конечно. Он и не стремится себя оправдать. Нечем. Однако парню прекрасно известно, что никто больше не разрешит ему сказать Уёну хотя бы пару предложений. И записку вряд ли передадут – прочитают и оставят у себя. Даже такую мелочь не выполнить. Он устало закрывает глаза. Уён смог отослать его прочь от себя. А как Ёсану сделать то же самое? Быть наедине с самим собой он не выдерживает. В классических книжках злодей вроде него почти всегда умирает, да? Он проводит рукой по повязке. Место пореза ведь вряд ли успело затянуться так быстро? Ёсан, оглянувшись на дверь, принимается медленно разматывать бинт. В памяти всплывает параграф из школьного учебника по биологии о заражении крови. Но формулировки давным-давно забылись, он помнит только картинки. Чёрт. Придется пойти другим путем. Несколько секунд он колеблется, а затем начинает искать отброшенную коробку с лекарством. «Должно хватить,» – хвалит внутренний голос за сообразительность. Вернее: лишь бы хватило. * * * Начиная с самого утра мальчишки, звонко выкрикивая заголовок статьи на первой полосе газеты, подбегают к хмурым и заспанным прохожим, протягивая свой товар в надежде обменять его на пару монеток. Кто-то не обращает на них внимания, кто-то швыряет медяки чуть ли не на землю и, вырвав из рук недавно отпечатанную газету, теряется в толпе. Всё как всегда. Открываются лавочки и рынок, с шумом проносится невиданное изобретение, которое пару месяцев назад появилось в отдаленном от столицы городке – автомобиль, однако подобные пока встречаются редко. Мужчина, одетый во всё черное, чье лицо наполовину скрыто капюшоном длинного плаща, приближается к одному из «газетчиков» и вежливо просит купить выпуск, чей заголовок его так заинтересовал. «Сын изменщика родины становится героем и многообещающим ловцом, вычислив успешно скрывавшегося человека-птицу». Читая на ходу и продираясь сквозь витиеватый стиль журналиста, накропавшего статью, он с досадой заправляет выбившуюся из-под капюшона красную прядь. Слишком заметный цвет. Надо будет перекраситься, и как можно быстрее. Так его чересчур легко отследить. А ещё подумать о маске – пусть за эти несколько лет он немало изменился, рисковать быть узнанным ему не хотелось.