Часть 1

      Красное солнце исчезало за горизонтом, освещая мраморные колонны прощальными лучами света и заливая пурпурной тенью выложенные камнем дорожки. Пальмы стояли величественно и неподвижно, их срезанными листами медленно омахивали хозяина рабыни.              Отрывая кусочки винограда, прожёвывая, сплёвывая косточки, на ложе расположился богатый житель Эллады. Пурпурный хитон разлился на теле складками, чёрная борода была коротко подстрижена, а усы и вовсе сбриты. Зато брови, густые, орлиные, подчёркивали маленькие глаза.       Весь день палило несчадное солнце, выжигая траву и осущая реки. Головная боль посетила многих жителей учёной страны. Она не разбирала, кто богат, а кто беден, поражая умы равномерным, сильно раздражающим стуком в черепе.       Хозяин устало протёр лысину рукой. Закатил глаза, чувствуя в душе такую же тяжесть, как днём — духота наполнила каждый уголок открытого пространства. Ленивым движением руки мужчина отложил кушанья, кои сразу забрали и унесли рабы.       Повертев указательным пальцем в воздухе, демонстрируя перстень, нахмурился. Морщины поразили его лоб, говоря о секундной задумчивости.       — Приведите ко мне сына седьмого Оливкового древа, коему недавно исполнилось семь лет! — кулаком ударил по ноге, испуская искры из глаз.       Тут же раб, стоявший среди теней колонн, побежал в богатый дом.       Вскоре по твёрдым ступенькам отдалились лёгкие шаги сандалей. Загорелый мальчик со светлыми волосами небрежно поклонился и пробежал к старшему. Коснулся белого хитона, поправляя съехавшую ткань у светлого плеча.       — Ты звал, брат дедушки Маслион? — голубые глаза удивлённо распахнулись, ручки переплялись за спиной.       Вслед, запыхавшись, поспешил безвольник, задержавшись. Было подошёл к хозяину, чтобы о чём-то предупредить, но резко остановился, увидев поднятую руку — прерывать разговор запрещалось.       Брови тяжело опустились, рассматривая белокурое личико крохи.       — Что за манеры! Разве твои сёстры и мать не учили, что младший молчит, пока старший не заговорит? — ворча, грубо отчитал тёмный, прогладив пятернёй бороду.       Уныло мальчик опустил макушку, потупил взгляд. Поводил носком по полу, удивляясь, стыдясь, что он забыл об этом. Ведь и правда: что-то ему говорили, но, ещё не зная наказания и усиленного учения в школе, всё вылетело из головы.       Тихо шмыгнул, уныло растягивая.       — Учили, и матушка учила, и сёстры в гинекее, — маленькое сердечко билось, словно птица в клетке.       Вдруг по ступенькам раздались шаги. Белоснежный строгий хитон, усы, борода словно светились на фоне быстро стемневшего неба. Как у философов, на голове величественно красовался оливковый венок. И руки были отведены за спину: в чём-то прослеживалась схожесть между стоявшем растерянным мальчиком и спокойным мужчиной.       — Неужели ты внука моего обижаешь, брат? — эхом раздался живой благозвучный голос, завершившийся смешком.       Ребёнок радостно поднял голову, улыбнулся. Позабыв о нарекании, бросился, обхватил ноги, до которых нисходила ткань. Старческая ладонь опустилась на макушку, взъерошивая пряди.       — Дедушка Оливкион! — слышалось радостно снизу.       Лицо не сдержало новую улыбку. Поднимая серые глаза, обитые морщинами возле, благородный старик беззлобно поглядел на уже приосанившийся, расправленный по всей длине пурпурный хитон.       Ни один мускул на лице тёмного не дрогнул, язык не пошевелился. Широкая ладонь махнула, жестом показывая слугам уйти: те, в свою очередь, повиновались, низко склонив головы.       Большие голубые глаза с детским удивлением озирались по сторонам, провожая бронзовые спины уходящих. Светлые волосы мягко пригладили, потрепали за плечо.       — Беги к матери и сестрёнкам, я сам с ним поговорю. А как луна взойдёт и звёзды рассыпятся по небу, я покажу тебе кое-что особенное, — мальчонка помолчал пару секунд, раздумывая, прижимаясь к ноге. Получив ещё порцию поглаживаний, нехотя отстранился, медленно кивнул. Не слишком торопясь и сохраняя полуобиженное молчание, вышел.       Когда маленькая фигурка скрылась издали и свидетелей их разговора не было, старик стёр с лица улыбку.       — Уж слишком ты с ним нежен, как с дочерьми, — покачал головой тёмный. — Пусть даже он и слабейший из нашего рода, нужно растить мальчика в строгости. Иначе он никогда не привыкнет к гимназии, не прославит наш род в дальних странствиях и боях.       Оливкион устало закрыл глаза. Завёл руку в ещё не поредевшие волосы, зачёсывая их назад.       — Может, ты и прав. Впрочем, своих дочерей в женские манеры не посвящаешь, они также грубы, как и... Нет. Составим это. Вижу ведь, как в твоих глазах сверкает огонёк. Лучше уж скажи, как дела в Виноградном саду?       — Плохо. Людей переманивают.       — Мы даём им сыновей, стоит только заранее вывесить лавровый венок на двери и помолиться нам, сжигая масло. Чем же они привлекают? — недоумевал, но не давал волю эмоциям седой.       — Едой и богатством, как и всегда. Пусть наш род также велик, как их, но на богатство они не поскупились на сей раз... Их вина дурманят разум богатеям, принося благополучие в дом бедняков.